Утром ничего не останется

      Леви трясёт от непроглядного, нескончаемого смрада вокруг. Им пропитан воздух, кривые заскорузлые стены, куцые улицы.       Им пропитан он сам — с ног до головы.       Леви с трудом отрывает взгляд от местами прогнившей земли, где тени людей смешиваются с грязью и обломками. Чуть дальше, на углу, он замечает её — девушку, чьи губы ярко-красные, словно свежая рана на запущенной коже. Она стоит, прислонясь к холодной стене, и её глаза, полные тоски, блестят в тусклом свете фонаря, как обманчивый маяк в бурном море.       Её длинные волосы, заплетённые в грязные косы, обвивают шею, как цепи. Леви не может отвести взгляд — на её лице застыло выражение, которое он не может назвать иначе как маской. Губы, ярко накрашенные, лишь подчёркивают гнилостный запах, исходящий от неё самой — хоть он стоит поодаль, но физически ощущает его. Взгляд её стеклянных глаз скользит по прохожим, словно ищет, но не находит ни капли надежды.       Позади неё сквозь настежь открытую дверь замызганного борделя раздаются пьяные возгласы таких же морально опущенных на самое дно личностей. Они явно требуют от неё присоединиться, и Леви понимает, что она — на работе.       На одной из немногих доступных женщинам Подземного города работе. В душе поднимается очередная волна ярости, как каждый раз при виде очередной проститутки.       Это несправедливо, это неправильно, так нельзя, — кажется ему, но другой жизни он никогда не знал.       Может, справедливо, правильно, можно?       Она мнётся, извивается, как тень, ловко и почти беззащитно, и в каждом её движении Леви ощущает бездну отчаяния. Он видит, как она стыдливо поправляет нахальный разрез платья на бедре, но этот жест лишь подчеркивает её уязвимость. Противно становится от осознания — она выбрала этот путь, сделала выбор, который не оставляет места для сомнений.       Лишь на секунду её почти чёрные глаза встречаются с его, и он успевает считать в них крик. Мольбу о спасении, об освобождении.       И замирает на месте. В этой секунде — месяцы, годы боли. Унижений, осквернения самой души, и его руки сжимаются в кулаки против воли. Молниеносная мысль — он почему-то должен сделать хоть что-то. Но девушка оборачивается к бару, в глазах мелькает смирение, и она делает шаг.       И ярость отступает, Леви плюёт на грязные камни под ногами и отворачивается.       Ожидаемо.       Ожидаемо, что она не сбежит, что пойдёт по проторенной, хорошо знакомой ей дороге. Хоть он и видел, видел во взгляде остервенелое, обессиленное желание бросить всё здесь и сейчас. Леви пинает подвернувшийся под подошву камень, который гулко ударяется о ветхую стену покосившейся лачужки.

***

      Неистовая, такая нетипичная для Леви потребность чего-то необъяснимого заставляет его спустя дни вернуться к насквозь пропахшим табачным дымом и похотью дверям дешёвого борделя. Тот молящий взгляд оставил глумливый отпечаток на его сетчатке, не давая возможности даже закрыть глаза и увидеть черноту. Что-то давно забытое всколыхнулось в глубине души от вида той девушки. Что-то, что не может позволить ему просто забыть, как делалось сотни раз.       Внутри всё мелко-мелко трясётся от ненависти к месту, которое никак не оставит его в покое, вращая всю его жизнь вокруг себя в порочном круге.       Ладонь ложится поверх плохо обтёсанной грубой древесины, тут и там прогнившей и вонючей, и Леви толкает дверь, переступает порог. На него обрушиваются все чувства сразу, тянут в трясину стылых воспоминаний, но спина расправляется только сильнее. Взгляд бегло скользит по присутствующим лицам, а мозг силится достать из глубин памяти обрывок её внешности. Он замечает прошедший по толпе шепоток, пару напуганных, ещё больше — презирающих глаз, но ни единый мускул не дёргается.       Нужно найти её. Спасти хоть кого-то, пока он в силах. Он может, должен откликнуться на зов.       Запах, густой и липкий, как кровь на ржавом клинке, обволакивает его, принося с собой привкус горечи и отчаяния. Леви продвигается вперёд, сквозь лабиринт потных тел и бесстыдных взглядов, каждый шаг даётся с усилием, словно он бредет по болоту, вязкому и неотступному. Его лицо, обычно непроницаемое, словно высеченное из гранита, сейчас искажено немым вопросом.       