Ordo Solaris

В церкви всегда было холодно. А мама не держала его ладонь. Руки у неё тоже всегда были холодные. В целом, мама не очень любила выражать привязанность, максимум, что он мог от неё добиться — поджатые в кривой улыбке уголки губ, тихое «молодец», и отведенные вдаль глаза. Каин считал, что она просто сломленная женщина, на долю которой выпало множество невзгод. Вместе с мамой они ходили лишь в церковь, ни о каких кино или зоопарках не приходилось даже мечтать, лишь опустив смиренно голову в пол, шепча молитву, которую он знал наизусть раньше, чем научился читать. Почему-то Каин её опасался, хотя повода и не было. Мама… даже не прикрикивала, и ходила так, будто была лишь пустой оболочкой от себя прежней, её бредовые завывания порой вселяли в душу такой ужас, будто она была настоящим призраком в ночи, а их квартира, холодная и маленькая, и сама была похожа на церковь в своих минималистичных, даже скромных убранствах. И тюрьму вместе с этим. Он жил в одной комнате со своим старшим братом. Авель — единственный, за кого Каин хотел держаться. Он читал Каину библейские мифы по настоянию матери. — «Спустя несколько времени, Каин принес от плодов земли дар Господу, и Авель также принес от первородных стада своего и от тука их. И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел», — его спокойный голос, юношеский, ещё даже не начавший ломаться, тихо, боясь разбудить мать, звучал. — Странно, да? Почему Господь не принял жертву обоих братьев, а только Авеля? Брат порой становился задумчивым, читая ему вслух. Притча о Каиновой печати была его любимой из всех библейских сказаний. Только самого «Каина» он не любил, даже презирал. — Не знаю… — Каин поджал губы, нахмурившись, переняв этот жест от матери. — Ты научишь меня тоже читать? Я хочу быстрее пойти в школу. — В школу хочешь? — его ехидная, почти издевательская ухмылка украсило лицо. Зеленые глаза сверкнули по лисьи, с хитринкой. — Ага-а, я посмотрю, как ты будешь ныть и просить меня помочь с домашкой. Он щелкнул младшего брата по лбу, быстро и больно, отчего голова Каина слегка качнулась назад. — Зато я сам смогу читать! — потерев ушибленное место, мальчик обиженно отвернулся. — И что? — Авель замер, будто прикусив свой несносный язык. Пристально глядя на его лоб, он вдруг прыснул от смеха, выпучив глаза и пытаясь сдержать рвущийся наружу хохот. Каин прижал ладонь ко лбу, тут же ощутив, как болит место в центре, куда брат зарядил ему щелбан. — Ха-ха! — Авель, не выдержав, улыбнулся почти злорадно. — Теперь точно Каин… с печатью на лбу. Он чувствовал странную ответственность за Каина из Библии, будто разделенные между ними имена могли иметь значение на саму судьбу. — Авель? — тихий, меланхоличный голос матери послышался из гостиной, сведя их смешки на ноль. Как бы тихо она ни говорила, братья всегда слышали — в доме не было ни одной двери. Мама говорила, что так Господу легче наблюдать за ними. Авель, вмиг растерявший спесь, перестал хохлиться перед младшим и встал, аккуратно положив Библейские притчи на стол, старый и облупившийся. Тихими шагами он скрылся за косяком, оставив Каина один на один с собой. Бывали дни, когда мать совсем с ним не разговаривала, как правило, длилось это несколько недель, ранней осенью и весной. Она переставала походить на себя в такие моменты, её лицо, что они с братом всегда считали прекрасным, похожим на Деву Марию, становилось злобным, как у беса, волосы трепались, и она вовсе прекращала за собой ухаживать. Мама даже не вставала с постели, лишь бормоча что-то под нос: — Бросил меня… бросил, — она закрыла лицо, громко взвыв. — Бросил! Оставил меня! Авель был в школе в тот день. Обычно за мамой ухаживал только он, как старший, у которого уже хватало сил поднять её ослабевшее тело, хватало хитрости убедить её выпить воды и успокоительное, хватало мудрости не слушать ее бредовые высказывания. Каину Авель строго настрого наказывал не приближаться к матери, пока его нет рядом, и он всегда слушал брата. Ветер за окном был гулким, сильным, гоняя листья по двору, и любимым занятием Каина было весь день наблюдать за сменяющейся погодой. Он переживал, как Авель под таким проливным дождем дойдет домой? — Сынок… Мамин голос, тихий, дрожащий, который перекрикивал даже свист ветра на улице, послышался вновь из её спальни. Он знал, что мама звала не его. Никогда она не называла его сыном, даже по имени Каин не помнит, когда она последний раз его называла, лишь в моменты настоящего просветления и счастья. Только «иди», «сделай», «подай». Ему всегда казалось, что как только он вырастет, научится читать и писать, сможет помогать Авелю по хозяйству, мама и к нему повернется, заметит, похвалит. Сердце замерло, как только он услышал это заветное «сынок». Каин ведь уже взрослый? Он подрос, и теперь на него можно положиться! Теперь он может помочь маме и Авелю, он знает, какое лекарство ей нужно подать, знает, как воду вскипятить, умеет делать чай. — Мама? — Каин подбежал к матери, бледной и осунувшейся. Она лежала с прикрытыми глазами на боку, в муках скорчив брови, пересохшие губы беспрестанно звали: «сынок, ты тут?» — Да, мама, что Вам принести? — маленькими руками он потянулся к её подушке, чуть подоткнув ту под головой. На голове мамы чуть проклевывалась седина, и она, чуть двинувшись, смогла сесть, чтобы Каину было удобнее подвинуть подушку. Его сердце застучало на самую малость волнительнее, быстрее, трепет от того, что теперь он полезен своей семье, обуял с ног до головы, и Каин, позволив себе улыбку, чуть торопливо спросил: — Мама, — высокий голосок вопрошал, пока руки тянулись к маминым сбитым волосам, осторожно убирая их с плеча. — Вам сделать чай? Она кивнула, рвано, причмокивая пересохшими губами. Каин положил свою ладонь на её теплый лоб, сам не зная зачем, ведь иногда, когда ему было плохо, Авель так делал. Жест утешения. Мать внезапно дернулась, будто его ладони были обжигающе горячими, и, еле-еле разлепив глаза, уставилась на него. — Мама? — он почти шептал, говорил так тихо, словно боялся, что если он повысит голос, все, на что он надеялся, разрушится. — Я сейчас… только воду поставлю. Почему-то он замер под её пристальным, немигающим взглядом. У неё были зелено-серые глаза. Самому Каину достался цвет от отца — голубые, небесные. — Ты… — она нахмурилась, проезжая спиной на подушке, приподнявшись. Теперь она нависала над Каином, словно грозовая туча в поле, и глаза её сверкали отнюдь не любовью, и не болезненной дымкой, как бывало при её приступах. Он смотрел на неё с немеющими от ужаса руками, замершими на её лбу. Будто прикрывал печать. — Выйди отсюда! — она оттолкнула его, ударив раскрытой ладонью в грудь. Каин кубарем полетел на пол, со шлепком ударившись копчиком о старый, местами вздувшийся пол, локти заныли от столкновения с поверхностью, но все это ощущалось так притупленно, так далеко от реальности, всё блекло под яростью чужого взгляда. — Ты меня бросил! — её крик отскакивал от стен, звоном вдалбливаясь в уши. — А теперь сюда приходишь, как ни в чем ни бывало?! — Нет, я… просто… — Закрой рот! Тогда мама впервые его ударила. Со всей силы залепила ему по губам, с которых слетали пугливые оправдания. Каин не плакал. Он лишь слушал её слова, смотрел на её лицо, пока рот горел, а кожа вокруг и щеки краснели то ли от стыда, то ли от удара. — Куда делись твои обещания?.. — она встала с кровати, медленно, чуть шатаясь. Тогда Каин впервые ощутил стыд за себя. Хотя мысль в детской голове толком не оформилась, этого и не требовалось. Достаточно было запомнить само ощущение тяжести в груди, желания сбежать и скрыться не для того, чтобы получить капельку одиночества, а чтобы спрятаться от других. Спрятать себя. — Я двоих детей растила одна! — мама не останавливалась, параллельно подходя к нему медленными шагами, словно подкрадываясь. — А ты где был? Я… когда я рожала младшего, где тебя носило? Её голос сбился, когда она упала перед ним на колени. Материнские руки обхватили его плечи и сжали, а он сидел все также хлопая глазами, не в силах ни возразить, ни прервать эту агонию. Её пальцы впились сильнее, отчего тонкая футболка чуть треснула по швам. — Когда Авелю было есть нечего? — мама цедила слова. — Когда у меня вместо молока вода шла?! В тот момент, когда она в бешенстве затрясла его за плечи, в комнату влетел Авель, даже не снявший с плеч куртки и рюкзака, промокший до нитки, в два шага подлетая к ним, рывком отталкивая его ещё дальше. Лишь по одному его взгляду Каин понял, что он в бешенстве: Авель выглядел спокойным, будто замороженным, лишь челюсть ходила. — Я же сказал — не заходи, — он осторожно приподнял мать, повисшую на его плече. — Выйди уже, пожалуйста… Каин встал, чуть споткнувшись, и тихо скрылся за порогом комнаты, глядя, как Авель укладывает маму обратно в постель. Она все не унималась, плача навзрыд, и слышать это с каждой секундой становилось все тяжелее и тяжелее. Под кожей вновь зачервилось отторжение к себе. Это был он? Виновником несчастья был он? В церковь они ходили часто — каждый день после школы. Когда Каин был младше, ему это даже доставляло удовольствие, ведь сидеть весь день в пустой квартире, кожей ощущая чужой взгляд, пустой и бессмысленный, было попросту скучно. Бегать и кричать было нельзя, чтобы не потревожить маму, а читать и писать на тот момент Каин не умел. Затем, в начальных классах это стало похоже на игру. Своеобразную, где он представлял себя героем из апокалипсиса и воображал, что кто-то за ним наблюдает с джойстиком в руках. При маме он стеснялся крутиться и бегать, но когда она вновь отдыхала из-за своего недуга по несколько недель, он даже радовался, страшась показать это старшему брату. В эти несколько недель в году Каин крутился вокруг Авеля всю дорогу, они обменивались шутками, даже прикрикивали друг на друга и смеялись громче обычного. Это были самые лучшие ощущения свободы, когда ты мог бы делать что хочешь, пусть и направляясь туда, куда тебе и не следует. В средней школе же это перешло скорее в… будничность. Как умыться перед сном, как ходить одной и той же дорогой домой, как сделать чай, пока сидишь за учебником или перед едой помыть руки. Ходили они всегда втроем. Матери постепенно становилось легче, и она больше не испытывала острых приступов, в противовес начала пить, тем не менее, не переставая ходить в церковь даже с перегаром. Уважение и даже благоговение, что Каин к ней испытывал, с каждым годом таяло все сильнее, прогрессируя со скоростью глобального потепления. Совершенно же оно пропало когда он впервые заметил. Уже привычно они зашли, направившись омыть пальцы. Авель, словно забывшись, чуть толкнул его плечом, как бы говоря убраться с дороги. Каин, сощурив глаза опасливо, повернулся к нему, увидев лишь хитрые бесовские смешинки в чужих глазах, сам заряжаясь авантюрой, и ткнул Авеля пальцем в бок, отчего тот, выпучив глаза, согнулся, притворно высунув язык и кашляя. Чего он не ожидал, так это того, что мать, словно раненная лосиха, подбежит к ним, одернув руку Каина с такой силой, что та отлетела в стену у кувшина с водой. — Не трогай его, — она говорила тихо, ведь высокие своды церкви подхватывали каждое слово, сказанное высокой интонацией. Вода все еще стекала с пальцев, чуть подмораживая от холодного воздуха. Авель стоял напряженно, непонимающе нахмурившись. Щеки Каина пылали, и он, от разгоряченной крови, возразил: — Это не я начал, — его густые брови опустились вниз, а взгляд, напротив, поднялся, встретив мамин. Мама ненавидела, когда он смотрел ей в глаза. — Мне наплевать, кто начал, — она цедила, выплевывала слова, подходя все ближе и ближе. — Это святыня, и ты не имеешь права здесь беситься. Понял меня? Её глаза вдруг окинули брата, но взгляд совершенно отличался от того, что был секунду назад. Каина он уничтожал, Авеля же мягко окутывал. Тот, казалось, даже не понял, что к чему, лишь начал догадываться, но все же отношение ее елейно ловил, хлопая своими ресницами почти невинно. Всю мессу Каин сидел, от скуки потупив взгляд в колени. Обида жгла сердце, и он направлял её в руки, нервно сжимая потрепанные джинсы, доставшиеся в наследство от Авеля. Украдкой он бросал взгляды на его лицо, полное какой-то неприятной ему, но полной уверенности крошечной улыбки. Каин знал, что за чернота постепенно заполняет его сердце. Когда мама оглаживала голову старшего брата, а ему посылала лишь взгляд, полный не презрения, но скрытого, совсем небрежно, раздражения и странной пустоты в груди будто что-то цвело от ярости. Будто он был уродливой вазой, подаренной тем, кого ты когда-то любил, оттого и глаз не радуется, и выкинуть не можешь. И он себя презирал, до дрожи в душе ненавидел чувствовать к Авелю что-то плохое, стыдился себя за это, желая спрятать, чтобы брат никогда не прознал об этом, не увидел не дай Господь, в его глазах что-то похожее на черноту в его отношении, не заметил его сжатых кулаков. Каин боролся с собой каждый день: уводил от греховных мыслей, молился, а порой, перед сном, слезы сожаления застилали его взор. Он предал брата, предал Господа задолго до того, как очернить свое сердце по-настоящему. Авель учился лучше, но помогал Каину с домашними заданиями. — Да, тут ставь «2x = 14» — брат, небрежно раскинувшись на кровати, чутка криво ткнул пальцем в тетрадь младшего. — Ну? — Что, ну? — Каин, хриплым от усталости голосом, переспросил. Авель цыкнул, закатив глаза, а затем, сцеживая каждое слово, практически по слогам проговорил: — Какой ответ у уравнения? Каин замер, все рассматривая старшего брата. Никогда в жизни он так не обращался к нему, как к ненастному глупцу, и говор его, манера речи, была сейчас в точности, что у матери. Весь мир исчез в тот миг. Каин искренне считал, что никогда Авель не заговорит устами их матери, и всё надеялся оправдать любимого брата. Он устал, весь день помогал с приступами маме, пытался теперь помочь и ему… потупив взгляд, он отвернул голову, не желая смотреть на лицо Авеля, преисполненное презрения. Тот воспринял его молчание совершенно по-другому: — Ты ничего без меня не можешь, — его руки вдруг толкнули Каина в плечо. — Я тебе что, папаша? Уроки с тобой делать… Авель, сжав губы в полоску, скривил лицо, вдруг горько улыбнувшись дрожащими губами. — Ей муж, тебе папаша! — он дернул руками свои отросшие до плеч волосы, согнувшись в одно мгновение в три погибели. Несмотря на то, что плечо Каина ныло от удара, сердце его болело сильнее. — Сука, иногда ненавижу вас обоих… Авель вскочил, выбегая в коридор, и Каин лишь провожал его взглядом, не сумев и слова сказать. Лишь слышал, как брат собирался, надевал куртку под сбитые восклицания матери и оттолкнул ту, убегая из дома. В животе чернело все сильнее, боль с плеча и сердца переходила туда, врастая семечком прямо в кровь и сплетения артерий. То, что Каин хотел с корнем вырвать. Но не сумел. В тот вечер от матери он получил ремнем тридцать три раза. Он уверен, что выбрала она это число