всё невысказанное, трепетно-больное

я себе впариваю боль в бутылке,

чтоб скорей отправить на покой рассудок.

и сколько еще терний, нам не видно мер никак,

я дегенеративен, будто герника —

и скверно так, но ерунда,

я себя сверх отдал искусству разрушать;

и внутри пусто, раз душа

без пульса.

———

— смотри, что достал, пиздюк! — рик, вываливаясь из портала в бетонную пасть собственного гаража, плюхается прямо в жалобно скрипящее от такого — просто вопиюще отвратительного — обращения дряхлое раскладное кресло, выуживает из кармана четыре небольших зип-пакета с подозрительным содержанием и возбужденно трясёт ими перед носом морти, сидящего в соседнем кресле. "пиздюку" уже семнадцать, и он давно успел привыкнуть даже к наиболее риканутым выходкам своего чудо-дедушки; и поселиться в его гараже, откуда-то достав те самые кресла, желтообивочные пыльные пережитки прошлого — но это так, временная мера; и научиться как следует врать родителям и саммер о том, что это временная мера. родители предпочитали верить, саммер же время от времени подкалывала их — то по одному, то обоих сразу. — ну давай, удиви — это высушенные и истолчённые мозги всех представителей какой-нибудь микроцивилизации, которую ты случайно создал? или на этот раз всё более гуманно? — морти даже не смотрит в сторону рика, продолжая с абсолютно бесстрастным выражением листать что-то в своём телефоне. — конечно, не мозги, но при — ыгх — желании за это можно было бы купить пару неплохих п-планет со всем их населением, технологическими достижениями и, и ресурсами. — задумчиво тянет учёный, вновь прищуривая глаза и смотря на пакетики. — кстати, надо бы нам новую батарейку.. — да ну нахрен. нет, рик. точно нет. не-не-не. рик — всё так же — щурится и переводит взгляд на морти, который — всё так же — не обращает на него ровным счётом никакого внимания. рик пихает чужое кресло ногой. — морти, это н-новейший препарат во всей центральной конечной кривой, имей совесть! он уже догадывается, чем это закончится. либо рик заставит его смотреть за тем, как тот накидывается, либо за тем, как они накидываются, смотреть уже будет некому. морти мысленно ставит на второй вариант, думая о том, что если это действительно будет так, он точно отметит победу своей интуиции в следующем приключении. ну, чем-нибудь. — ага, хорошо. и ты кого-то ограбил ради этой дряни? убил? из— — не, на этот раз сделка была честной. — резко перебивает он самые смелые предположения морти. — и даже не поменял никому местами лицо с задницей по пути? в звучащем вместо ответа хихиканье рика слышится беззастенчивое ехидство; морти в ту же секунду думает, что ему, кажется, не так уж и интересны подробности. демонстративно отложив телефон, он поворачивается к покачивающемуся в своём кресле рику, требовательно протягивая руку. — дай глянуть. "тут не глядеть надо, а пробовать", думает рик, но всё же аккуратно отделяет один из пакетиков от общей стопки, встряхивая белый с мельчайшими голубыми и зелёными вкраплениями порошок внутри и опуская зиплок на протянутую ладонь. морти просматривает пакетик на свет, в особенности интересуясь переливами едва различимых невооружённым глазом крохотных граней цветных кристалликов, беспорядочно разбросанных в белизне общей массы порошка. — п-представь, морти, что у экстази, аддералла и старого доброго кокаина появился славный отпрыск, вобравший в себя лучшие качества "родителей". вот это оно. и никаких побо — ик! — чек, кроме, разве что, пары бессонных ночей — в худшем случае. морти впечатлён. он, честно сказать, даже более чем впечатлён. дурь в самых разнообразных формах присутствовала в его с риком совместной жизни уже чуть больше года, и в девяноста процентах случаев это было что-то, что гарантировало земному существу хотя бы половину шансов отправиться на тот свет. ему перепадали только наиболее безопасные и проверенные временем вещи в крошечной (даже для его щупловатого тела) дозировке — впрочем, это явно не то, на что морти хотелось бы жаловаться; за рика же беспокоиться было в