Он ищет её среди этого человеческого мусора, в этом гнезде порока и отчаяния. Он помнит только обрывки: болезненную бледность смуглой от природы кожи, затравленный взгляд и эту мольбу, сжавшую его сердце тисками ледяной стали. Теперь эта мольба — его единственный компас в этом беспросветном мраке.       Ему бросают то ли вызов, то ли предупреждение — небрежные, брезгливые взгляды, слышен то ли смех, то ли рык: в глухом гуле не разобрать, но Леви несокрушим. Его решимость, похожая на холодное пламя, прожигает всё на своём пути. Он — не охотник за удовольствиями, он — палач, пришедший за своей жертвой, но и спаситель, готовящийся вытащить из этого ада хоть и грязный, хоть и сломленный, но осколок жизни.       — Главный бандит нашей помойки пришёл развлечься? — слышится ироничный голос пьянчуги, окружённого сразу несколькими жрицами любви, и Леви испытывает жгучее желание впечатать ему переносицу в череп.       Никогда. Никогда он не оказался бы здесь ради этого. Слишком дорого подобное место обошлось его судьбе.       — Заткни свою вшивую пасть, — пугающе безэмоционально цедит Леви сквозь зубы, оказываясь близко к уху мужчины, и гаденькая улыбка слетает с его губ. Он опускает взгляд и замолкает, сжимает крепче руку девушки, обвившую его шею, словно пытается найти в этом жесте защиту.       Но Леви плевать. Леви всё так же пристально сканирует пространство, пока копна чёрных волос, собранных в те же косы, не бросается ему в глаза. Их обладательница игриво, — и чертовски наигранно, — воркует с очередным клиентом, сидя в дальнем углу зала, а тот совершенно бесстыдно гладит её оголённое бедро сальными толстыми пальцами. Леви вглядывается ещё и ещё, воспроизводит в сознании беглый образ, клочки черт лица — и понимает: нашёл.       В два шага он оказывается рядом с девушкой и бесцеремонно хватает её за предплечье, вырывает из кажущихся омерзительно приторными объятий и тянет за собой, резко, настойчиво.       — Э, парень, ты охренел?! — от быстрого скачка вверх стул под мужчиной падает на пол и привлекает всеобщее, такое ненужное, внимание. — Это моя девка, всё оплачено! Иди купи себе другую шлюху!       Леви останавливается, но хватка не слабеет, становится только жёстче, и девушка за его спиной шипит. Но не пытается выдернуть руку. Он оборачивается через плечо, не чтобы ответить, но чтобы снова взглянуть в её глаза и найти там то, что ему нужно.       Мольбу, призыв, просьбу. Как тогда, в переулке. Чтобы понять, что его выбор — верный.       Боковым зрением он отмечает возросший стократ градус враждебности, медленно поднимающихся со своих мест мужланов, и в крови резко подскакивает адреналин. Но не от страха, нет: от предвкушения.       Он знает, что силён. И знает, что защитит, стоит ей только попросить. Вглядывается ещё раз.       Она напугана, дрожащие пальцы выдают её с головой, но смотрит прямо и — с еле заметной надеждой. Леви уверен, что она вспомнила.       И этого оказывается достаточно.       — Проблемы? — пузатый сутенёр лениво подходит к Леви, поигрывая небольшим сверкающим ножиком и окидывая его недоверчивым, опьянённым взглядом.       — Она пойдёт со мной, — чеканит Леви и дёргает девушку чуть ближе к себе. Та повинуется, несмело, аккуратно принимая в нём своего спасителя.       — Чего, блять? Решил за бесплатно себе шлюху снять? Удовольствие-то дорогое! — сутенёр в момент стервенеет, уверенный в своём превосходстве, и замахивается зажатым в ладони ножом. На мгновение звуки вокруг Леви проваливаются в вакуум, но также быстро возвращаются, когда грузное тело ударяется об пол в сопровождении мелодии хрустящих костей.       Рука на мгновение выпускает руку девушки, лишь чтобы отразить атаку, но тут же находит её вновь.       — Никуда она с тобой не пойдёт! Давай толпой! — выкрикивает чей-то пьяный голос, который сразу тонет в громком гуле. Леви с силой толкает девушку вперёд, к выходу, мысленно умоляя её бежать.       И она понимает, слушается, хватается за последнюю нить отчаянного безумия. Едва успевая дышать, она неожиданно ловко уворачивается от преграждающих ей путь людей и бежит, бежит вперёд, неосторожными движениями снося со столов кружки с одурманивающим пойлом.       