отнюдь не случайно. Почему-то мама была уверена, что это Каин настроил брата на побег, не оценив его помощь с домашним заданием. Авеля же, вернувшегося спустя, кажется, час с лишним, она приняла с мягкими радостными объятиями, отогрев чаем и укрыв своим теплым пледом. Каин даже не знал, как тот пахнет… Он бегал от этого черного чувства, день за днем ощущая, как оно становится к нему ближе и ближе, и его молитвы больше не помогали, его отвлечения больше не работали, а слезы горечи и отчаяния постепенно превращались в слезы ненависти и бессилия. Каин ощущал себя на пороге становления кем-то другим, не тем, кем себя хотел бы видеть. Ненависть его поглотила краткосрочно совсем скоро, на день рождения Авеля. Каждый праздник в доме проходил по одному и тому же сценарию: утром в церковь, днем готовка пары скромных блюд по библейским канонам, постных, вечером — семейный ужин. Застолья проходили либо в тишине, либо сопровождаемые молитвой или уроком жизни. Порой говорили тосты поочередно по указке матери. Она всегда поднимала бокал первая. У неё неизменно было вино, которое им испить позволено не было. — Авель, сынок… — она взглянула на него, мягкая улыбка украсила лицо вкупе с алкогольным румянцем. — Тебе уже шестнадцать лет. Она затихла ненадолго, выдыхая. До носа Каина долетел спиртовый запах, и он скорчился едва заметно. Авель не почувствовал, лишь замерев с бокалом чая в руке. Она, тем временем, продолжала. — Многие невзгоды коснулись тебя ещё в совсем юном возрасте, — мама будто вмиг осунулась, гипнотизируя взглядом вино. — И я не всегда была справедлива. Ну по справедливости рассудит Господь… Почему-то она подняла на Каина холодный взгляд, словно что-то осознала. Как только Авель неловко заерзал из-за затекшей руки с бокалом навесу, её снова вернули прежней: — Авель, в твой день рождения я хочу преподнести особый подарок, — мама коротко улыбнулась, встав из-за стола с ухмылкой хитрой и нежной, с какой когда-то брат мог читать ему мифы. Она, от пьянства чуть подпрыгивая как девчонка, подошла к своей сумке, лежащей на прохудившемся диване, и вытащила оттуда маленькую коробочку. Телефон! С оцепенением замерев, Каин наблюдал: — Мам, это?.. — С днем рождения! Будь счастлив, сынок! Авель, с шокированной, но весьма обрадованной на грани с неверием улыбкой взял в руки коробку от телефона, будто слиток золота, взволнованно пытаясь открыть крышку. Каин видел такие модели. Новый и дорогой. Наверное, и памяти на нем много. Сколько ей пришлось копить на этот подарок? Каин насчитывал годы, учитывая их достаток. Сам он все еще ходил со старым и маленьким, с толстыми рамками и двумя кнопками внизу. На телефоне Каина экран был разбит, а заряд держался около трех часов. И всё же… Господь бы одобрил его мысли? Зависть родному брату? Жадность? Авель снял крышку коробочки, которая с мягким и плавным выездом открыла для всех новенький легкий телефон. Брат сверлил его взглядом, а затем достал, повертев и рассматривая со всех сторон восхищенно стреляя глазами маме. — Спасибо! — он подскочил, кидаясь ей на шею, хоть уже и перегнал ростом. Видеть их такими счастливыми… ранило. Пока мама и Авель ворковали, настраивая его новый телефон, Каин ковырял вилкой печеную картошку, лишь украдкой пытаясь разглядеть подарок. При ней он не хотел спрашивать, знал, что не одобрит. Ужин закончился на приятной ноте. Для всех, кроме него. Уже после, когда им было наказано ложиться спать и мать прилично выпила, чуть пошатываясь, Каин подсел на кровать брата, глядя на новую вещь. Телефон неестественно смотрелся в их старых апартаментах, на кровати с колючим покрывалом, что местами покрывалось плешью. В руке Авеля, с засохшими заусенцами на пальцах, шелушащейся грубой коже от домашней работы, телефон смотрелся еще более убого. И братья это знали. — Чего тебе? — Авель в приглушенном свете показался ему угрожающим. Он словно готовился к прыжку, сидя напряженно и скрюченно, а тон его был более, чем груб. — Дай посмотреть, — Каин нетерпеливо протянул руки вперед, пытаясь ухватить подарок. Авель быстро одернул его, убрав телефон себе за спину. — Нет, — прорычал он раздраженно, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Не дам. Слезь с моей кровати. Меж ними будто разверзлась с оглушительным треском огромная трещина. Каин, спустя время, мог понять, что это и было начало конца, начало их братской ненависти друг к другу. Трещина та становилась все больше с тем, как Авель смотрел на него, враждебно, так знакомо, но вместе с тем взгляд этот на родном лице вызывал в нем сомнения. Точно ли это брат перед ним? Мама точно спит?.. — Почему? — голос его прозвучал до смешного жалко. Выпрашивал, унижался. — Я просто посмотрю, дай хоть камеру включу, тебя сфоткаю… — Ты не услышал меня? — Авель, сжав кулаки, заговорил чуть громче. — Я сказал — свали! Дай поспать. В груди снова темным пятном зрел гнев. Каин опускался перед братом за одну возможность посмотреть на подарок. Разве так должно быть? Разве не должен старший брат делиться всем? Разве правильно обижать одного ребенка в угоду другому? Разве Каин не заслужил себе такой вещи? — Да чего ты так взъелся? — Каин нагнулся ближе, не контролируя ни громкость, ни тон своего голоса от раздражения и обиды. — По-хорошему прошу, дай. — Уйди, Каин, — Авель толкнул его в плечо, грубо и сильно, стараясь не просто дать отпор, а задеть, сделать больно. Он смотрел так, будто давно что-то решил, осознал, и тогда Каин впервые понял, что брат больше не на его стороне. Не помня себя от гнева, он перегнулся через Авеля, вырывая из его рук новенький телефон, тут же вскочив с кровати, поднимая тот над головой. — Я уйду вместе с этим, — он сжимал предмет в ладони все сильнее, глядя на сверкающие от ярости глаза Авеля. Тот встал, подойдя так близко, нос к носу стоя с Каином, дышал так загнанно, словно едва себя сдерживал. Практически по слогам, угрожающе тихо, он прошептал: — Отдай. — Отдать? Ты мне не хотел даже дать посмотреть! — Каин, дернувшись, усмехнулся, когда Авель испуганно выпучил глаза. — Что, боишься, что я разобью? А я, может, так и сделаю! Авель замер, долго глядя на его лицо, непроницаемо холодно. Отойдя на два шага, он хмыкнул, злобно и ядовито, засунув руки в карманы, словно в один миг прекратил злиться, ощущая лишь бесконечную усталость от происходящего. — Ты мне всегда завидовал, — сказал он так просто, как факт. Это и было фактом. Неоспоримым преимуществом Авеля. — И мешал, — продолжал он хриплым голосом, глядя исподлобья. — Знаешь, что? Я пытался тебе помогать. Всегда! Даже несмотря на то, что ты не заслуживал такого отношения! — Я заслуживал! — Каин крикнул так громко, что голос сорвался к концу. — Нет, не заслуживал! Ты всегда всё портишь! Да если бы ты не родился, у нас с мамой всё было бы хорошо! Брат не обратил внимание на то, как от гнева вздулись вены на лбу Каина, как одичал его взгляд. Конечно, первой затопила обида — он не выбирал рождаться. Не выбирал все портить. Он ведь просто был. Потом обида перетекла в ярость, чтобы не сойти с ума от ее всеобъемлющей пустоты. — Закрой рот. — А что? — Авель вновь толкнул его. — Ты не замечал, хочешь сказать?! Всегда мешал нам… будь ты хотя бы не завистливым, я бы еще тебя понимал, но ты!.. — Закрой пасть! Телефон, что до этого он держал в руке над головой, со свистом полетел вниз, с размахом руки Каин швырнул его об пол так, что тот подпрыгнул, разломавшись на три части. Авель смотрел не на брата, а на разбитую игрушку. Сзади ему прилетел удар, болючий до слез в глазах. Каин не позволил ни одной из них скатиться по щеке, лишь с извращенным триумфом наблюдая за тем, как Авель ползает на коленях, пытаясь собрать телефон по частям. Он знал, что сзади стоит она, снова с ремнем. На этот раз ему досталось 40 раз. После той ночи между ними незримо изменилось все. Не было больше даже теплого взгляда, направленного в сторону друг друга, не было заботливо заправленной постели, не было совместного выполнения уроков и двух кружек горячего чая на столе. Они и раньше ссорились, но так сильно — никогда. Авель впервые был с ним по-настоящему честен, открыв завесу своих тайных мыслей, что оказались в точности такие же, как и у неё. И по-настоящему страшным оказалось осознание, что все эти заботливые жесты, что он так ценил, бережно хранил в своей памяти, оказались не более, чем притворством, так хорошо отыгранным, что Каин мучился от угрызения совести каждую ночь. За свою ненавистью, что оказалась более чем оправданной. Каин понял, что что-то меняется, когда услышал спор Авеля с матерью. — Зачем? — он говорил тихо, словно боялся, что брат услышит. — Меня-то зачем? — Сынок, так нужно, — её жалостливый тон вызывал желание закрыть уши. — Кому нужно? — Им… — она всхлипнула. Мать плакала? — Им так нужно… это всего лишь на год. Я заберу тебя! Обещаю, сынок, я заберу тебя, просто потерпи. Господь наградит твои старания… — Я понял, — Авель перебил ее на полуслове. — Не продолжай. Каин услышал его приближающиеся к комнате шаги, быстро уткнувшись носом в старенький мобильный. Авель влетел в комнату разъярённым ястребом, быстро и сильно открывая отлетевшие в стенки дверцы шкафа, начав сгребать свои вещи в кучи и валить те на кровать, пока Каин с каким-то бессильным поражением наблюдал за ним. Брат нервно убрал волосы назад дрожащими руками, доставая из шкафа две сумки, одну швыряя в него со словами: — Вставай и собирай вещи. Каин молчал, нахмурившись недоумённо. Она решила выгнать их? — Мама решила, что сдаёт нас в воскресную школу на год. Год. Это слово отозвалось в нём пустотой и неожиданной радостью. Год вдали от этого места, год вдали от этой вечно бухой твари, год! Сердце забилось чуть быстрее, и он, даже не пытаясь скрыть своего восторга, подошёл к шкафу, стоя всё же чуть вдали от распсиховавшегося Авеля, руки которого чуть подрагивали. Он словно боялся какого-то интерната. — Что за воскресная школа? — тихо спросил Каин, несмотря на то, что при обращении к Авелю у него скрипели зубы от глубоко засевшей обиды. Тот замер. Руки прекратили нервно сгребать в охапку шмотьё, и брат обернулся медленно, со взглядом солдата, погрузившегося в воспоминания. — Это школа у пастора Агапе, — Авель сел на колени, пытаясь заторможенными движениями достать из нижних полок своё бельё. Каину это имя не сказало ни о чём, потому он лишь продолжил собирать вещи, спокойно раскладывая не особо вместительный рюкзак на полу, почти с каким-то вдохновением перебирая вещи. Почему-то ему думалось, что в воскресной школе, где служат только церкви и Богу, всё станет спокойнее. Если эти люди готовы были принимать абсолютно чужих детей под своё крыло и заботиться о них, то, должно быть, у них доброе сердце, готовое отдавать любовь безвозмездно. Должно быть… У него только не укладывалось в голове, почему мать отдаёт и Авеля тоже? На следующий день, восьмого января, мама отвезла их за город, к воротам маленькой церквушки при мужском монастыре. Кажется, Авель говорил о воскресной школе… На улице стояла изморозь, покрывшая все поверхности тонким слоем инея, узорно вившегося вдоль стен. Тонкая куртка с прохудившейся подкладкой не согревала, из-за чего Каин, поправив слегка рюкзак за спиной, тянувший плечи вниз, согревал руки дыханием. Дверь от машины хлопнула — мать и Авель вышли, после обсуждения чего-то наедине. Брат выглядел ещё бледнее обычного. Каин слышал, как тот вертелся ночью, наверняка так и не уснул. Мать оглаживала без конца его плечо, стремясь протереть в том дырку, не иначе, пока Авель понуро шёл с поджатыми нервно плечами. К ним, чуть запыхавшись, вышел священник. Каин его знал — он читал молитву в местной церкви. — Вы пришли, — он наклонил голову вбок, мягко улыбнувшись им. Авель чуть попятился, поймав взглядом брата. Мать почему-то снова заплакала, закрыв лицо ладонью, второй всё трепав его плечо. — Ваши сыновья будут здесь в полном порядке, — пастор подошёл к ней, тон был сострадательным и участливым. — Вы можете не переживать. — Да, да, знаю, Господь убережёт их, — мать подняла взгляд на Авеля, мельком осмотрела и Каина. — Я не рассказывала главное ваше условие… Пастор напрягся, улыбка стала будто надломленной, и он, мягко убирая руку матери с плеча Авеля, отодвинул её в сторону, покачав головой. — Я расскажу, — священник взял Авеля за плечи, отчего тот чуть дёрнулся. — Сейчас Иосиф покажет вам комнаты, — он окинул взглядом и Каина, неприлично долго задерживаясь на нём. — Попрощайтесь с матерью. Каин замер неуверенно. Прощаться? Он больше не хотел её видеть. Авель подошёл к ней, аккуратно, почти брезгливо приобнял, закрыв глаза. Его нос чуть дёргался от невыносимой вони перегара, которой разило практически за метр, а мать, выдохнув со скулежом, жалобным и бессильным, вновь вцепилась в него, погладив светлые волосы. Брат отстранился, что-то прошептав на прощание, что Каин так и не смог услышать. Настала его очередь прощаться. Мать подошла к нему, он уверен, лишь из-за того, что священник смотрел на них, не отрываясь, и прижала к себе, скрипнув зубами. Каин стоял недвижимый, и ощущал, как она быстро погладила его по спине, отстранившись, снова смотрела на Авеля. Словно Каин был мешком с мусором, к которому подойти противно. Иосиф, что, видимо, был чуть младше них, на несколько лет, оказался кротким юношей, жившим в монастыре уже пару годов. Он был неразговорчив, и, ведя их по каменным коридорам монастыря, который создавал в Каине ощущение замка после маленькой квартирки без дверей, юркнул в свою комнату, оставляя их с двумя дверьми. Лишь шепнул что-то про то, что они могут выбрать любую понравившуюся из двух комнату. В братьях эти слова будто током отозвались. Неверяще переглянувшись, как бывало в детстве, когда мама притащит с корпоратива газировку, они против воли улыбнулись друг другу. Каин не мог поверить своему счастью — отдельная комната! Не сговариваясь, братья разошлись. С тех пор что-то стало налаживаться. Они могли встать вместе, пройти к душевым, затем получить задания от дьякона по уборке территории, убрать вместе, обмениваясь лишь парой слов и изредка улыбок. В эти моменты сердце замирало от мысли, что всё между ними не сожжено, а каркас моста, что в детстве они встраивали так бережно, осторожно, камень за камнем, ещё цел. И всё же от подобной слабости перед самим собой было стыдно — об него вытирали ноги всё время, но только стоило старшему брату улыбнуться, так он бежал обратно. Каину хотелось сплюнуть на землю от горьких чувств, словно слюна вдруг становилась кровью или ядом. Как-то раз пастор сказал, что они буду учиться игре на инструментах. Авель выбрал скрипку, а Каин фортепиано. Ему повезло, что именно Агапе играл на фортепиано и учил его лично. — Бог был бы сейчас тобою недоволен, — он взял кисть Каина в свою, кожа под глазами собралась гармошкой от улыбки. — Ты должен сделать вид, что держишь «яблочко». Вот так. Он приподнял свою руку, сложенную на манер его слов. — Играй этюд снова, — пастор