Леви стремительными рывками продирается следом, скидывая со своего тела чужие грязно-агрессивные прикосновения. Тела, дезориентированные алкоголем и наркотиками, под его ударами валятся с ног, сбивая своим весом остальные такие же.       Он догоняет девушку у самой двери, чтобы ещё раз остро подтолкнуть к выходу, ободряя и молчаливо показывая: ничего не бойся.       Её горящий, осмелевший взгляд пронзает его насквозь, и он понимает: она отчего-то больше не боится. Всё самое худшее — вдруг осталось позади, и Леви отгородил её от этого собой.       Они бегут, бегут и бегут, не растрачивая силы на взгляды по сторонам, глядя в одну точку впереди, но Леви лишь на миг оборачивается.       Смотреть на эту вакханалию — одно удовольствие, думает Леви. И верит, что для кого-то сумел стать лучом надежды в месте, где не светит солнце.

***

      — Зачем вам это? — девушка обескураженно, но благодарно смотрит на Леви, пока тот в сотый раз намыливает руки до локтей и шоркает их до красных пятен. Взгляд её чёрных глаз прожигает его собственные через отражение в сверкающем, но мутно-кривом зеркале.       Леви слишком долго молчит, не находя ответа. Зачем? Зачем ввязался в драку ради неизвестной шлюхи? Вопрос висит в воздухе, тяжёлый и липкий, как мыло, которым он терзает кожу до крови. Он видит себя в искажённом зеркале — бледного, с расплывшимися от усталости чертами лица.       Она ждёт хоть чего-то. Внутри всё ещё алеет признательность за спасение, пусть и эфемерное, пусть и ненадолго.       — Как тебя зовут? — наконец Леви находит в себе силы повернуться, но сил ответить на вопрос по-прежнему нет. Как нет их для того, чтобы посмотреть на неё прямо, в упор. Тишина давит громче любого крика. Ладони жжёт, но местами содранная кожа успокаивает.       Он не такой грязный, как они. Не такой.       — Ида, — хрупкий шёпот на грани быть разбитым от любого движения. — А вас?       — Леви, — коротко бросает он, словно это имя — просто ярлык, прикреплённый к его оболочке. Он не хочет давать ей больше, чем это необходимо. Но сам оценивает её короткое звучное имя по каждой из трёх букв, сравнивая его с обладательницей.       Подходит. Удивительно красивое имя для такой, как она. Первый барьер между ними рушится от простого обмена именами, и Леви кажется, что он способен объясниться.       — Я… — но слова застревают в горле, как комок земли. Он не может. Не может даже себе самому. Он просто… среагировал. Как рефлекс. Как привычка быть там, где он нужен. Как привычка помогать тем, кто просит.       Как было с Изабель. Как было с Фарланом. Их обоих он вытащил из неприятностей, взвалив на плечи ответственность за их жизни. Не требуя ничего взамен. Но они пошли за ним, доверились, и доверяют сейчас. И не хотят причин и объяснений, зачем.       Леви злится на Иду, которая всё ещё испытующе глядит на него, словно пытается высмотреть из него самую его суть. Внезапно она поднимает руку и тянется к нему, от этого движения его словно ошпаривает кипяток. Он вздрагивает, а в глазах мелькает отвращение.       Не. Нужно. Его. Трогать.       И Ида понимает, отдёргивает руку и опускает взгляд. На одно мгновение она позабыла, кто она есть, но его реакция бьёт её о землю, и она возвращается в свою привычную омерзительную реальность.       — Спасибо, — она почти улыбается, её голос спокоен, но в нём слышится усталость, усталость от самой себя.       Это «спасибо» — не в награду, а в утешение. И он готов поверить, что снова сделал правильный выбор, единственный возможный из тысяч вариантов.       — Не стоит, — благодарность разбивается о ставший вновь ледяным тон, контроль над которым он вернул себе с трудом. — Тебе нужно помыться.       Звучит бестактно, но Леви просто физически ощущает исходящее от неё зловоние похоти и чужих потных прикосновений. Его обсессия надрывает глотку внутри, и он не в силах противиться. Ида кивает мягко, беззлобно. Но всё же не удерживается:       — А что дальше?       Леви улавливает глубину вопроса. Понимает, что она спрашивает не про сегодня, не про завтра. Скрещивает руки на груди и обводит её утомлённым взглядом.       — Посмотрим, — и Ида молча кивает, принимая правила обители, куда её пригласили силой. Проходит в направлении протянутой руки и скрывается за хлипкой деревянной дверью.