проговорил своим слабым голоском. Каин начал неуверенно, чуть запинаясь, темп скакал, там где не нужно, и выглядел словно чужая кардиограмма, то быстро, то медленно, и пастор стих, прервав его одним своим движением. Мальчик вмиг потупился, остановившись. — Мальчик мой, — Агапе смотрел немигающим взглядом, а затем встал, поковырявшись в полках. — Скоро приедет наш спонсор. Ты должен играть хорошо. Каин отвернулся, стараясь своим взглядом не выдать гнева. Волна раздражения поднялась внутри. Ради кого он должен? Кому должен? Разве он хотел сюда? Разве хотел сейчас протирать штаны на этом табурете, вместо того, чтобы учиться в школе? — Играй, — голос священника стал холоднее. Из-за двери послышались звуки скрипки. Идеальные ноты, нежные, как утреннее зимнее солнце. Каин заиграл. — Нет! По рукам прилетело плетью, ошпарив пальцы от боли, отчего Каин зашипел, прижав к себе ладонь, на которой краснел красный сед вдоль пальцев. Агапе сидел непринуждённо, словно… здесь это было в порядке вещей. — Ты должен чувствовать мелодию, — он вновь положил руки Каина на инструмент, чуть сжав напоследок. — Ты ведь играешь прежде всего не для себя и не для меня. И не для спонсора, конечно… Агапе оглянул его с ног для головы, чуть облизнув губы. Каина едва не передёрнуло от этого движения. — Ты играешь для Бога, — священник поддался вперёд, глаза сверкали маниакально. — Для нашего Бога. Каин научился играть хорошо. Даже когда они устраивали специальный концерт для спонсора, он играл достойно, в тандеме со скрипкой и церковным хором. Самого его в хор не ставили — голос слишком низкий. В монастыре не было крестов. Не было ликов святых. Не было икон. Значит никому не было суждено стать свидетелем вранья в этих стенах. После концерта для спонсора он направился в туалет, живот крутило от волнения, руки дрожали до сих пор. Каин не привык выступать, он не любил, когда на него направлен лишний нежеланный взгляд, а пред ними в этот раз собралась вся церковная служба, и сам спонсор, конечно. Он был по первому взгляду не намного старше них: чуть проявившиеся морщинки на лбу, ясные голубые глаза, стать в прямой осанке. Его высокая фигура выделялась среди низких стариков и женщин, а тем более среди детей, пришедших на выступление. Спонсор не представился им. Конечно, нет. Они — всего лишь церковные обезьянки, а их роль — развлекать. Агапе смотрел на Каина не отрываясь, иногда его переживания отражались и в лице, когда он в такт музыке качал головой, словно дирижер, по-мученически вздергивая брови, одними губами пропевал Евангелие. Пересекаясь с ним взглядом, неосознанно Каин отводил глаза вниз, к клавишам и своим пальцам, покрытым ожогами и царапинами от удара розгами. Ополоснув лицо водой после концерта, он задумчиво уставился на своё осунувшееся лицо, что приобрело почти зеленый оттенок за те три месяца здесь. Каин внезапно понял, что дома толком и в зеркало не смотрелся, так что и судить о своих изменениях здесь тоже не был волен. Тяжелый вздох покинул лёгкие, Каин не мог заставить себя выйти. Мурашки пробежали от стоявшей в душевой стуже, что всё же пришлось покинуть, чтобы не заставлять надзирателя искать его. В коридоре гулким эхом отпечатывался какой-то шум, тревожный топот ног и обеспокоенные голоса, среди который Каин разобрал старческий дрожащий голос Агапе, затем и Авеля. Он стих, прижавшись к углу, обрамленному серым кирпичом, но из-за эха не мог разобрать ничего, кроме пары фраз: — А… Каин? В душевой был, кажется, — голос его едва проклевывался, тихо-тихо звуча. Это было на Авеля, обычно уверенного и спокойного, совсем не похоже. Шаги гурьбой, как тревожный стук в барабан, ринулись к нему, и Каин едва успел отлететь от угла, прикинувшись, что только вышел, как едва не столкнулся со старшими: священник и дьякон Авраам. Они переглянулись, взгляды были подозрительные донельзя, и говорить первым решил Агапе: — Каин, мальчик мой, — с нажимом, легким, как прикосновение лезвия к горлу, начал священник издалека. — Скажи, как давно ты ушел в душевую. — Около пяти минут назад, святой отец, — Каин нахмурился, чуть отступая и от нервозности сцепив руки. Авраам наклонил голову вперед, сложив ладони вместе, и заговорил тоном таким благочестивым, словно открывал для него врата рая. — Помни, что мы можем врать здесь только ради нашего Бога, — он сделал к нему шаг. — Ты видел чужие часы в душевой? Он замер, в груди что-то защемило от тревоги. Каин замотал головой, бледнея. — Какие часы? — его губы будто в один миг высохли, и он говорит едва слышимо. — С бриллиантом вместо цифры двенадцать, — Агапе смотрел холодно, прямо ему в глаза. — Именные. Сбоку, на циферблате, выгравирована фамилия «Романов» Руки заледенели от нервов, и Каин помотал головой медленно, заторможенно. — Я не видел. В душевой их не было. Он так страшился чужой реакции, что едва не жмурился, будто сейчас, за его словами, пусть и правдивыми, прилетит удар по губам или по пальцам. Каин знал, что чист перед Богом, но отчего на сердце было так неспокойно? — Ты лжешь, — спокойно заявил Авраам. — А Бог не любит лгунов. — Не лгу! — Каин резко отрицал, почти криком, отчего глаза Агапе гневно расширились. Никогда он не видел гнева на лице священника, такого тихого, но безжалостного. — Как ты смеешь повышать голос на дьякона? — озвучил тот мысль, что робко закралась в голове Каина предупреждением перед криком, но которую тот так эмоционально заглушил собственной яростью. Потому он сейчас молчал, лишь отведя глаза в пол. — Выверни карманы, — подхватил Авраам строго. — Живо! Как бы ни хотелось бунтовать и отстаивать себя, Каин, под страхом наказания в виде ударов розгами по пальцам, послушно вывернул карманы белых, тонких штанов. В них, ожидаемо, не было ничего. — Показывай свою комнату, — Агапе, глухо выронив, развернулся к крылу, ведущему в комнаты послушников. Он шел уверенно, даже решительно, так быстро, как никогда, и Каин даже не ожидал такого от человека его возраста. На одном из поворотов он увидел Авеля, бледного, как поганка, даже напуганного, нервно ожидающего у комнат его, брата. Едва они пересеклись взглядами, что-то в Каине переменилось, словно мутное осознание предстоящей беды. Когда Авраам толкнул хлипкую деревянную дверь, то сразу же принялся рыскать по его комнате. Под степенным, ледяным взглядом Агапе служитель мерил шагами комнату, иногда останавливаясь и вглядываясь в каждый её угол, после чего приказал тоном нетерпеливым: — Открывай ящики тумбы, — дьякон подошел к стоящей маленькой гардеробной в виде небольшого комода и постучал по нему. Каин едва не закатил глаза от раздражения, выевшего всю душу. Конечно, он подошел, повинуясь, открывая верхнюю полку, в полной уверенности, что там ничего… нет. — Как я и думал, — покачал головой Агапе, прищурено глядя на него. Даже разочарованно. В его полке, на самом видном месте лежали золотые часы, именные, с бриллиантом на циферблате. В тот момент Каин думал, что мог бы поседеть в один миг, если бы изначально не был светловолосым. Он ощутил, как сердце падает в пятки, затем поднимаясь снова и заходясь в бешеном ритме, пока рот выдавливает жалкие оправдания: — Это… какая-то… — он развернулся к старшим священнослужителям, ощущая, как щипает глаза от обиды. — Я не крал это! Агапе двумя пальцами помассировал точку между глаз. — Каин, мальчик мой, присядь, — он закрыл дверь в комнату, пройдя внутрь. — Я знаю, что это сделал ты. — Это был не я! — Замолчи! Агапе крикнул так громко, что звук этот закончился тихим звоном в ушах. Каин пораженно молчал, видя, что ни одно его оправданье не поможет убедить того, кто изначально верит в извращенную правду. Он лишь ждал наказания, которое, несомненно, последует. Слух его едва улавливал слова Агапе: — Важно ещё то, у кого ты украл, — его голос зашелся, словно у индюка. — У спонсора! На его пожертвования мы все и живем! Мыслями он был не здесь. Он был дома, когда мама впервые подняла на него руку. Он был в церкви, когда Авель впервые отнесся к нему, как к отребью. Он был у входа в монастырь, когда на него ни одна живая душа не обратила своего внимания. — Нет смысла отнекиваться, Бог всё видит. Он видел, как ты вошел в душевую сразу после спонсора и своего брата, а затем мы находим эти часы здесь. Мальчик мой, зачем же ты врешь? Мы ведь предупреждали… Каин поднял глаза, совершенно утратившие блеск, к священнику. — Ты разочаровал меня. Видимо, что-то отразилось на его лице из-за этой фразы. Возможно, неконтролируемое настолько, что он этого даже не ощутил, а возможно, за душу Агапе задело именно его равнодушное лицо, но следующая его фраза выбила весь дух из Каина: — Твое наказание: тридцать три удара плетью по спине. Голой. Сперва он считал. Пока колени ещё чувствовали холодную плитку под собой, а кости больно упирались, ноги затекали страшно. Кожа там наверняка покраснела. Он видел над собой бесстрастный взгляд Агапе, немного отвращения во взгляде дьякона Авраама. В целом, они вели себя до смешного беспристрастно, в отличие от редких послушников, забредавших в холл. Он дал себе клятву не кричать. Хоть язык откусить, но не кричать! Примерно к восьмому удару счет вести Каин перестал. Спина горела так сильно, что невольные стоны, полные и боли, и отвращения к себе, заполнили залу вмиг, и с тех пор его рот будто не в силах закрыться, удар за ударом издавал звуки громче. По спине текло что-то жидкое, горячее, но от поглощающей боли, на которой он был сосредоточен, Каин даже не понял, что это была его собственная кровь из рассеченных кнутом ран. Выдыхая сквозь зубы, сжавшиеся таким плотным строем, что едва не трещали, он вскинул голову, в последний раз за это наказание. Холодный пот стекал по лбу, плечам, спине, мешать дальше с кровью, а сердечный стук едва не оглушал. Взгляд же едва сосредотачивался, бегая по комнате. Мир замер… там, в дверях, бледный, с дрожащими губами и выпученными от ужаса глазами, стоял Авель. Никто не препятствовал тому, чтобы он зашел или вышел и закрыл дверь за собой, оставляя немым надзирателям его на растерзание, но брат стоял, словно застывшая каменная статуя, недвижимо, лишь в щелке двери было видно его лицо. Каин смог взглянуть в его глаза лишь раз, прежде чем снова окунуться в агонию с головой. Дальше он уже помнит смутно. Только над ухом кто-то кричал так надорвано и громко, словно стоя вплотную, саднило горло, заканчивался воздух, переходя в хрип. Это… его крик? Каин помнит обрывками, как его тащили к постели, тусклый свет лампы, стоящей на тумбе, его холодную комнату. Свет от окна, слепящий своей яркостью, и боль, одна лишь боль сопровождала его весь пусть до кровати. И пара послушников, конечно. В тот день Каин четко осознал, что слабым в этом мире не место. Он позволил кому-то себя нагнуть и избить кнутом. Позволил этим тварям слышать его страдания и продолжать, не в силах не то, что на ноги подняться, даже голову поднять он был не в состоянии. Лежа в своей постели сразу после наказания животом вниз, а разбитой спиной наверх, Каин ощущал, как кровь стекает из рваных ран, превращая матрас и постельное белье в кровавое побоище. Он был ничем. Тем, кого можно было избить просто так. Тем, кого даже в божьем доме обвинили во лжи. Тем, на кого косо смотрели. Тем, кто везде чужой. Тем, кого даже собственная мать отвергла. В беспамятство он провалился то ли от того, как обессилел, то ли от тоски, но очнулся от тусклого света фонарика телефона. Кто-то ночью прошел к нему, в руках что-то шебуршало, словно билось о тонкую металлическую стенку. Едва проморгавшись, Каин пытался понять, кто к нему наведывался и в каких целях. Попытавшись приподняться хотя бы на локтях, он, едва не застонав снова от боли, обреченно упал на матрас, чувствуя… отчаяние. Самое настоящее. Он не может даже подняться! Снова позволит над собой измываться! С упертостью он попытался снова, вновь падая, продержавшись на дрожащих руках лишь несколько секунд. — Не вставай, Каин! Твои раны снова откроются… Голос брата. Каин распахнул глаза так широко, как только мог, и попытался разглядеть, действительно ли брат к нему пришел? Рука пыталась найти включатель у лампы, стоящей рядом с кроватью, едва способная поднять собственный вес. — С-свет… — он не узнал собственный голос. Хриплый, звучащий как будто ему по горлу несколько раз прошлись наждачной бумагой. Будто он молчал… днями. — Сейчас, не суетись, — обеспокоено пробормотал Авель, выключая фонарь на телефоне в момент, когда щёлкнула лампа. Каин видел его взгляд, полный ужаса, направленный на спину. Авель пождал губы, разглядывая его пару секунд, а затем отвернулся, зажмурившись. Вновь прогремело что-то металлическое, как упаковки конфет и печений в детстве, и Каин обратил внимание на аптечку в руках брата, видимо, она и звучала в темноте. — Ну… как ты? — Авель смотрел так тоскливо, до того… заботливо. — Болит, да? Сильно? Каин лишь слабо кивнул, чувствуя вновь что-то похожее на самообман. И стыд. Горький, горький стыд от того, что он вновь пляшет под дудку брата. — Да, — его голос дрожал. — Болит. Авель дрожащими руками открыл аптечку, доставая бинты и марлю, средства для дезинфекции, пару мазей. Интересно, он сам это купил, или ему выдали? — Нужно потерпеть, Каин, — сказал он глухо и нерешительно, словно самому себе, пытаясь собраться с духом. Авель наклонился над его спиной близко, с отвращением и ужасом разглядывая раны, а затем словно вынес вердикт с облегченным вздохом. — Неглубокие, спасибо Господи, — он прикрыл глаза, чуть вскинув голову от облегчения, а затем вновь отвернулся к столу, на котором раскинул все принадлежности. — Сейчас, братишка… Неужели? Теперь он братишка. Сколько ещё нужно покалечиться, чтобы стать любимым братом, интересно? Посмертно? Каин ощутил на языке кислый привкус, как если бы вдруг выпил уксус. Слова Авеля его ранили глубже, чем кнут. Следующим мгновением боль его едва не придавила, выбив дух из тела, с коротким резким выдохом Каин зажмурился, ощущая, как брат влажной тряпкой протирает ему спину, убирая запекшуюся кровь. Тут же холод сковал горящую кожу, принося и облегчение, и муки одновременно, из-за чего его едва в дрожь не бросило, пока Авель пытался расправиться со всем как можно быстрее. — Сейчас будет неприятно, — проговорил он тихо, смачивая вату в каком-то растворе. — Нужно продезинфицировать. Каин терпел, сквозь сжатые челюсти и кулаки. Душу ему грело и то, что от него не отвернулся хотя бы один человек. Этого будет достаточно для него, хотя бы один человек, который, несмотря на клеймо вора и лжеца, сможет за ним ухаживать, быть рядом и сносить невзгоды. — Ты сможешь приподняться? Нужно перебинтовать, — жесткие, потертые руки, изнуренные физической работой в монастыре, коснулись его плеча, там, где удары не коснулись кожи. Кажется, впервые за долгое время к нему прикоснулись не для того, чтобы ударить, оттолкнуть, не для того, чтобы унизить или сделать больно, а для того, чтобы утешить. И прикосновение ему подарил человек, который за собой нес столько же боли, сколько и удовлетворения от этого простого действия. Авель приходил к нему каждый день, менял повязки, отрывая прилипшие от крови бинты, обрабатывал раны снова и снова, пока Каин лежал на кровати всё это время. Иногда послушники заходили, приносили ему еду, ставили молча, но взгляды у них были такими красноречивыми, презренными, что весь аппетит отбивало разом. В один из таких вечеров, когда внутренний дворик монастыря засыпало снегом, отчего с окна слегка тянуло сквозняком, Каин, глядя на отражение Авеля в оконном стекле, склонившегося над аптечкой, увидел, что в глазах его застыли слёзы. Брат сдерживал их, не плакал, плечи его не дрожали, тело не дергалось в тоске, он, наоборот, отвернулся, чтобы он точно не увидел его печали, только просчитался с окном. Каину стало дурно. Как-то холодно. Он смог немного приподняться, чтобы посмотреть в окно внимательнее, отчего Авель сразу вскинулся: — Чего там? — Где? — В окне. Что увидел? — Ничего… белка по деревьям скачет. Вон, смотри, бежит. Авель затих, глядя за его пальцем, указывающим на сосну. — Не вижу, — брат забавно прищурился, пристально вглядываясь вдаль. Слезы его уже ушли, то ли он стер их резким движением, то ли просто Каину показалось и вовсе не был Авель печален. Только в душе этот момент всё же поселил смуту, из-за чего Каин начал говорить странные вещи: — Я тебя видел тогда, — Авель непонятливо нахмурился, одним лицом беззвучно спрашивая, о чем это он. — В дверях стоял, не решался зайти. Брат вмиг будто увял, как цветок мирабилиса с восходом солнца. Плечи его сникли, а взгляд вновь стал блестеть сильнее обычного, отчего Каин даже на мгновение пожалел, что сказал это. — Я… — Авель пытался скрыть дрожание своего голоса. — Конечно, я не смог зайти. Ты бы видел себя… Жалкого, кричащего на коленях. Желающего лишь прекращения пытки. Да, это хорошо, что Каин себя не видел. Он чуть подбил подушку, сгребая её руками, подкладывая под головой. Сомнения продолжали терзать душу: — Зачем смотрел? Авель нервно сглотнул, выдохнул громко, неосознанно, и испуганно взглянул на него, словно о чём-то боялся так сильно, что не мог взять себя в руки. Он задышал чуть чаще, то и дело открывал рот, чтобы сказать что-то, и поспешно закрывал. — Я не знаю, — Авель отвернулся, рукой провел по шее сзади, сбивая расчесанные отросшие прилично волосы. — Не спрашивай больше о таком сегодня. — А ухаживаешь за мной почему? — спросил Каин, наблюдая, как брат огорошено оборачивается к нему. — Я думал, ты меня ненавидишь. Он бросил это просто, как факт. Какое-то время ему действительно казалось это фактом, что сложно было принять, учитывая, как в детстве Каин любил брата, действительно любил и находил отдушину в их беседах и чаепитиях, в их совместном выполнении домашнего задания, а когда мама разрешала им погулять ненадолго, мир превращался в сказку. Потому сейчас, когда Авель проявлял столько заботы, столько участия, незримой поддержки, находился рядом, его душа пела, хоть Каин и пытался скрыть это даже от самого себя, отказываясь признать зависимость от старшего. Он нервно выжидал его ответа. Авель же словно мертвеца увидел: побледневшими губами что-то шептал, широко раскрыв глаза. — Нет, не ненавижу, — говорил он тихо, едва разборчиво. — А раньше не ненавидел? — Каин наседал, ощущая, как желанная правда ему открывается. — Нет, ты что, — Авель мотал головой ему в ответ, затем хватая его за плечо. — Я никогда не ненавидел тебя! Просто… Во взгляде его мелькнула тяжелая, тянущая кирпичом на дно вина, а глаза вновь заблестели, и брат, не выдержав, закрыл лицо ладонями, сбивчиво сквозь руки доносился звук его голоса: — Прости, Каин! — он повторял, словно молитву. — Прости! Авель встал со стула резко, едва его не опрокидывая, буквально вылетев из комнаты, оставляя Каина в полнейшем недоумении. Пару раз в неделю ему удалось даже встать и пройтись по комнате. Авель заходил по прежнему каждый день, пока Каин не поправился полностью, пока не смог ходить и даже выполнять небольшие поручения от старших в монастыре, например, подметать двор или подрезать кусты в саду, которые за зиму разрослись обильнее. Порой, переодеваясь, он нащупывал на спине рубцы, которые, словно клеймо, пожизненно превратили этот урок в напоминание о собственной слабости. Порой, когда Авель и Каин, словно неразлучные инь и ян, выполняли работу в саду, одетые в тонкие курточки, он ощущал на себе злобные взгляды послушников. Он был для них грешником, был тем, кто не уважил порядок их дома, врал глядя в глаза. Каин был тем, кого побаивались, относились с пренебрежением и не уважали. Авель же был в их глазах праведником, не отказавшимся от близкого даже в момент его падения. Каин пнул попавшийся под ногой противный ком грязи, мешавший ему встать удобно, и перехватил садовые ножницы, прицеливаясь к ветке с гнилыми сучьями, которую хотел обрезать. Если обрезать сейчас, то летом этот куст даст много ежевики. Авель рядом точно также пыхтел над своей половиной сада, изредка оборачиваясь, чтобы поздороваться с мальчишками, с которыми они проживали в крыле. Если подумать… только у него и Авеля были собственные комнаты. Остальные жили по двое-трое человек. В совершенно другом крыле. Сзади в Каина что-то прилетело, ударив в только зажившую спину, и он, чуть опешив, услышал тяжелый звук падения предмета. Не снежок. Камень. Кто-то кинул в него камень. Он едва не ринулся в сторону убегающего мальчишки, ещё совсем малого, чтобы осознавать все последствия этого действия в сторону ещё не окрепшего, но юноши, только за капюшон, едва успев, его задержал Авель, с дикими глазами глядя в коридор, где скрылся послушник. — Пусти, — спокойно, чуть раздраженно попросил Каин. — Ты видел? — Видел, — Авель покачал головой раздасованно. — Но это совсем ребенок, если ты его ударишь… — То что? — он грубо перебил на середине фразы. — Здесь всех детей бьют. Пусть старшие по званию, но бьют. Какая разница, я его ударю, или он получит розгами по пальцам? Авель пораженно замолчал, глядя на него ошалело, словно из его рта вылетела тысяча проклятий в его адрес. — Тогда ты в их глазах падешь еще ниже, и они точно удостоверятся в том, что ты… — на середине фразы брат затих, неуверенно поднимая глаза. — Каин, я знаю, ты не вор. Не опускайся до этого. — Я не вор, да, — в ответ он лишь обреченно закрыл глаза, помолчав с минуту. — Но что для них это меняет? Они уверены, что я украл. Что я соврал. Как бы я ни оправдывался, их не переубедить. Он сжал кулаки, развернувшись в сторону коридора. — Но я больше не позволю никому так обращаться со мной, — обернувшись на Авеля, перепуганного и дерганого, он рявкнул. — Никому! Если он кинул камень один, и я спущу ему это с рук, значит завтра таких придут уже трое. — Стой! — Авель нагнал его, задерживая за плечо. — Пойдем, переговорим. У тебя в комнате. Уже в комнате, в которую они прошли в полной тишине, нервно замявшись и сцепив руки, Авель предложил: — Присядь, братишка, — он смотрел неуверенно, то и дело отводя взгляд и пуская его по всей комнате. — Пожалуйста. Каин прищурился подозрительно, чуть шатаясь от злости, что не отпустила его ещё с сада, плюхнулся на кровать, выжидающе глядя на брата. — Ну? Он был уверен, что Авель притащил его просто за тем, чтобы Каин не отлупил этого мальчишку. — Я знаю, кто взял часы. Каин встрепенулся, волна невиданного до этого трепета поднялась в животе, с тревогой заставляя его озвучить свои мысли: — Что? Почему ты раньше не сказал? — он хотел заваливать его и дальше вопросами, как остановился, наткнувшись на разбитый, бледный вид брата. Авель вскинул руку, сам присаживаясь на стул. Так они провели несколько недель ранее, Авель — на стуле, Каин — на кровати. — Это я, — глухо вырвалось. — Я взял их. Авель смотрел на него не отрываясь, испуганно, словно Каин стоит перед ним с ножом. Руки его цеплялись за край стола, пальцы побелели от напряжения. А внутри Каина что-то встало на место. Он вдруг понял слёзы брата, понял его заботливые руки, его слова о прощении. Он всё понял, кроме поступка Авеля изначально. Пустота разверзлась стремительно, и он просто смотрел на брата, словно пытаясь найти в его лице что-то, что могло бы вернуть время вспять, заставить его сказать, что это была шутка, и сейчас он скажет имя настоящего виновника. — Я просто испугался, — Авель сглотнул, восприняв молчание Каина как стимул продолжать, оправдываться. — Пошел в душевую, увидел там часы, взял, хотел вернуть, а потом услышал, что их пошли искать. Я… мне бы не поверили! Он говорил сбивчиво, слова скакали, то громко, то тихо, словно он и сам не контролировал себя. — Я… не знал, что тебя накажут. Так сильно. Авель отвел глаза в пол, свесив голову. Он рвано вздохнул пару раз, словно собираясь с силами, и продолжал. — Когда я услышал, что ты получил наказание, то пошел посмотреть, — Авель застыл, словно восковая фигура, медленно поднимая на него глаза. — И я… Прости меня. Прошу, прости. Каин лишь смотрел молча, ощущая себя обмакнутым стократно, словно пошел на сделку с дьяволом, вновь связавшись с братом душой. Он лишь разлепил засохшие губы, спокойно спрашивая: — Как часы оказались в моей комнате? Брат дернулся, как от удара, поджав рот, прикрыв глаза ладонью, избегая его взгляда. Он не ответил, продолжая молчать. — Ты же видел все, — Каин говорил безжизненно, спокойно. — Видел, как я получил за тебя. И молчал. — Я видел, — Авель дрожащим голосом, наконец, ответил, отняв ладонь от лица. Снова плакал, его глаза слезились. — И я мучился! — он встал, подойдя к кровати, посмотрел так проникновенно, пока слеза, так и не сдержавшись на реснице, скатилась вниз. — Я не мог спать, не ел, только об этом и думал. Авель был бледен, протянув к его плечу ладонь, осел на колени у кровати, и Каин верил в это. Верил, что брат мучился от угрызений совести, верил, что тот не хотел для него такой участи. Только черная злоба уже медленно расползалась вместо того пустынного и выжженного пространства души. — Ты мучился? — Каин откинул его руку злобно, импульсивно, даже не успев подумать. В глазах брата мелькнуло то, что когда-то могло мелькнуть и у него, когда Авель толкнул его впервые. Когда не дал посмотреть подарок, когда улыбался маминым словам. А в душе все больше и больше растекалось по всем углам злорадство, гадкое удовлетворение. — Даже не смей просить у меня прощения. — Каин, я раскаиваюсь! — Авель почти кричал, взяв его правую ладонь в две свои руки. — Я не думал, что тебя будут бить! Просто не сказал, и всё пошло… само. — Мне все равно, что ты раскаиваешься! Его крик вышел злобным, грубым и почти животным, живот болел от того, как громко он звучал. Авель разжал пальцы, глядя так, будто это его избили. — Зачем ты ходил ко мне эти три недели ухаживать? Вину загладить? — слова лились из него искренно, потоком непрерывным, как ручей. — А перед кем? Передо мной или перед собой ты хотел загладить вину, а, братишка? Ты всё видел, и стоял молча, а потом приходил ко мне, как ни в чём ни бывало, менял повязки, улыбался мне, кормил. И кому от этого легче? Голос сорвался от горечи под конец его тирады, пока к злобе яркой звездой примешалась и печаль, отчего Каина едва не трясло. Он вновь обманулся, вновь позволил поставить себя на колени, но Каину было горько не от этого. — Но я не хотел этого, — Авель поджал тонкие губы, его пальцы, слабо держащиеся за ладонь брата, дрожали. — Ты ничего не сказал им, значит хотел. Каин отпихнул брата, вновь вырывая ладонь из хватки. Он собственноручно провел между ними незримую линию. Если раньше он мог сказать, что не желал видеть, говорить или даже знать Авеля, то теперь он ненавидел, пылко и очень глубоко. Каину не хотелось ходить на уроки благочестия для провинившихся послушников, ведь туда должен был ходить брат. Ему не хотелось ежедневно выслушивать шепотки в свою сторону, ведь их должен был выслушивать брат. Ему не хотелось ловить на себе полные разочарования взгляды Агапе, ведь всё это должно было достаться Авелю. Он действительно стал библейским Каином, с печатью отверженного. Потому он решил, что ему достанется, пусть и с его, Каина, помощью. Он резал его вещи, чтобы Авель опаздывал на мессы. Он рвал его книги, чтобы брат не мог прочитать на уроках нужные фрагменты. Он сталкивал его лбами с другими послушниками, отчего Авеля невзлюбили старшие. И Каин хотел, чтобы Авель ненавидел его в ответ, и когда замечал в чужих глазах восстающий из пепла былых дней гнев, он радовался. Так сильно болела его душа, что он сам постепенно превращался в того, кому эта печать на лбу была необходима. В монастыре вскоре все обходили его стороной, словно беса. Только его методы не работали, Авеля вновь любили все вокруг, от птиц до священников, он «вернул» спонсору часы, отчего его возвели едва ли не на пьедестал. Оттого он особенно внимательно относился к Агапе и Авелю, оттого, когда священник позвал брата вдруг посреди мессы за ним, Каин не мог не последовать. Они скрылись за толстыми дверьми кабинета, в котором Каина обучали музыке, где стояло родное, окропленное стертой послушниками каплями крови фортепиано, где лежали беспокойно на крышке розги. В тихом коридоре не нужно было много ума, чтобы сесть под дверью и подслушать. Нужно было много терпения после, чтобы не выбить дверь после, от восторга и горящего гневом сердца. «Я долго думал, Авель, кому я поручу эту роль. Я готовил тебя с малых лет. Я знаю, ты способен выдержать эту ношу… но я выбрал не тебя. Я выбрал твоего брата. Каин… ты же знаешь, он подходит. Твоя душа велика для этого. Ты умен и послушен, добр, а мне нужен человек решительный. Ты отправишься к матери через неделю. Готовься» «А Каин?» За дверью была звенящая тишина, пауза. Голос брата послышался вновь: «Он справится?» «А Каин… останется здесь» Руки вцепились в каменный угол прохода, воздух вокруг будто застыл единой глыбой, не давая и шевельнуться, пока брат и священник вели остальные разговоры. Сомнения всколыхнули его душу, сердце забилось чаще от мысли, что Агапе отверг Авеля в его пользу, но вместе с этим душило осознание, что брат был посвящен в какую-то тайну с самых малых лет, пока Каин жил, утопая в бессилии. Авелю подарили смысл, цель, в отличие от брата, ему готовили что-то, для чего не выбрали. Спустя три дня, после занятия по изучению истории Агапе плавно подошел к нему, положив ладонь на парту. Так он обычно показывал послушникам, что стоит задержаться. Каин все ещё млел под его холодным взглядом, небрежно завернутым занавесью благочестия и милосердия. Вздрагивал, если священник вдруг обращался к нему. Один за другим мальчишки покидали стены кабинета, лишь изредка кидая на них взгляды. Когда дверь с хлопком закрылась за последним учеником, Агапе тихо прокашлялся. — Ты заметил, Каин, — имя его мягко сорвалось с губ, когда ледяные глаза Агапе столкнулись с его синевой. — Что тебя здесь боятся? В ушах зазвенело от тревоги. Конечно, он заметил. Каин покачал головой