***

      Спустя время Леви понимает, что Ида чиста. Чиста не телом, но внутри. Её душа не заляпалась маслянистыми пятнами распущенности, свойственной девушкам её незавидной профессии.       Ида удивительно уютная. Кажется, она лишь своим присутствием привносит пусть и в чистое, но порой колючее и отстранённое пространство каплю мира, каплю солнца. Которое иначе в Подземном городе не достать.       Она совсем не похожа на тех проституток, что Леви привык видеть тут и там по всему городу. Все они сплошь сочатся похотью, низменностью, от них разит терпким желанием угодить, подстелиться, выслужиться. От них разит разложением: если не физическим, то моральным.       Но Ида говорит, говорит и говорит о себе, и теперь Леви знает, что её вины — не было. В том, где она находилась, виноваты ублюдки, продавшие её тело ни за грош ради прощения карточного долга. Вечерами она по клочкам рассказывает им троим историю своей жизни, из раза в раз доводя Изабель до слёз. Фарлан лишь одобрительно и с гордостью постукивает Леви по спине, выражая ему признательность.       Ида нравится его друзьям. Но он в растерянности: что ей делать с ними? Она не может и не хочет пользоваться УПМ, грабить и драться — она хочет спокойствия. Повесить себе на шею нахлебника — последнее, чего он искал.       Но отчего-то не может выгнать её восвояси. Обратно, в ту жизнь, из которой он едва сумел её вытащить? Мысль об этом претит, и он отметает её.       Но не только потому, что ему жаль Иду. Только не потому. Что-то другое скребёт его внутренности, когда он представляет её вновь в прокуренном помещении, окружённую хмельными разгорячёнными мужчинами, влезающими зрачками ей под платье.       Леви не хочет, чтобы они окружали её. И не хочет, чтобы смотрели. Снова и снова он понимает, что всё чаще не может оторвать от неё взгляд. Он хочет касаться, не замечая того, чем с ног до головы помечена её кожа.       Фарлан замечает перемены в поведении Леви. Замечает его порой отсутствующий взгляд, резко фокусирующийся при появлении Иды. Фарлан удивлён, но не делает поспешных выводов. Он доверяет Леви.       А Леви чувствует, как постепенно теряет контроль. Как его броня начинает трескаться под её мягким, но часто кажущимся слишком пристальным взглядом. В моменты их перехлёстнутого дыхания сквозь расстояние в голове Леви — тьма.       — Леви, у нас мало денег для четверых, — тихо произносит Фарлан, оставшись с ним наедине, и Леви стискивает зубы. Знает.       Знает.       И грабит, грабит, грабит вдвое, втрое больше, чем раньше. Ведомый чувством, что Ида не должна нуждаться, что он должен показать ей, на что способен. Денег и пропитания становится больше, свободных тихих вечеров и ночей — всё меньше.       И тем ценнее каждый из них для Леви. Спустя дни он ловит себя на мысли, что упивается каждым таким мгновением, молчаливым и спокойным — с ней.       В привычку постепенно входит наблюдать, как её тонкие пальцы держат чашку с почти остывшим чаем, а она уже смелее и легче смеётся вместе с Изабель над очередной историей. Её волосы теперь всегда распущены — она больше не носит косы, кандалами обвивавшиеся вокруг шеи.       И смотрит, и смотрит на него в ответ.       Леви совершенно не понимает, что происходит. Теперь почему-то не страшно потерять контроль. Страшно — потерять Иду. Выпустить.       На волю, наружу, из вида. Так же страшно, как Фарлана и Изабель, но чувство — другое. Чувство, что он утонет, если позволит этому случиться.       Но Леви не даёт себе и шанса хоть единым манёвром выдать то, что внутри. Он смотрит на Иду всё так же подолгу, но бесстрастно, и от его взгляда ей порой зябко и неуютно. В такие моменты она приподнимает уголки губ, вздёргивает брови вверх, и Леви горит, горит от жажды сдаться самому себе.       Незаметно, пытливо он ищет в ней знак, хоть что-то, похожее на то, что испытывает сам. Лишний долгий взгляд, случайное касание пальцев, неловкое слово.       И кажется, что находит, когда одной ночью Ида медленно приоткрывает дверь в его комнату, одними губами прося разрешения войти.