отрицательно, чуть резко, пальцами сжал ручку, которую не успел убрать. Священник лишь улыбнулся шире, будто находил это забавным, на что он напрягся всем телом, нога начала подскакивать. — Не заметил? — его мягкая улыбка оставалась прежней, с морщинками в уголках глаз. — Странно… я вот — да. Дыхание участилось. Он боялся нового наказания. — Послушники сказали мне, что считают тебя жестоким. Каин замер, пока Агапе стоял над его душой, глядя в глаза. Сглотнул нервно, отвел взгляд и пожал плечами рвано. — Не знал. — А сам ты жестоким себя считаешь? — Нет. Голос Каина звучал ровно, глухо. Спокойно. Только сам себя он сейчас ощущал так, словно попал в снежную бурю, в самый её эпицентр, и едва не дернулся, когда Агапе вдруг засмеялся. — Ты прав, да… — он покачал головой. — Они тебя настоящего не знают. Ты не жесток, ты справедлив. После этой фразы шрамы на спине заныли снова, но так, будто затягиваются вновь. Пораженно вскинув голову, он уставился на старшего, не поверив ушам. Он не будет его ругать? — Да, а ты думал? — подшутил он вежливо. — Я, конечно, вспылил тогда, с кнутом… это непростительно. Агапе затих, отвернувшись в окно, а затем причмокивая губами по-старчески, выдохнул. На улице едва слышно чирикали редкие зимние птицы, подъедая из кормушки, что Каин для них вырезал из бутылки, повесив под кабинетом на дерево. Возникшая тишина давила на плечи. — Я хотел тебя попросить кое о чём. Каин кинул на того взгляд, Агапе все ещё смотрел в окно. Напряженно и вдумчиво. — У нас сейчас не хватает рук, — старик вздохнул. — Не мог бы ты в следующий раз после занятия остаться и переписать ноты в тетрадь? Для пары этюдов. Ты же хорошо сольфеджио знаешь. Он кивнул даже не осознавая этого действия, затем открыв рот и прохрипев: — Помогу. Сам он тогда даже и не осознавал, зачем понадобился Агапе на самом деле, однако просьба священника его практически окрылила, и ходил он воодушевленный, действительно ждал занятие по фортепиано, хотя порой раньше даже боялся и пытался прогулять. Конечно, и угрюмый вид Авеля доставлял ему особое удовольствие. Каин не горел желанием попасть обратно, домой, и не понимал, почему Авель ходит подавленный и злой. Мать с него сдувала пылинки, а ненавистного брата больше не будет. Что же не так? С каждым днем до отъезда он выглядел хуже и хуже, тени под глазами росли, а общий вид осунулся, словно он постарел за три ночи на десять лет. И все же когда Авель, запаковав немногочисленные вещи, уже вынес их за порог монастыря, Каин не вышел к нему. Что-то тянуло его, увидеть брата, возможно, в последний раз в жизни, заглянуть в ясные зеленые глаза, может, разглядеть там любовь или даже искреннее раскаяние, только он уже все затоптал. Каин прикрывал ненавистью свой страх, свой ужас перед тем, чтобы простить брата или нежеланием делать этого, несмотря на всё, ведь то, к чему прикасался Авель, от Каина тут же убегало безвозвратно, сколько бы он за этим ни гнался. После обеда в этот день он монотонно переносил строки из нотной распечатки в тетрадь, которую дал ему Агапе, разлинованную вручную каким-то послушником. Этот этюд он в жизни не видел, хотя Каину нравилось изучать классику. — Кто написал его? — спросил он тихо, почти застенчиво, боясь потревожить старого священника, что отдыхал в кресле с дымящейся кружкой чая рядом, прикрыв глаза. — Мой старый друг, — Агапе улыбнулся мечтательно, чуть оттолкнулся носками от земли, чтобы снова покачаться. — Уже прикинул в голове его звучание? — Да. Каин, конечно, в его компании чувствовал неловкость, не знал, куда деть себя, оттого не отрывался от нот. — Молодец, так немногие умеют. Нравится? — Да, неплохо… — он кивнул, прикусив кончик ручки. — А если я скажу, что этот человек был убийцей, ты бы изменил свое мнение? Каин затих, нахмурившись, и вскинул глаза, глядя исподлобья на Агапе. Тот, конечно, внимательно его разглядывал, вновь выкрутив эмоции на минимум, лишь хищность оставалась в его прищуре. — Нет, — кратко заключил Каин, получив в ответ задумчивый кивок. — Я думаю, саму музыку это не изменит. — Я тоже так думаю. А твой брат сказал мне по-другому, — сказал он ослабевшим голосом и прихлебнул между делом чай. — Вы очень разные. Каин сжал челюсти и смолчал. Вряд ли эта колкость была намеренной. — Теперь, когда он уехал, ты один, — продолжил Агапе безжалостно. — Значит, должен научиться справляться без старшего. Но это не плохо, что ты один, наоборот, значит ты сможешь всё сам, без посторонних. Он вновь улыбнулся по-доброму, словно родному внуку, но слова его отчего-то звучали как предостережение. — Каин, — вдруг серьезно прозвучал его голос. — Твоя проблема в том, что ты до сих пор смотришь на старшего брата. Он черкнул в нотной тетради, хмуро уставившись на скрипичный ключ в начале строки. Взгляд на Агапе поднимать не хотел. Знал, что не выдержит. — А этого делать не нужно, — Агапе вдруг поднялся с кресла, медленно пройдя к нему. Его тяжелая для старца рука легла на плечо Каину, пока сам священник смотрел в окно. — Ты — не Авель. И никогда им не был и не будешь. Отчего-то это чувствуют все, кто имел возможность вас обоих знать… Каин сглотнул, едва переборов желание скинуть с плеча эту ненавистную руку, что дарила нежеланное прикосновение, но он почему-то терпел сквозь короткие выдохи через зубы. Ощущая себя так, будто он снова наказан, Каин медленно и вдумчиво кивнул, мыслями уносясь далеко. Неужели без брата он ничего не стоит? Неужели без Авеля Каин никому не интересен? — В чем разница? Вопрос вырвался против воли, и он едва не прикусил себе язык от страха за свои тайны. Сколько раз ни убеждался, что доверять свою душу нельзя никому, всё равно жажда узнать прежде всего себя его сражала раз за разом. Агапе усмехнулся, прищурившись, не отрывался от окна. — Он слишком милосерден, а это… не панацея. Эти слова вызвали внутри волну противоречий. Вот как окружающие видят Авеля. Милосердным. — А ты не такой, — Агапе покачал головой коротко. — Но это не плохо, не подумай. Это твое главное достоинство. — И чем же это достоинство? — его тон чуть сорвался, выказывая раздражение. Каин замер, ожидая удара за свой наглый тон. Но удара не последовало. Агапе лишь смотрел, с каким-то недовольством, но касающимся Каина косвенно, оно было будто направленно внутрь самого себя, внутрь священника. — В том, что выживает не добрейший, а сильнейший. После этих слов в нём что-то переменилось. Каин словно осознал свою ценность, ходил гордый собой, с высоко поднятым подбородком, ощущая лишь всё большее превосходство над остальными, когда послушники шарахались от него, как от огня. Одиночество больше не было ему в тягость. В конце концов, он каждый день приходил к Агапе на беседы. А священник, с тех пор, как Авель уехал, много внимания уделял Каину, порой даже слишком. В остальном же жизнь его не изменилась. Всё те же ранние подъемы, работа в саду, уборка в главном зале, помощь Агапе, стирка вещей. Его больше не смели задирать. То ли влияло общение со священником, то ли сам он вырос. Каин замечал, что за эти шесть месяцев окреп от физического труда, да и он был чуть старше мальчишек здесь. Разительные перемены произошли чуть позже. Где-то с месяц он жил один, без брата. Жил полной грудью, наслаждаясь, в мире с самим собой. Играл на концертах для спонсора, писал свою музыку под руководством священника, даже тренировался читать мессы. Каин думал, что сможет посвятить себя служению. Однажды он проснулся, обыденно в пять утра, открыл полку, чтобы взять чистые вещи, и не обнаружил там ровным счетом ничего. Полка была пуста, а вещи его делись черт знает куда. Коротко ругнувшись, Каин почти бегом спустился вниз в одной пижаме, ощущая, как стужа ранней весны сковывает его. Бельевая веревка во дворе была перетянула от одной стены к другой, и Каин подлетел к своим вещам, ощупывая — мокрые. Свет в окнах начинал потихоньку загораться. Он знал, что все послушники уже должны быть на ногах, по пути к душевой. Отчего-то на душе было ледяное спокойствие, хоть его вновь лишили последнего, пытаясь то ли унизить, то ли показать, что он не является авторитетом. Что его не боятся. Что могут вытирать ноги об него, как и прежде, и никакой священник им не помеха. Каин решительно свернул к послушникам, стоящем на углу у душевой, и те чуть шугнулись, заметив его быстрый шаг, переглянулись и едва заметно попятились обратно, к комнатам. Каин прищурился: что-то знали. — Кто мои вещи взял? — перейдя к делу, спросил он сразу же, громко и на весь коридор. Они молчали, все ещё глядя друг на друга, потом на Каина, а затем и вовсе отведя взгляды. — Ещё раз спрашиваю, — терпение его начинало таять, злость изнутри просачивалась в голос. Мальчишки заметно напряглись, даже чуть ближе друг к другу встав. И всё ещё молчали, упёрто и даже гордо, правда не нашли смелости посмотреть в его глаза. Даже не хватило ума притвориться, словно не знают, о чём речь. Каину внезапно будто стало плохо: заболел живот фантомно, в середине, потемнело в глазах, а виски будто сжали со всей силы, — он, словно управляемый кем-то, толкнул одного из них к стене, отчего голова мальчишки отлетела туда же по инерции, и он выдохнул, зажмурившись от боли. Рукой Каин придавливал того к поверхности, удерживая, пока его друг верещал: — Ты больной?! — он сперва протянул руки к нему, будто хотел сжать запястье, но встретившись с Каином взглядом, заметно оробел. — У Иосифа вещи твои, пусти его уже! Перед взглядом всё ещё стояла пелена. Иосиф, он его помнит, и комнату тоже его помнит. Оставалось только надеяться, что вещи его не изорванные. Пребывая в беспамятстве Каин отпустил мальчиков почти сразу же, для убедительности лишь кинув пару взглядов, прежде чем они убежали, надеясь, что этого хватит, чтобы послушники не стучали на него. Через две минуты он уже стучал в чужую дверь, громко и требовательно. Будь его воля, если бы шум не привлёк чужое внимание, он бы уже её выбил. Иосиф открыл дверь заспанный и взъерошенный, как сова, и только продрав глаза и наткнувшись на его пышущее гневом лицо, он едва не захлопнул её прямо перед носом у Каина, однако тот вовремя схватил дверь, резко дернув на себя. Иосифа в комнату он буквально вдавил собой же, протаранив, отчего тот споткнулся, упав. — Доставай. Голос Каина был ледяным, сосредоточенным, да и выглядел он не то, чтобы взбешенным или взволнованным. Он контролировал себя от кончиков пальцев до макушки, тело подчинялось ему безупречно, но разум был в аварийном состоянии. Словно его отключили, оставив лишь одни движения и гнев, поглощающий и черный. — Хотя знаешь… — он ухмыльнулся злорадно, решительно шагнув к Иосифу и замахнулся ногой. — Полежи пока. Вещи я найду сам. Со всей силы зарядив ногой по чужому животу, Каин выбил из него воздух и услышал, как Иосиф хрипит от боли. Ему стало хорошо на душе, и захотелось отыграться ещё больше, показать обидчику что бывает, когда замахиваешься на него. Поэтому Каин присел возле него, схватив за волосы и поднимая к себе голову. — Где искать? — В полк-ке, — задыхаясь от удара пробормотал Иосиф. Если бы не его взгляд, полный ненависти, презрения, Каин, может оставил бы его в покое, взяв вещи и ушел. Только это так зацепилось за сознание, что захотелось выбить из этого наглеца всю дурь. — Что ты так смотришь? — ухмылка Каина растаяла. — Украл у меня одежду, заставил в пижаме щеголять, а теперь я плохой? В глазах Иосифа ничего не изменилась. Прежняя ярость, прежнее презрение и ни капли сомнения. Каин прищурился, хищно и злобно, ощущая, как последние капли самоконтроля утекают сквозь пальцы. — Скажи что-то в свое оправдание, — голос его был все более раздраженным, пока рука сжала чужие волосы сильнее, вызвав у Иосифа шипение. — Ты этих вещей даже не заслужил, — послушник ответил ему уверенно. — Богохульник. Каин услышал звон в ушах, пару секунд молча глядя в лицо напротив. — Повтори. Иосиф злобно сплюнул кровь со слюной на пол, злобно процедив: — Подхалим и богохульник. Дверь внезапно отворилась, отлетев в стенку от грубости. — Вон он! Голоса мальчишек, которых он, видимо по ошибке, отпустил утром. Каин сидел в неоднозначном положении, держа голову Иосифа за волосы, пока тот едва не покраснел от боли. В дверях стоял Агапе, а мальчишки испуганно мялись сзади, но сердце всё же билось спокойно. Он уже прошел свое худшее наказание, и отчего-то когда священник стал к нему ближе, у Каина закрадывались сомнения на счёт них. И всё же разочаровывать его было страшно, до одури, и рука на чужих кудрях словно занемела, отчего Каин отпустил Иосифа, вставая и выравниваясь с Агапе. Тот неотрывно следил на Каином. Взгляд его был таким пустым, нечитаемым, что ладони вспотели от нервного ожидания вердикта. — Что стряслось? — наконец послышался его спокойный голос. Каин молчал, просто стоял и смотрел в его глаза, пытаясь понять реакцию, пытаясь понять, что ему говорить. Взгляд Агапе блестел. Ему даже показалось, что восторженно. — Каин ворвался ко мне и стал бить, — наконец подал голос Иосиф. — Просто так? — Агапе чуть прищурился, покачав головой. Каин лишь молча прошел к полкам, открыл ту и одним движением вытащил все свои вещи, вытягивая руку перед Агапе. — Это моя одежда. Он стащил её ночью. Священник молчал, стоя с руками за спиной, и разочарованно покачал головой. Затем поджал губы, и сказал: — За воровство у нас наказывают жестоко, Иосиф, — его тяжелый взгляд вдруг перескочил на Каина. — А ты… пойдём со мной. Ладони вдруг задрожали, и он сжал кулаки, лишь бы не выдать своего страха перед… чем? Каин поплелся за Агапе, всё ещё держа свои вещи под боком, и вдруг вся пелена гнева сменилась ужасом, подлинным ужасом. Это был страх не перед болью и наказанием, не перед кнутом. То был страх разочаровать кого-то. Пасть перед чужими взглядами ещё ниже, стать ещё слабее, ещё более одиноким, серым волком, бродящим в городе среди высоток и людей. Да, это дрожала его волчья сущность, стайная, желающая общества, как воздуха, и когда он осознал, что последний человек, который разговаривает здесь с ним, как с нормальным, может отвернуться, он испугался. Каин думал, что любит одиночество, что научился с ним жить, справляться, даже наслаждаться им, но это был лишь очередной самообман. Агапе пригласил его в кабинет, где они обычно пили чай и рассуждали о жизни. Он лишь сел, туда же, куда и всегда, не проронив ни слова, уже готовясь к отшельничеству. Душевному, конечно. Священник прочистил горло: — Кхм, — он чуть постучал по груди. — Зачем ты избил мальчика? — Хотел проучить, — тихо обронил он, ощущая оставшуюся на языке горечь после этой фразы и последующей тишины. Агапе чуть улыбнулся, кивнув понятливо. — Я не буду наказывать тебя, Каин, не бойся. Юноша недоверчиво поднял взгляд, чуть скептично нахмурившись. Как это?.. — А Иосифа накажу. Всё же он начал это первым, — Агапе, заметив его полный недоумения взгляд, поспешил объясниться. — Но ты не думай, что я с рук тебе спущу это. Хотел поручить тебе работу. Всяко полезнее розги будет, они на тебя уж давно не действуют. Каин не верил ушам. — Вы не злитесь на меня? — он осторожно оставил вещи на табурет рядом, и выпрямился, слушая низкий смех старика. — Не злюсь, — Агапе с пыхтением осел в любимое кресло. — Понимаешь, Каин… не всегда порядок можно навести с добром. Не получается так. Иногда нужна твердая рука. Он чуть помолчал, опираясь на подлокотники, и кивнул сам себе, пока Каин не решался и слово сказать. Он боялся, что священник передумает. — Да… в последнее время у нас беспорядок, — сказал священник тихо, а затем устремил на него взгляд вновь хитрый, проверяющий. — Я тебя об этом и хотел попросить, по правде. Чтобы ты мне докладывал о нарушениях. Справишься? — Нарушениях? — Каин опустил подбородок, пытаясь понять, к чему ведет старик. — А как мне их фиксировать? — Я тебе доверяю, — Агапе заявил. — Ты бы не стал врать. Так ведь? Каин лишь кивнул. Ему доверяют. Его признают. Его выделяют. Это все, о чем он мог только мечтать в родном доме. Последующие недели прошли обыденно. Конечно, новая роль надзирателя ещё больше отдалила его от остальных мальчишек, от Иосифа, который завидя его, едва не плевался, от послушников, что дружили с братом, и от обычной, мирной жизни. Теперь он ходил, смотря в оба, следил за всеми как следователь, и им же себя ощущал. Едва кто-то опаздывал на завтрак — доносил, едва бранился — стучал, едва затевал драку или даже начинал спорить — все текло в кабинет Агапе. Каин полагал, что так заслужит его расположение. Отчасти, конечно он и был прав, только с каждым днем в зеркало становилось смотреться все невыносимее. Он не осознавал, что от него не осталось ничего, кроме унизительного желания получить хоть каплю внимания от человека, которого он уважал. Лишь смотрел на свое отражение с тошнотой, ощущая себя отчего-то безвольной куклой, марионеткой, и не понимал, почему. Только послушно исполнял то, о чём просили. Однажды он в очередной раз донес на послушника за опоздание к завтраку. У Агапе решение было простым — оставшийся день мальчик проводил по обыкновению без еды, чтобы к следующему утру точно появиться вовремя. Конечно, если первое время он испытывал угрызения совести, то по истечении времени его это мучить перестало. Той ночью он встал справить нужду. В позднем часу время в школе становилось тягучим, как мёд, отчего было ощущение чего-то магического в воздухе. Ночи становились всё теплее и теплее, отчего запахивать рубаху даже смысла не было. Его шаги в коридоре звучали гулко и громко, и Каин бы даже не думал прислушиваться, пока не спустился на этаж ниже, там, где находилась нужная ему комната. В кухне едва видимо горел свет, судя по его белизне, то был обычный фонарик телефона. Каин подкрадывался практически на цыпочках, интерес пересиливал естественное желание, за которым он и встал. В комнате не шумели, вели себя предельно осторожно, будто и в самом деле мыши, лишь было слышно, как тихо кто-то двигал кастрюли на столе и пытался не стучать ложкой. За холодную ручку двери Каин схватился очень медленно, проворачивая ту совершенно бесшумно, чтобы затем резко открыть дверь. На табурете сидел совсем мальчишка, лет восьми, ложкой выгребая пюре из большой кастрюли. Точнее как, выгребая… он испуганно застыл, когда Каин раскрыл перед ним дверь, и его зловещий силуэт застыл посреди проёма, с поднесенной ко рту едой. Ему словно ткнули в живот со всей силы. Каин опешил, точно также как и мальчик, замер, и они уставились один на другого в полной темноте, рассекаемой лишь тусклым светом фонарика. На глазах мальчика внезапно заблестели слезы, и он обреченно отставил ложку в сторону. Стыдливо свесил голову, но молчал. — Я тебя не помню, — Каин начал шепотом. — Недавно приехал? Мальчишка поднял взгляд, грустный и ранимый, и кивнул, залепетав тонким голоском: — Неделю как. Неделю. Значит просто не привык к режиму. Проспал, а там Авраам или Агапе без поблажек влепили наказание. Он всего лишь голоден. Каин прикусил губу от нервов, и чуть отступил в коридор, оглянувшись. Никого. — Давай ешь быстро, — он, повернувшись к ребенку, шепнул. — И чтоб я тебя не видел. За собой убери всё, а то достанется. Он впервые решил отпустить того, кто по всем правилам и стандартам заслуживает наказания. И он боялся. Он боялся, что если всё выяснится, и его причастность подтвердится, то Агапе отвернётся. Каин, как бы сильно не цеплялся за свою независимость, до безумия хотел, чтобы у него был хоть один человек, желающий его общества. С тех пор, как он отпустил мальчика прошла неделя, и тогда вдруг на его пороге объявился священник, одним жестом и сухими глазами пригласив его на разговор. Обычно Каин заходил после обеда, сейчас же было время ещё до полудня. Агапе смотрел так отрешённо, точно о чём-то думал, и иногда, когда среди его тихих, шелестящих шагов слышались его вздохи, пока они шли по коридору. Каин от нервов без конца кусал губы, отрывая кусочки кожи. Мягкое кресло грело спину. Какое-то время назад Агапе предложил ему садиться туда вместо жёсткого табурета. Сам же он себе не изменял, приземлившись на кресло качалку, тут же начиная диалог, словно неважный: — Выспался, мой мальчик? — Агапе улыбался холодно, несвойственно ему. — Расскажи, что снилось? Каин чуть сменил позу, накинув ногу на ногу, и отвёл глаза. — Ничего не снилось, — чуть смущённо ответил он. — Спал хорошо. — Да… — задумчиво кивнул Агапе, по-старчески мудро. — Я слышал, что ночью кто-то ходил по коридору. Он затих, изучая его реакцию, глазами впиваясь в его лицо, и наклонив голову вниз, с прищуром продолжал: — Не знаешь, кто это мог быть? Каин молчал, выдерживая взгляд священника, пока внутри бурлило желание выставить все свои знания напоказ. Один лишь страх его держал, словно дёргая за ошейник, ведь если он во всём сознается, Агапе отвернётся. — Ещё кухарь стал жаловаться, что еда по ночам пропадает, — священник отвернулся, глядя в окно. Весенние птицы уже танцевали на ветвях вальс, сопровождая всё песнями. Тёплый ветер развивал белую тюль, до Каина долетал запах цветущих деревьев. Прекрасная пора, которую ему не застать в полной свободе. — И мы с ним поймали одного мальчика, — Агапе сказал то, чего он так боялся. Каин едва не зажмурился, чувствуя, как всё, что он так старался держать под контролем, уплывает словно брошенное в океан. Он кивнул для вида, пока Агапе продолжал: — И мальчик этот проболтался, что ты его видел, — священник сложил руки в замок, положив их на колени, и холодным голосом, полным невыраженного раздражения продолжил. — Скажи, Каин, почему ты не сказал мне о нём? Каин сглотнул, выдохнул шумно, ощущая, как нога подпрыгивает. — Молчишь. Правильно, с одной стороны, оправдания не помогут. Агапе встал, подходя к окну и захлопывая то так, что занавеску зажало. — А с другой, из-за того, что ты промолчал, он все эти шесть дней опаздывал бессовестно, а ночью спокойно ел на кухне. Ты понимаешь, что это из-за тебя? — старик подошёл к нему, встав у плеча, и разочарованно покачал головой. — О чём ты думал? Ты не расстраивал меня и делал всё до этого момента. — В тот день, когда я его заметил, мальчик уже получил наказание за опоздание, — Каин едва шевелил языком, ощущая, как рот немеет всё больше с каждым словом. — Я подумал, что нет смысла снова наказывать. — Ты подумал? — ледяной тон старца прозвучал у уха, отчего Каин напрягся всем телом. — Я сказал, что тебе нужно всего лишь докладывать, а не думать. Агапе сказал это громче положенного, чуть вспылив, и, оправив рукава резкими движениями, отошёл от него, вновь садясь в кресло. — Ты, Каин, пожалел его, — он едва ли не цедил слова. — А это порой обходится очень дорого. Тут священник сделал паузу, смотря на него слишком пристально, даже придирчиво. Он разглядывал Каина с головы до пят, будто вещь в примерочной, что оказалась неподходящей. — Жалость всегда избирательна, — Агапе откинулся назад, расслабившись. — У тебя ещё нет этого фильтра. После пыла, с которым он говорил предыдущую речь, эта спокойная фраза стала будто сигналом бедствия для Каина. Он понимал, видел, что со старшим что-то не так, и это заставило его подорваться со стула, исправить ошибку, лишь бы снова в глазах была гордость, а не презрение. — Хорошо, я найду мальчишку… — Нет, нет, не нужно. Агапе мягко рукой указал обратно на стул, а затем улыбнулся ему холодно, как в первые дни и уроки на фортепиано. Он уже принял решение. Это всегда видно по глазам: решительным и безжалостным. Каина вдруг охватила внутренняя дрожь. — Тебе следует поехать домой, — священник с притворной грустью прикрыл глаза, чуть сведя брови. Домой. Это слово отозвалось странной тоской. Будто давно забытая книга, что ты находишь при уборке комнаты, которая вытащила из тебя всё, что ты бы хотел закопать. Осознание пришло спустя три секунды: Агапе его отправляет домой. Туда, где он бы больше всего не хотел оказаться, в это ненавистное место, где его точно не ждут, где его примут не как блудного сына, а как побитого блохастого пса! — Почему? — голос был разбитым, сиплым. Ответом ему послужила стылая тишина. Ради чего Каин так старался? Ради чего пытался заслужить чужое одобрение, ради чего терпел отвращение к самому себе? Ради чего подставлял Авеля и доносил на других послушников? — Я уже договорился с твоей матерью. — Я не поеду, — Каин упёрся, звуки доносились запоздало, словно он был под толщей воды, а руки заледенели. Его захватил ужас, обезоруживающий и парализующий, непонятно перед чем. Казалось бы, самым главным его страхом было разочаровать Агапе, но всё меркло перед этим представлением о доме, куда он бы захотел вернуться по собственной воле только через свой труп. Агапе его стенания не трогали. Он устало помассировал висок, вмиг превратившись в того, кто мог назначить ему наказание в виде тридцати ударов кнутом. Глаза его были словно две льдинки, и он лишь заключил: — Либо домой, либо на улицу, — Каин покачал головой на его слова, больше не желая унижаться. — Здесь ты не останешься. Это всё. Можешь идти. Уже через два дня он оказался на пороге дома с небольшой сумкой вещей. Открыл Авель. Взгляд у него был не шокированный, а пустой, такой, словно он уже забыл его за эти три месяца разлуки. Он лишь кивнул ему как-то тяжко, словно голова весила тонну, и отошёл в сторону, пропуская в дом. А у Каина всё внутри оборвалось от его вида, такого чистого, опрятного, какого у него дома никогда не было. Внутри даже запах остался прежним, терпковатым, с примесью спирта. Мать так и не бросила пить, значит. Брату он не смог и слова сказать, лишь опустил взгляд стыдливо, ощущая давно нетронутую ненависть, что с каждой секундой, проведённой дома, лишь нарастала. Взгляд упал на чужие ботинки слишком большого размера. Это явно не матери или Авеля. Мысль щёлкнула в голове — в доме чужой мужчина. Каина замутило от этого. Пока они с братом вставали ни свет ни заря, драили полы в школе и работали в саду без устали, питаясь какой-то пресной похлёбкой, она здесь… ему захотелось сплюнуть. Пройдя в зал, он увидел, что мать валяется на раскрытом диване, на столе валялась пара пузырей. Мужчина сидел к нему спиной, и, видимо не расслышав чужие шаги, бросил через плечо: — Кто там, Авель? — кричал он громко, пока брат спокойно сидел в комнате. Мужчина цыкнул, наконец, поворачиваясь, и нахмурился. — Ты… Мать зашевелилась, едва продрав глаза, и вскочила от испуга. Глаза этого мужчины были холодными, оценивающими. — Ты кто? Пальцы чуть дёрнулись, чтобы затем сжаться в кулак. Она даже не рассказывала про него? — А, это Каин, — мать махнула рукой, быстро прибирая на столе мусор с попойки. — Не переживай, он ненадолго. Да? Поживёт тут пару недель. Вновь её взгляд, усталый и раздражённый одним его присутствием. Пару недель. Этого хватит, чтобы в шестнадцатилетнем возрасте найти работу, да… — Каин, — хохотнул мужчина. — Ты прям как с Библии вылез. От этого сравнения захотелось сбежать. Руки зачесались, и Каин сжал челюсти. — Пропустишь стаканчик? У нас тут синька осталась чуток, — его пьяный смех раздался в зале. — Нет, — глухо отозвался он. Ему впервые так сильно захотелось начистить чью-то рожу, до боли в животе и скрипа в зубах. Каин видел этого мужчину впервые и уже безотчетно и безвозвратно ненавидел его, целиком. Ненавидел этот ужасный свинячий смех, пьяную улыбку, его уродливую обувь, отвратительную щетину, и то, как мать на него смотрела, словно влюблённая дурочка лет четырнадцати. — У-у-у, какой злой, — мужчина откинулся назад, падая на диван. — Ну, я тогда полежу. — Да, ты поспи, дорогой, — мать наклонилась над ним, целуя в щёку. — А ты пойдём. Последняя фраза была адресована Каину. Мать встала, пройдя в их старую комнату, и даже попыталась натянуть улыбку при нём, что несказанно удивило сына, и он заглянул в комнату, даже окно в которой вызывало в груди боль ностальгии. Как только он огляделся, то понял, что второй кровати, на которой он спал, уже нет. Лишь сиротливо придвинут матрас к стене, тонюсенький и грязный, словно на него что-то разлили. Мать вытащила из шкафа постельное бельё, вручая Каину. — Застилай, — коротко скомандовала она. — Пока так. Потом привезём твою кровать, я её отбарабанила к тётке. Он вырвал из её рук простынь с одеялом, спиной ощущая взгляд Авеля. Но не обернулся. Что-то в груди застыло, словно камень, мешающее дышать. Их вечера проходили по одной схеме. Мать с этим мужчиной пила, пока Авель и Каин прятались в комнате, игнорируя присутствие друг друга. В церковь она больше не ходила. Авель иногда брал его книги, кружки, чем несказанно раздражал Каина, только… он не то, что терпел, просто знал, что если заговорит с братом, то случится что-то непоправимое, что потом исправить нельзя. Потому все выходки в свою сторону пытался не замечать, активно шерстя сайты с работой. Брата такой расклад не устраивал, с каждым разом он заходил всё дальше и дальше. Однажды после учёбы, когда Каин за столом писал резюме вручную, Авель пнул его матрас, чтобы пройти в зал, где сидели два неизменно бухих тела. Он резко обернулся на уходящего брата, чувствуя разгорающееся пламя в груди. Снова стерпел, не ответил, пока Авель беспечно расселся между матерью и «отчимом». Последний взревел от восторга, хлопая того по плечу: — О-о-о, наконец-то! — он навалился на Авеля, сгребая того в охапку, потрепав волосы. Брат ненавидел, когда кто-то трогает волосы. — Решил по-взрослому пообщаться, да? От хитрюга. — Да, он такой у меня, — мать схватила его за щёку. Авель, словно испугавшись, резко вцепился ей за запястье и дёрнул, а Каин с интересом наблюдал за его реакцией, чуть перегнувшись через стол. Он боится мать? — Чё такой борзый, а? — отчим нахмурился, наклонившись. — Ща я тебе руки… — Ой, ладно тебе! — мать тут же грудью села перед сыном, едва переползая через мужчину. — Просто устал мальчик, весь день учился. Налей-ка ему. Веселее будет! — Налить? — отчим хитро взглянул на Авеля. — Во-о-от чё ты тут ошиваешься. Пить хочешь?! Ну ща, так бы и сказал. Пьяный