***

      — И всё-таки, зачем? — свет двух свечей танцует с тенью на лице Иды, когда она разговаривает. Теперь Леви не отводит взгляд, не стремится отодвинуться, не боится испачкаться. И не хочет переспрашивать, потому что за всё время так и не смог понять себя.       Был ли порыв спасти Иду тогда попыткой искупить то, что не смог сделать то же самое когда-то в далёком детстве? Была ли это попытка растоптать чувство вины, заменить его чувством мнимой победы над застарелой болью?       Или что-то другое? То, что лишь на долю мгновения мелькнуло в её глазах, но он успел выцепить и впечатать в себя намертво?       — Я не знаю, — сдержанное признание, хлестнувшее его по щеке, но Ида улыбается. Снова легко, невесомо, и эта невесомость прорастает на сердце Леви. Сил остаётся всё меньше, жажда — всё больше.       Леви просто не может оторвать взгляд от причудливого узора тени на её губах. Или от самих её губ. В голове пусто и гремит канонада одновременно. Рука тянется к чужим волосам, но он слишком поздно понимает, что это — его рука.       Поздно настолько, что удаётся очнуться только когда между их лицами меньше сантиметра, а дыхание напротив вторит собственному. Ида слишком близко, до черты — ничтожно.       — Тебе… не противно? — короткий выдох, и Ида замирает, смиренно ожидая ответа. Серые глаза напротив светлеют, решение приходит мгновенно.       Он не тратит время на ненужные реплики: им больше не место. Поцелуй — словно воздух после долгого нахождения под водой, когда кажется, что ещё секунда — и смерть. Пальцы зарываются в густые чёрные волосы, закрывают дороги к возможному отступлению. Под сомкнутыми веками Леви горит пламя: прикосновения Иды или отблески свечей?       Её вкус — горьковатый, как тёмный шоколад, приправленный чем-то неуловимо пряным. Земля и небо, слившиеся воедино, — этот поцелуй вне закона и правил. Он глубок, как бездна, и одновременно лёгок, как перо, застрявшее в водовороте чувств. Леви тонет, растворяясь в этом безумии, в этом смятении телесного и духовного. Он забывает о мире за пределами этой комнаты, за пределами их сцепленных тел.       Руки Иды скользят по его спине, оставляя за собой дорожку мурашек. Они ласкают, обнимают, прижимают ближе, ещё ближе, пока границы между ними полностью не стираются. В этом слиянии нет места мыслям, только чувства. Только тепло чужого тела, только ритм сердца, отбивающий такт безумной симфонии желаний.       Воздух иссякает, и поцелуй прерывается, но только для того, чтобы возобновиться с новой силой. Ида вздыхает: тихий стон, потерянный в полумраке. Её пальцы цепляются за рубашку Леви, умоляют. И он не может отказать. Потому что это не просто поцелуй, это спасение, это откровение, это — конец и начало. В этих прикосновения есть что-то вечное, что-то, что превосходит все временные рамки и эпохи. И в этом огне они оба сгорают, превращаясь в пепел.       Леви боится. В этом помешательстве он боится только одного: утром ничего не останется. Чувства схлынут, Ида отдалится, отдалится и он. Что всё это — лишь игра, помутнение, мнимая, минутная слабость. Война молодости и рассудка.       И он безудержно не хочет, чтобы это случилось.       Новый разрыв поцелуя подобен удару молнии, оставляющему за собой онемение и дрожь. Воздух, наполненный ароматом Иды и неизъяснимым запахом свечей, кажется густым и тягучим. Руки Леви медленно спускаются вниз, исследуя линии её тела, запоминая каждый изгиб, каждую неровность.       Он смотрит в её глаза, находит отражение своих собственных. И пытается поймать надежду, поверить, что это — не на одну эту ночь. В груди что-то силится помочь ему разогреть эту веру до предела.       