гогот послышался вновь, пока отчим поставил третью рюмку на стол, наполняя ту прозрачной жидкостью. — На! До дна. Авель взял рюмку, взглянув прямо Каину в глаза. Холодным, расчётливым и хитрым взглядом, точно задумал что-то. — Куда смотришь? — едва разборчиво пробормотал отчим, также обращая внимание на Каина. Он тут же улыбнулся, чуть подняв рюмку, уже пустую. — А, на этого!.. Иди к нам тоже! Мужчина замялся, противно растягивая гласные на конце. — Он не будет, — отрезал Авель тут же. — Я знаю. Не спрашивай у него даже, и не предлагай — он трезвенник. — Чего-о-о?! Трезвенник?! — отчим тут же взбеленился, покачав разочарованно головой. — Ваще, что ли, не пьёт? От-те на-а… не понимаю, как так можно, не пить! Авель сделал это намеренно, и Каин уж не знал, оказал ли тот ему услугу, благодаря которой к нему точно больше не будут подходить и беспокоить, или наоборот, кинул камень на тонущий борт, отделяя от семьи ещё больше. С каждым днём терпеть их попойки становилось всё невыносимее. Однажды, когда Каину нужно было на собеседование на следующий день, он не выдержал, выйдя в зал к бушующим «родителям». — Закройтесь уже, — подал он хриплый голос, стоя у них за спинами. — Вы время видели? — Слышь, мальчик, — любовник матери тут же взбесился от его разговоров. — За словами следи, а то щас получишь. В тот день Каин вышвырнул его из дома, взяв как котёнка за шкирку грязной и пропахшей футболки, отчего мать позже наградила красноречивым взглядом. Конечно, сейчас он уже не ребёнок и бить его не получится. Это продолжалось так долго и мучительно, а на работу Каина всё не брали. «Вы слишком юны, такое нам не подходит» «Мы перезвоним вам вечером» «Какое у вас образование? Так вам шестнадцать…» Каин с каким-то злорадством выгонял отчима каждый раз, как тот пьёт. Причина была проста — мать злилась, до дрожи бесилась с этого, потому что одна больше пить она не могла. Он знал, ей нужна была иллюзия того, что это норма, какой-то повод или праздник, хотя бы кто-то рядом, кто может пропустить стакан. Конечно, Каин полагал, что таким образом и брату делает одолжение, чтобы тот больше не терпел их бухие выходки, однако… — Прекрати выгонять его, — однажды заявил ему Авель. — Ты не понимаешь, что делаешь? Каин, сидящий спиной, за столом запихивая в мятый файлик резюме, уже изрядно потрёпанное, опешил от наездов. Они практически не разговаривали, до такой степени, что Каин уже не был уверен, что правильно помнил звук голоса Авеля, и сейчас он решил начать с этого. Внутри что-то разъедало до дрожи, осадком садясь в лёгких. — Что я должен понимать? — нахмурился он. — Мне надо высыпаться, чтобы быстрее устроиться на работу и рожи больше ваши не видеть. — Мне плевать, — безапелляционно заявил брат в ответ. — Просто не делай этого. — Мне плевать, что тебе плевать, — фыркнул он. — Почему я вообще должен хоть одно слово твоё слушать? Ты уже забыл о том, что раскаивался? Авель затих, но глаза его говорили громче всяких слов: Каин его ранил. Он в бешенстве вылупился, и в свете дня зелёные глаза стали практически белыми. — Потому что ты всё опять испортишь, — каждое слово он говорил тихо, но отчётливо. — Как тогда испортил, так и сейчас испортишь. Не выгоняй. Или так хочется терпеть её приставания? — Я, в отличие от тебя, не терплю, — Каин злобно выплюнул. Да, когда он выгонял отчима, мать тащила Авеля в зал, наливала. Тот, конечно, не напивался. Только если она контролировала каждый его глоток своими серыми глазами пристально следя, чтобы тот выпил всё до последней капли. Оттого брат так бесился. И от этого в груди всё цвело и пахло, от чувства радости и удовлетворения, смешанного с превосходством и жгучей ненавистью. Временами, когда он умывался по утрам, чтобы успеть к собеседованию, смотрелся в разбитое в углу зеркало, он не понимал, на что направлена его ненависть. На мать? На брата? На отчима? Или же… Или же на себя? Тот день запустил цепочку событий, которые изменили его жизнь безвозвратно. Из коридора послышался шум, когда мать открыла дверь, буквально с грохотом ввалившись в коридор, и, не удержав равновесие, упала. Никто из братьев даже не шелохнулся, слыша пьяный рёв, стук стекла о холодную плитку. Запах спирта пробрался даже в комнату. через время мать переборола чувство равновесия, раскидав по углам ботинки и завалилась на диван. Ничего нового, сейчас и этот ещё ворвётся… станут снова орать. Прошло больше десяти минут, прежде чем Каин понял, что в доме слишком тихо. Отчима нет, а мать спит. Не придёт? К вечеру отчим так и не появился, и он давно не помнил себя таким радостным. В доме желанная, почти блаженная тишина, что звучала словно затишье перед бурей. За окном тёплый май, грозные и чёрные тучи собирались над городом, и в воздухе пахло чем-то особенным. Какое-то время посидев на окне и слушая далёкие раскаты грома, Каин ощущал, как ветер ласкает его лицо, донося запах свежей листвы. Глубоко вдохнув, он обернулся, намереваясь лечь, и застыл. Авель сидел бледный, пялясь в одну точку. Он словно даже не замечал присутствия брата в комнате, так усиленно о чём-то думал. Не то, чтобы это напрягло Каина, он спокойно лёг на свой матрас, держа над головой телефон, который снова сел за пару часов, и спокойно закрыл вкладку с вакансиями. Вчера его наконец взяли на летний сезон в кафе. Ночь наступила слишком быстро — Каин задремал. Когда проснулся, не увидел Авеля в комнате, потянувшись от этого сладко и хорошо, решив ещё немного полежать с закрытыми глазами, пока не услышал всхлипы. Он вновь вспомнил тот раз, когда был ребенком, и впервые решил помочь матери. Как она оттолкнула его, не жалея сил, взяла за плечи и стала трясти. Как Авель тогда встал на его защиту. Из зала послышались разговоры: — Как ты себя чувствуешь? — тон Авеля был тихим, участливым. Судя по звукам, он гладил её по плечу. Всхлип матери был таким громким, неконтролируемым, словно что-то случилось. — Каин спит? — хриплым голосом пробормотало пьяно она. — Да… мама, — тихо продолжал брат. — Я хотел спросить, почему он всё-таки не пришёл? С ним всё в порядке или… Авель прервался на полуслове от того, как мать едва не подавилась слезами, и у Каина что-то даже немного защемило в груди от того, как она задыхалась и всхлипывала. Он замер, даже дыша глубоко, как во сне, нечасто. Все его чувства сейчас сосредоточились на ушах, пока Каин лежал прямой, словно струна. — Нет, сынок, — мама прижалась к макушке Авеля, глухо говоря сквозь его волосы. — Он не придёт больше. Послышалось копошение. Наверняка он, как и всегда, пытался её отлепить от себя. — Из-за Каина? — Да… — она вновь всхлипнула громко, с заиканием вдыхая. — Сказал, что… не может так. Когда выгоняют вечно. Какое-то время была тишина, лишь сдавленный плачь раздавался в доме, тусклый свет приглушался закрытыми веками, пока внутри Каина эхом звенела пустота. Он… не должен чувствовать себя виноватым, он должен злиться, только отчего-то не получалось. Словно он стал свидетелем того, чего произойти не должно было никогда. Даже порывался встать и пойти искать этого полудурка. — Сынок, прости, что я так говорю, — мать успокоилась немного, а затем затихла ненадолго. Раздумывала. — Я не могу больше терпеть… мне иногда кажется, что я… Каин слышал их тихое дыхание, чувствовал запах спирта в маленькой квартирке. — Каин точно спит? — она понизила голос так, что он едва разобрал. — Да, — Авель был чуть раздражён. — Я несколько раз позвал его и чуть потрепал. Он спит. Ты про него хотела сказать? Мать снова молчала. Может, кивнула, а может, просто сидела. — Он всё ломает. Всю мою жизнь он сломал. — Мам… Каин не был удивлён, что она так думает. Вряд ли он бы когда-либо добился расположения матери. Только всё равно стало гадко, от неё, от брата, от запаха в этом доме, от этого матраса под спиной. Каин сглотнул, чувствуя непрошенную и совершенно бесполезную грусть, зарождающуюся в уголках глаз. — Ты так много из-за него натерпелась, — Авель сказал это так участливо, так заботливо. Словно это Каин бил мать ремнём, словно Каин выгонял её из дома, словно Каин приводил собутыльников, словно Каин отправлял её в интернат. — Ты, наверно, не помнишь, как он орал, когда родился, — мать плакала всё сильнее, замолкая через слово. Ей будто становилось стыдно, она хотела передумать, забрать их обратно, жаль только, что слова не вернёшь. — А-а-а… так орал… я каждую ночь хотела его придушить… я вообще не хотела его, сынок, не хотела!.. только папаша твой меня не спрашивал. Она горько усмехнулась, замолчала, судя по звукам, закрыв себе рот. — Мам, всё хорошо, — Авель говорил полушёпотом. — Он не слышит. Мне ты можешь сказать. — Мне было так тяжело ходить с ним, и с тобой на руках. Пока ваш папаша бил меня, я закрывала живот, лишь бы защитить его, лишь бы ему не досталось!.. а когда он родился, я каждую ночь мечтала, чтобы он… Мать вновь прервалась, зайдясь в рыданиях, пока в Каине словно надломилось что-то с осознанием своей вины. Да, если бы изначально его не было, матери было бы намного легче уйти от их отца, что, впрочем, бросил их. Авель бы ходил в садик, мама бы работала на хорошей работе, снимала приличное жильё, может, нашла бы свою любовь. Его словно придавили камнем, настолько он неподвижно лежал, не чувствуя рук и ног. Конечности леденели. — Пару раз я даже прижимала его подушкой, — она немного успокоилась, рассказывая так, словно сидит на допросе у следователя. Каин слышал, как Авель гладил мать по спине. — Он всегда портил мою жизнь. Даже сейчас, когда я просто хочу выпить, он… выгонял его. А я не могу, смотрю на его лицо и вижу в нём… — она чуть заикалась. — Его… — Я говорил ему перестать, — Авель вздохнул грустно, с тоской, и продолжил. — Я ненавижу его. Тишина встала мёртвая. Время словно остановилось. Она никогда не говорила этого вслух, но сегодня нашла смелость в себе признаться, громко и уверенно. Слезы сорвались по щекам вниз, уходя к ушам, закладывая их. Каин сперва даже не осознал, что плачет, лишь когда ощутил холод, понял. Он не выдержал удары плетью, выдержал предательство брата, ссылку из интерната, он всё выдерживал, кроме ненависти родной матери. Глубоко внутри зрело презрение вперемешку с виной. Он ненавидел в ответ, чувствуя к себе за это отвращение. Он хотел обвинить мать за обращение с ним, когда и сам чувствовал перед ней вину. Слова Авеля разбили хрупкую тишь: — Ты не обязана его терпеть, мама. Голос его, тихий, но такой вкрадчивый, словно шёпот змея, разил в сердце и сеял в голове хаос. Зашуршал диван — Авель подвинулся к матери ближе. — Давай… — он замялся. — Сделаем так, чтобы его больше не увидеть. Мать не отрицала, что хочет этого, а Каина оглушило до писка в ушах. Он лежал, будто прибитый гвоздями. — Я помогу тебе, — Авель поднял что-то с дивана. Кровь заледенела. Поможет в чём? Вещи собрать? Отвратительное предчувствие морило его до тошноты, пока Каин едва успевал стирать слёзы. — Никто не узнает. Скажем, что он уехал в храм Агапе, он поймёт… в интернат, для соседей, — Авель говорил тихо-тихо. — А там, если задавать вопросы будут, их заткнут. — А если мы его не удержим?.. — Удержим. Что они обсуждали? Сердце стало биться чаще, дыхание — глубже, а глаза бегали по потолку в поисках теней матери и брата. Что они задумали? Через время послышались шаги по направлению к их комнате, и Авель был вместе с матерью. Он пришёл не ложиться спать, а мать не прост провожала сына, чтобы пожелать спокойной ночи. Оказавшись в комнате, его родные практически крались, ступали так тихо, бесшумно, точно что-то хотели стащить, пока Каин лежал абсолютно неподвижно, то ли не осознавая, то ли… надеялся. Да, он надеялся, очень. Пальцы под одеялом дрожали. Он ошибся? Это всё ошибка, он надумал. Бывает. Каин ощутил лёгкое движение воздуха рядом — они опустились перед его худеньким матрасом на колени, так невесомо, словно два перышка упало с ангельских крыльев. Напряжение превратило его тело в пружину, и за секунду до того, как сердце его разбилось вдребезги, он почувствовал запах алкоголя, решив открыть глаза. Мать стояла перед ним, чуть нависая, а в руках у неё была плотная подушка, на которой иногда спал отчим в зале. Взгляд у неё был широко открытый, бешеный, животный. Такой, словно внутри она отделила своё сознание от тела, делая то, что должно. Они пришли его убить. Во сне убить. Она же родила его! Он же её сын! Он её кровь! Сзади тенью стоял Авель, как искуситель. Увидев, что Каин открыл глаза, Авель дёрнулся, сам надавил на руки матери, и его накрыла темнота. Он не успел даже пискнуть, лишь ощутил, как прижимается к лицу подушка, плотно отпечатываясь своей жесткой от времени стороной, а ненавистный запах этого алкоголика, который спал на ней, заполняет его лёгкие. Каин мог дышать совсем чуть-чуть, насколько позволяла подушка. Их руки вдвоём налегли на него, со всей силы прижимая, так, что он едва мог оторвать голову от матраса. Каин схватился за чьи-то запястья, тонкие и хрупкие. Мамины. Он ощущал, как они напряглись, чтобы не отпускать его ни в коем случае. Она пришла его убить! Как она смела? Как она смела?! После того, что она делала, как она смела даже думать о том, что она и есть жертва?! Каин дёрнул сильнее, вцепился ногтями, внутри поднималась паника и дикий страх от ощущения, как живот проваливается вниз в попытке вдохнуть. А как смел брат, который поддерживал все издевательства, предлагать такое? Ноги отмерли, дёргаясь так сильно, что сидящий на них Авель чуть пошатнулся, но не упал. Сердце билось как сумасшедшее, пока он разжал запястья, пытаясь оттолкнуть мать в грудь. Что-то животное поднималось из глубин. Дикое, неконтролируемое. Что-то, что готово было поднять руки Каина насильно, даже если тот сам их отпустил. Это была ярость, такая ослепляющая, что сам он даже не понимал, о чём думает. Перед глазами пронеслись тысячи воспоминаний. Авель ухаживает за ним, ищет взглядом белку. Авель ставит с ним свечу в церкви, говорит, что за него. Авель — рыдает на коленях. Авель… толкает его. Авель подставляет его. Авель ненавидит его! НЕНАВИДИТ! С невиданной мощью он отталкивает мать, так, что та задыхаясь улетает на брата, хватаясь за солнечное сплетение. Вспышка света пронеслась у него перед глазами, холодный после подушки воздух проник в лёгкие так обжигающе, словно он вдруг глотнул огня. Он видит её взгляд, напуганный, но не за его жизнь, не от его каркающего кашля, а от того, что он выжил, что он вырвался, что справился! Пару мгновений он не чувствовал ничего. Ничего, абсолютную пустошь. А затем, словно в секунду, вцепился ей в горло. Звуки доносились так отдалённо, словно это не с ним. Горячая кожа под рукой, он чувствует кости и пульс, бешено быстрый, настолько, что хочется сжать сильнее. Он нашёл смелось смотреть в её глаза — испуганные, дикие, и запоздало ощутил боль в запястьях. Мать царапала его. Он убьёт её. Никто не остановит его. Не остановит. Она дрожала, смотрела так… Смотрела так, что хотелось сжать пальцы лишь сильнее, сконцентрировавшись на горле. Так сильно, что он слышал её хрипы, её точно такое же дёрганье ног, видел её пустые горящие рёбра, и как она краснеет. Сжать. Сжать! В его ушах стоял звон, отчего звуки меркли. Руки дрожали. Стук сердца был практически ровным, чуть чаще спокойного состояния, словно он… просто бежал на урок, опаздывал. Каин понял, что мать больше не шевелится, давно не шевелится, и смотрел в её пустые глаза. Серые, такие знакомые, но чужие глаза, задёрнутые пеленой забвения. Больше не было хрипов, не было дёрганий. Он разжал ладони, за которыми оказался синий след от его пальцев на чужой шее. Каин посмотрел на пол. Кто-то стоял за ним, тенью закрывая его равнодушно сидящую фигуру. Медленно обернулся, посмотрел устало: Авель стоял в проходе с ножом в руке, а его лицо было полным ужаса, такого что он застыл, лишь глядя на труп матери. Она лежала с открытым ртом. Авель стоял бледный. Живой. Каина словно подменили: он пошатнулся, вставая, и приблизился к брату, ощущая лютую ненависть, словно перед ним повесили красную тряпку. Сейчас Авель был очень похож на мать, с теми же испуганными глазами, расширившимися от шока, закрыл лицо рукой с ножом, пока Каин что есть мочи толкнул его к стене, выхватывая нож. Он не колебался. Он ненавидит, всей душой ненавидит и хочет мстить. Руку пробило, чуть тряхнуло, когда он пырнул первый раз. Авель сначала просто… смотрел, всё в таком же ужасе, и не понимал. Только потом раздался его крик, разрезающий уши, дикий и громкий. А Каина понесло, словно животное, и он ударил ещё раз и ещё, всё в живот, не глядя вниз, лишь ощущая, как трясёт чужое тело, опирающееся на его руку, как тёплые капли попадают на него, стекают вниз, и будто лишь видел со стороны, не понимая, не осознавая, что творит. Успокоился и пришёл в себя он тогда, когда после третьего раза Авель рухнул на пол рядом с матерью. Умер. Руки не дрожали. Ноги ощущали ещё тёплую кровь под ногами. А… стоит убраться. Где же полотенце?.. в ванной, да, в ванной. Он сейчас… приберёт это всё, успокоится, выпьет чай. Может, даже брату снова сделает. Каин шёл уверенно, только свет слепил слегка, а запах железа раздражал. Он словно и не шёл, а летел, да, над полом, а контролировал его кто-то другой. Бес. Едва нащупав свет, так как руки отчего-то прекратили ему подчиняться, Каин прошёл в ванную, забыв, зачем он здесь, а затем увидел себя краем глаза в зеркале, чуть спотыкаясь, и подлетел к нему. В доме непривычно тихо. Обычно всегда кто-то что-то делал. Сейчас — никого не осталось. Кроме него, Каина. В зеркале стоял он, с кровью на лице, дрожащими руками, а красная жидкость покрывала его торс, руки, ноги. В глазах был блеск, зрачки дрожали, то сужались, то расширялись, а на губах… улыбка? Он улыбался. Так искренне, счастливо. Он так давно искренне не смеялся, так давно не видел себя таким спокойным таким… Таким свободным. Это ведь был он. Каин. Он улыбнулся шире, с зубами, а затем даже рассмеялся, коротко и тихо, оглядывая потом свои ладони в крови, которая местами, у пальцев, уже успела засохнуть. Зачем же он пришёл в ванную? Руки, что ли, помыть? А, да, полотенце… Он оглядывался словно в бреду, совершенно забыв, где у них висят полотенца, а затем, наконец сфокусировавшись, подхватил бело-жёлтое рукой, и оно тут же запачкалось. Каин лишь цыкнул. Потом ведь и отстирать трудно. Выйдя из ванной, он сразу ощутил тошнотворный и сильный запах крови. На полу лежал Авель, под ним много крови. Она лужей текла к ногам Каина. Он убил его. Убил своими руками. Каина словно кто-то ударил сзади, и он упал перед братом на колени, разглядывая его раны на животе, и его так сильно замутило, едва не стошнило. Они выглядели ужасно, ужасно, глубокие и ровные, с сочащейся… нет, нет… а мать?.. он же и её убил! Каин запоздало понял, что в дверь барабанят со всей силы, так, что она едва не вылетала из петель, и обернулся тогда, когда шум стал невыносимым. Дверь выбили — бригада мужчин, с направленным на него оружием. Полиция. Скорая, коронеры… Он не сопротивлялся. Словно во сне позволил уложить себя на пол, не чувствуя боли в поцарапанных запястьях, не чувствуя холода от наручников. Смотрел лишь как врачи измеряют пульс Авеля, смотрят друг на друга так непроницаемо, словно… Рывком его поднял какой-то рослый мужчина, а дальше машина, два офицера, участок, камера. Он даже не успел осознать, как уже сидел в камере. Молча, словно немой, игнорировал вопросы охранника, за что и как. Вопросы сокамерников, временных, как он понял, тоже игнорировал. Там он пробыл одну ночь, в беспамятстве и полном смятении. На следующий день его привели на допрос. Всё было не как в фильмах. Лампа, слепящая, скромный стол, папка с материалами дела. Его ввели в наручниках, в чистой одежде, абсолютно без вещей, и вдобавок пристегнули к столу. А Каину было всё равно. Его словно выключили, он едва мог сфокусироваться на лице офицера. Хмуром, грузном лице. — Каин, — начал он уверенно, глядя в его глаза. — Я начну прямо. Ты убил мать? — Да. Офицер замолк, глядя непроницаемо. Каин сейчас не был способен даже к самоанализу, сумев сконцентрироваться только на вопросах полицейского. — Брата — тоже ты? — продолжал тот. — Да, я, — Каин отвечал тихо, уверенно, взгляд смотрел в никуда. — Ты действовал один? — Да. — Хорошо, — офицер чуть нахмурился, дёрнул бровью, точно в голове делал пометку. — На месте преступления были следы борьбы. Ты сначала душил мать подушкой? Каин с горечью нахмурился, в горле встал ком. Он собрал в себе все силы, чтобы просипеть: — Нет, — голос его звучал слабо. — Я душил… руками. Своими. — Откуда там подушка? — тон офицера на самую малость смягчился, видимо, оттого, что он не видел лжи в словах Каина. Пальцы сжали друг друга крепко, пока внутри него взбрыкнулось осознание. Он промолчал. — Зачем ты убил её? Зачем? Он сам не понял, как убил её. Каин не ставил никогда такой вопрос перед собой: зачем? Он привык действовать, пока не отобрали. — Не знаю, — честно признался он, пока брови офицера чуть приподнялись от такого откровения. — Они меня ненавидели. Офицер вздохнул. — Так как ты признался и пошёл следствию навстречу, — начал он деловым тоном. — Мы сможем немного снизить твоё наказание. Но тебя однозначно ждёт сначала колония для несовершеннолетних, затем заключение в обычной тюрьме. Каин кивнул, ощущая поглощающую пустоту, что разверзлась внутри, словно чёрная дыра. — Дим, ну хватит уже! — какой-то молодой офицер открыл дверь, вваливаясь нагло. — Он уже тебе всё вывалил. Не мучайся, пошли на обед. — Без тебя разберусь, — пока молодой офицер подошёл, открепляя наручники от стола, и дёргая Каина, чтобы встал, некий Дима всё разглядывал его. Затем, покачав чуть устало головой, кивнул другому полицейскому. — Паш, отведёшь его в камеру? Мне и правда нужно на перерыв. — Что, дело сложное?.. Дальше всё потонуло во мраке. Всё пошло совершенно не так, как наказывал ему полицейский Дмитрий. Суд прошёл быстро, срок, без права на условно досрочное, тюрьма. Холод камеры, общие душевые, прогулки в саду по расписанию, завтрак, издевательства. Всё, как в интернате, только он сам был отключён ото всех, от реальности, все его движения и осмысленные действия дошли до автоматизма. Он общался с мальчишками кратко. Все сидели за угон, ограбления, возможно, изнасилования. Убийц было мало. Каина сторонились. Спустя несколько дней утром им, как и всегда, открыли камеру. Тучный мужчина громко орал: — Подъём, подъём! — он стучал дубинкой по решеткам. — А то без хавчика останетесь! Мужчина внезапно перевёл на него взгляд. — А ты, белобрысый, за мной. Тон его был серьёзным, не оставлял сомнений, что что-то стряслось, а у Каина и сил не осталось думать. Он лишь шёл по коридору устало, едва передвигая ногами и ощущая в спине ноющую боль. Наверное продуло в этой ледяной камере. Его завели в комнату, которую раньше Каин не видел. Благо, не в одиночную камеру. — Подписывай, — сунул ему охранник на посту бумажку. Каин чуть нахмурился, до него только-только стал доходить смысл происходящего, отчего он отступил назад, бегая взглядом между лиц надзирателей. — Что это? — он не узнал собственный голос. Звучал он, как после наказания, когда… — Да подпиши ты уже! — взбесился охранник. — Под залог тебя забирают, дебил. Подписывай и свободен. — Под залог? — Каин недоверчиво переспросил, ещё больше ощущая, как отпадает желание что-либо подписывать. Какой ещё залог? Судья ведь четко сказал, что у него даже нет права на УДО, не то, что залог. Вокруг горла словно сжали ошейник. Кто его выкупил? Зачем? — Не еби уже мозги, — охранник ткнул пальцем ещё раз. — Подпиши и сваливай. Глядя на то, как он перекатывает дубинку из одной ладони в другую, Каин подумал, что хуже уже не станет, и послушно взял ручку, пару раз чиркнув там, где были проставлены галочки. Выходил из тюрьмы он с опаской. Конечно, не только потому, что уже за эти несколько недель отвык от того, что запястья ничего не сковывает на свободе. Не только потому, что за его спиной грузно топали два бугая, сопровождая в последний путь и ржали как кони. Свежий воздух летнего утра, когда стояла приятная прохлада после дождя, заставляли вздохнуть полной грудью, ощущая секундное облегчение. Свет немного ослепил его, из-за чего Каин не сразу увидел стоящего у выхода Агапе. Старик был всё тот же: морщинки, что залегли в уголки глаз, руки, сцепленные за спиной, белая сутана. Пустота внутри, разбавленная напряжением от неожиданного спасения, впустила в себя ещё пару противоречий в лице тоски и обиды. Священник обеспокоенно свёл брови, как только увидел его. — Каин, сын мой! Я молился за тебя… Сын. Как же ему нужны были эти слова от кого-то другого. Агапе подошёл ближе вместе с ещё одним человеком. Он возвышался над Каином почти на голову, взрослый, глаза были до боли хитрыми, улыбка пугающей. От него шёл едва уловимый аромат дорогого парфюма, а в кармашке чёрного пиджака был идеально сложенный красный платок. Мужчина вёл переговоры с полицией. Каин чуть обернулся, пересекаясь взглядом с полицейским, что допрашивал его. — Ну, как ты? — Агапе вновь обратил на себя его внимание. — Как только мы услышали, помчались тебя спасать. Говорил он сбивчиво, проникновенно, словно действительно переживал. Каин кивнул пару раз, не понимая, искренне ли говорит Агапе. — Нормально. Всё хорошо. — Спасибо вам за содействие, лейтенант, — стоящий рядом мужчина положил руку на его плечо, тон его сочился чем-то издевательским, ядовитым. — Без вашего присутствия мы бы пропали. Ухмылка украсила лицо мужчины, пока Дмитрий стоял в оцепенении, одним лишь взглядом выдавая напряжение от развернувшейся сцены. — Поехали, — мужчина поворачивается к Агапе, подгоняя того к дорогой, чёрной машине известной марки. — Каин, ты садись назад. Когда все направились к машине, Каин, после того как открыл дверь, в последний раз оглядел эту тюрьму и стоящего возле них лейтенанта, глаза которого горели страшным осознанием. Ехали молча. Агапе не проронил и слова о том, что выставил его из воскресной школы. Каин не рассматривал пейзажи, не запоминал дорогу. Сейчас ему было всё равно, что с ним станет. Приехали к старой церкви, после чего Малек, как представился мужчина, проводил его до комнаты лично, отчего в груди затеплилось что-то давно забытое. Благодарность, наверное. Его оставили в покое на тот день, лишь Агапе пару раз принёс еду. До следующего утра она стояла холодная. Снились они часто. Всегда во сне обсуждали его. Что он всё испортил, сломал. Иногда Авель вскакивал с ножом в животе и убивал его. Иногда мать… обнимала и гладила. Иногда он ясно видел, как Авель с ножом стоит у поворота, и стоило ему обернуться, как видение рассеивалось, погружая его в тишину собственного ужаса. И всё же где-то на третий день он осознал, что натворил. Осознал, что собственными руками с корнем вырвал всё, что связывало его с этим миром, пусть и узами ненависти. Каин загубил себя, загубил свою жизнь, обрекая себя на полное одиночество, брождение среди душ, связанных с другими. Хоть как. Он же был ничей, никому ненужный и неприкаянный. И вина преследовала его на каждом шагу. Не за убийство. За себя. За свой смех, улыбку после. За то, что он ощутил свободу, облегчение. За то, что смеет радоваться изредка, улыбаться, разговаривать, даже дышать, хотя сам лишил других такой возможности. Он винил себя за себя же, осознавая, что теперь ему не податься никуда, ведь какой нормальный человек услышав бы о причине его заключения стал общаться с ним? Теперь на нём… печать. На следующий день на кухне объявился Малек. Им накрыли, поставили перед Каином горячий чай. Синнер не объяснял суть дела. Он никогда ничего не объяснял, лишь кидал тебя в предложенные им обстоятельства и смотрел, как ты барахтаешься и пытаешься что-нибудь предпринять. Хоть что-то. И смотрел, конечно, со своей фирменной кривой улыбкой. — Каин, — начал он вежливо, чуть вытирая рот салфеткой. Малек прищурил глаза, опираясь рукой на подбородок. — Ты знаешь, почему Агапе отправил тебя домой? — Не знаю. Каин сжал челюсть. Ему не хотелось даже вспоминать об этом. — Потому что думал, что ты не готов к работе, — Малек откинул салфетку небрежно. — К которой готовят всех мальчишек у него на службе. Каин непонимающе нахмурился. — Работе? Он откинулся назад, желая быть подальше от Малека, который заставлял кровь в жилах стыть. — Да, — Малек поддался вперёд. — И тебе я не предлагаю. Знаю, что согласишься. Так ведь? Ты же не хочешь опять стать никем. Каин задумался о том, что будет, если он не согласится. Куда он пойдёт? Что он будет есть, где спать? Как он будет справляться с собой, если рядом не будет никого, кому он нужен, пусть даже как работник? — А что за работа? — неуверенность, к его несчастью, просочилась в голос. — Просто говорить с людьми и убеждать их присоединиться к нам, — Малек расплылся в улыбке. — Ничего сложного. Каин кивнул. Звучит действительно просто, но особых ожиданий на этот счёт у него не было. Он знал, что Агапе жесток. Знал, что Малек — не лучший пример для подражания. И всё же согласился. Хуже уже не может быть. — Отлично! — Что-то нужно подписать? Или документы. — Нет, — Малек чуть рассмеялся, откинувшись назад и приятно зажмурившись, словно кот на солнце. — Но учти Каин… об этой работе не болтают. Понял? Никому. Улыбка его словно превратилась в оскал, пока Малек, наклонив голову к левому плечу, продолжал, сея в нём ещё большую смуту: — А если хоть слово лишнее скажешь — ты знаешь, что будет. Имей ввиду у кого все материалы по твоему делу на руках. Он снова сухо кивнул. Возможно, именно тогда до Каина окончательно дошло, в какой капкан он тогда угодил, только ему было всё равно — всю жизнь он мотался из одной клетки в другую. Из одних рук, не ценящих, в другие, бьющие. В конце концов, вся эта вереница привела его сюда. Если раньше ломали его, сейчас он сам всё возьмёт в свои руки. Чужие шеи и ножи. Он сам станет функционирующим душегубом, что ломает судьбы.