Ида вздрагивает от его прикосновений. Её руки ответно обнимают его, так же крепко, исступленно. В тишине слышен только быстрый ритм их сердец. Мир сжимается до размеров их объятий, до пространства между двумя телами, наполненного невыразимым напряжением и сладостным ожиданием.       Леви наклоняется, его губы находят новую точку на шее Иды, оставляя поцелуи, пронзительные, как ледяные иглы. Он шепчет её имя, звук его голоса хриплый, словно от нехватки воздуха. Или от переполняющих его чувств. Ида едва слышно всхлипывает сквозь приоткрытые губы, её пальцы сжимают волосы Леви, словно удерживая его от исчезновения.       Свет свечей танцует на их лицах, подчеркивая резкость линий, глубину взглядов. В этом танце тени и света, тела и душ, они находят своё единение, своё согласие, своё предназначение.       Её белое платье, потрёпанное, но теперь чистое, сползает по её плечам, к коже которых губами припадает Леви. Ему мало, мало той близости, что она даёт — в тесноте спальных штанов давно горит пламя. Ладонь, не выдержав, обхватывает женскую грудь и сминает почти до боли. Хватка тут же ослабевает, едва Леви успевает опомниться, но Ида издаёт лишь более громкий стон и подаётся навстречу.       — А тебе? — в перерывах между поцелуями хрипит Леви, и Ида не находит в себе сил ответить, лишь отрицательно качает головой.       Леви этого жеста достаточно. Все преграды в голове сносятся окончательно. Он одним движением сдёргивает с Иды платье и жадно, испытующе впивается взглядом в открывшееся ему зрелище.       Она слишком красива, — думает Леви и бросается в жар её тела с головой. Губы проходятся по вставшим соскам, и её стоны звенят внутри него набатом. Он чувствует, что она всё сильнее вцепляется в его волосы, а грудная клетка вздымается всё чаще.       Она снова молит его. Снова об освобождении. Но молит не как тогда — а неистово-сладко, почти остервенело. Леви кожей ощущает зной от её взора.       Рывок — и Ида вжата в постель крепким телом Леви. Он ни на секунду не осмеливается выпустить её губы из своих, но рука стремительно опускается вниз по разгорячённому бедру и чуть выше. Пальцы находят влажное пятно на её белье, Леви резко выдыхает и добавляет в них силы, надавливает на чувствительное место. Терпение — как струна, готовая лопнуть и оглушить его. Но он видит, видит, как Ида извивается, цепляется за его плечи, тянется за поцелуем, а потом снова падает на подушку, подаваясь телом ближе.       Он не помнит, как остался без одежды, не помнит своё имя, не помнит ничего, кроме чернющих глаз и смерча под собственными рёбрами. Он входит в Иду медленно, но жёстко, яро сражаясь с плывущими перед глазами кадрами той её жизни.       Он знает, что он не первый, не второй и не десятый. Это тело служило достоянием общественности, украшало собой сотни простыней и страдало.       Леви не может до конца отпустить это, он по-прежнему знает, кто она. Но в её чистоте он больше не сомневается. Она не имеет ничего общего с тем миром, из которого он её вытащил. И ему кажется, что он положит жизнь, лишь бы Ида осталась рядом, не вспоминая того, прежнего, ужаса.       Он хочет стать последним.       Её голос вырывает его из порочного круга мыслей и припечатывает к её лицу. Она стонет, глаза её закрыты, но словно продолжают прожигать его сквозь веки. Леви ускоряется, перестаёт контролировать положение своих рук: они везде. Сжимаются на её талии, терзают грудь, подхватывают под бёдра, позволяя вбиваться всё глубже и глубже. Сердце колотится слишком быстро, он почти на грани помешательства.       Но среди всего этого вдруг приходит слишком заурядное, обыденное понимание: утром ничего не изменится.

***

      И утром всё остаётся по-прежнему.       Леви влюблён. И он отказывает себе в отрицании этого простого чувства, рвущего отчего-то душу на куски. Ему практически больно, грудь что-то теснит, распирает, но каждый новый взгляд на Иду рушит по кирпичику огромную стену, возведённую методом потери за потерей.       Кушель. Кенни. Если раньше он жил, гонимый твёрдой мечтой не дать Фарлану и Изабель встать в один ряд с этими именами, то теперь добавилось ещё одно имя, которое он удержит рядом любой ценой.       Ида становится ещё уютнее, ещё заботливее, только больше не боится случайно дотронуться до его руки, передавая за ужином чашку. И он касается в ответ, впитывает кончиками пальцев её естество.       Фарлан и Изабель очень быстро всё понимают. Они лишь загадочно улыбаются друг другу, спотыкаются об убийственный взгляд Леви, но тактично устраняются, всё чаще отправляясь на мелкие и крупные грабежи без него.       Леви недоволен, он пытается запрещать, но Фарлан лишь весело подмигивает и закрывает за собой дверь. И Леви сдаётся, позволяет себе погрязнуть в чувствах, о которых не мог и мечтать. Её руки, губы, шелест её платья — всё сливается в бесконечном водовороте, и он понимает, что просто с ч а с т л и в.       Такое слово не знакомо никому в Подземном городе, оно противоречит самой его сути. Место, где единственным удовольствием остаётся не умереть от инфекции и прожить ещё один день в относительном спокойствии, априори не может быть счастливым.       Но Леви теперь плевать на место. Не место: вместе — вот, что важно. Он цепляется за крохи этого благополучия, сдержанно, но неистово. Он всё ещё не умеет быть нежным, его реакции порой грубы, но Ида поразительно мягко сглаживает его порывы. Ей достаточно просто улыбнуться, провести пальцами по его ладони, и он осекается.       Изабель всегда смеётся, благодаря Иду за то, что хотя бы она сумела найти управу на их дерзкого лидера. Фарлан смеётся тоже, и кажется, что кругом стало светлее, теплее, почти безукоризненно.       Но Леви отлично научен, что чудес не бывает. В его жизни — уж точно. Всё кажется кристально восхитительным, и внутри не перестаёт сосать мерзкое ощущение, что настанет день, который вернёт всё на круги своя, на дно.

***

      И он настаёт. День, который до появления Иды Леви с друзьями ждали годами. День, который позволит им увидеть небо над головой.       День, который оставит Иду под землёй. День, когда он надевает УПМ под раздирающие его сердце всхлипы Иды, а руки его мелко дрожат.       Самый лучший худший день.       Он обещает, что заберёт её. Вытащит, как вытащил из клоаки разврата. Сумеет, сможет. Нужно подождать. Лживость собственных слов обухом бьёт его по голове, но он сносит это и целует Иду, упиваясь солёным привкусом надеясь-не-в-последний-раз.       Она снова вцепляется в его жилет, умоляет, умоляет и умоляет. Но Леви захлопывает дверь и спускается по лестнице вниз. Сжимает рукоятки устройства до хруста суставов и выпускает тросы в кривые стены покосившихся построек.       Затылок противно саднит от вдавленного в него военного сапога. Леви ненавидит быть слабым. Слабым настолько, чтобы позволить кому-то втаптывать себя в вонючую помойную лужу. Кипящая ярость вспарывает грудную клетку, он силится повернуть голову, чтобы не захлебнуться в смраде, и подняться, ответить всей силой, что у него есть. Раскидать всех стоящих перед ним и позади не составит труда. Сбежать, вернуться — тоже.       Но он знает — ему это неподвластно, всё уже решено за него.       Его попросили подчиниться в обмен на слишком призрачную свободу, и прежний Леви схватился бы и за эту ничтожно тонкую нить. Он подчинился бы, выполнил бы задание и получил в награду право.       Право на то, чтобы его друзья смогли вдохнуть свежий, не тронутый гнилью воздух. Право, годами мучившее своей недостижимостью их уставшие от бесконечной темноты и тесноты тела. Право пожить без чувства, что ты — всего лишь взращиваемая на убой свинья, зараженная чумой и более бесполезная.       Но сейчас мысль о свежем воздухе, о пространстве, что не охватить взглядом за раз, отвратительным месивом растекается по венам. Всё это — пустое. Оно — ненужное. Нужное — здесь.       Привкус грязной воды и керосина едко обжигает язык. Леви всё ещё помнит прикосновения Иды. Помнит и ненавидит себя за то, кто он есть. Ненавидит обстоятельства, ненавидит, что дал согласие. Ненавидит, что всегда ставил долг превыше себя и этому остался верен.       Ненавидит поверхность так же, как ненавидел Подземный город. Краем глаза замечает Фарлана, что бросает на него слишком сочувственные взгляды.       Сплёвывает, видя, как кровь окрашивает жижу под ним в ещё более безобразный оттенок. Предательский кашель разрывает лёгкие, но он давит его в себе, боясь выдать хоть малейший признак настоящей слабости. Он должен казаться сломленным, поверженным, ни на что не годным.       Он должен исполнить задачу. Тогда всё получится.       Сапог отдёргивается, и Леви чувствует вместо него мёртвую хватку сильной ладони. Волосы стиснуты между пальцев, а рывок вверх заставляет его распрямиться. Он уже знает, что вступит в Разведкорпус. Знает, что его хотят использовать как живой клинок. И знает, что должен убить Эрвина Смита.       Но огромная часть кровоточащей души рвётся назад, в привычную жизнь, в свободу. Не ту, что ему обещают, но ту, что он уже приобрёл с Идой. Он практически ощущает её руки на своих плечах, практически видит её улыбку перед собой.       Но перед ним — лишь солдатские ноги в ослепляюще-белых штанах. От белого цвета рябит в глазах, и злость от своего положения почти вынуждает его оказать сопротивление. Фарлан еле заметно сверкает глазами, а Изабель встревоженно моргает.       И Леви снова сдаётся. Позволяет вывести себя на поверхность. Та мечта, какой грезит каждый из его мира, исполняется и впервые наполняет его лёгкие свежим ароматом ветра и поздней весны. Та мечта — давно истёрта и не представляет ценности.       Корпус встречает его враждебностью, издевательствами, от которых он вынужден свирепо отбиваться и показывать, чего он стоит на самом деле. Их не принимают, они — чужие, грязные отбросы грязного общества. Но Леви знает, что там чистота — есть.       Он изо дня в день вспоминает слова, последние его слова Иде о том, что он справится. Что он вернётся за ней. Ложь, сладко-горькая ложь, которая остаётся его последним бесчестным вспоминанием.       Он держал её, целовал, обещая возвращение, а сам уже знал, что это невозможно. Ему было не до любви, не до счастья. Его ожидал Эрвин Смит, его ожидала собственная смерть. И он сам привёл себя к этому. Его собственный выбор, его собственный долг, его собственная жертва.       Фарлан без устали придумывает всё новые и новые планы по возврату в Подземный город. Задача на поверхности — на втором плане. На первом — Ида, Ида, Ида. Леви прежде не знал, что такое безумие.       Новость о том, что скоро — первая экспедиция за стены, приободряет его. Он уверен, что конец миссии — близко, только дотянись рукой. Он боится за них, думает, что с этим способен справиться и один. Они нужны ему дальше. Там, где без них не справится.       Ночь перед вылазкой бесконечно светлая. Её чёрная синева вновь напоминает Леви об Иде, хоть с ней ему не довелось видеть звёзд.       Но никто из них не знает, что утром ничего не останется.