принципе бессмысленно. морти перебирает в мыслях перечисленные риком препараты, пытаясь представить возможное действие. — ага, значит.. эмпатоген, эйфоретик, психостимулятор — и нихреновый галлюциноген. — аккуратно подытожил он, бормоча себе под нос. — угадал, надо ж. скоро с такими познаниями лишишь меня удовольствия приводить в чувства твою в очередной раз кем-нибудь отравленную задницу. в голове морти мельком проскальзывает мысль о том, что это было всего лишь единожды, но он предпочитает её не озвучивать. — я надеюсь, ты не будешь первым, кто испытает влияние этого на себе? рик многозначительно хмыкает, потягиваясь в ноющем от любого движения кресле, и, терпеливо дождавшись самого пика обеспокоенности на заметно побелевшем лице морти, выдаёт: — естественно, нет. я уже не первый рик, который — ик! — заинтересовался этим весёлым коктейлем — и остальные, насколько я знаю, вполне себе живут и здравствуют. и я, я настолько уверен в том, что это не навредит, что ты мог бы тоже— — второе, — на полуслове обрывает морти. — так и знал. — чего? — ты приглашаешь меня обдолбаться вместе. я мысленно поспорил с собой — и оказалось, что моя интуиция меня не подвела. рик щурит глаза, а его тонкие губы растягиваются в наглой улыбке. он уже знает, какой вариант был первым. — вот скажи на милость, к-кто тебе ещё такие фокусы покажет, да ещё и бесплатно? — дай бог, никто. — говорит морти. где-то в глубине души назревает болезненно тянущее осознание того, что даже если бы и показывали, он бы все равно смотрел в другую сторону. рик с торжествующим выражением лица достаёт свою фляжку и кошелёк, а потом тянется за пакетиком, который морти все ещё вертит в пальцах. — смотри и впитывай, морти. т-только, если что, не порти здоровье чем попало. — в шутливой назидательной манере протягивает учёный, после чего достаёт из кошелька какую-то сплошь исчёрканную бумажку, сворачивает её и зажимает между пальцами, а потом высыпает добрую часть содержимого зиплока прямо на вогнутую сторону фляги аккуратной тонкой дорожкой — и отправляет в "пункт назначения" с помощью бумажной трубочки. нос щиплет прилично, но это можно терпеть. морти, забирая пакетик, фляжку и портмоне, повторяет все действия в точности и даже ничего не говорит — правда, после того, как порошок оказывается в его носу, он едва-едва удерживается от желания как следует чихнуть. он думает о том, что кристаллы вещества были настолько мелкими, что порошок был больше похож на муку или сахарную пудру, чем на что-то ещё. о том, что его даже не пришлось измельчать дополнительно, как он видел в тех даже наполовину не правдивых фильмах про разбитных богачей двадцатого века, пускавшихся во все тяжкие ради поиска новых ощущений. о том, как забавно дрожит правый уголок рта рика, когда тот улыбается каким-то своим мыслям. о том, какие эти вечно растрёпанные седые космы на его висках на ощупь. о том, что мир понемногу становится всё более ярким и состоящим из абсурдно кривых силуэтов с каждой секундой. — рик, м-мне кажется.. кажется, что я могу видеть твои мысли, прикинь?.. — морти сползает с кресла, оказываясь пятой точкой прямо на бетонном полу, и медленно водит руками в воздухе, словно пытаясь показать. — рик, слышишь? вот зачем ты думаешь, что я — д-дурак? — вчерашний мальчишка неуклюже садится на колени перед учёным, смотря на острое лицо снизу вверх. "на щенка похож" — думает рик. и тут же радуется тому, что никакая наркота не может позволить человеку читать чужие мысли. а ещё тому, что сейчас морти не совсем в том состоянии, чтобы замечать какие-либо изменения вокруг себя. — не угадал. — да неужели? "чёрт бы тебя побрал, морти." рик старательно сводит ноги (получается с переменным успехом) — да и в принципе принимает несколько менее расслабленную позу, упираясь ладонями в край кресла (это определенно добавляет пару очков к попытке собрать в кучу нижнюю часть собственного тела). — м-морти, давай уже вылазь от — ик! — туда. — последняя, жалкая и совершенно неубедительная линия обороны. морти не хочет "вылазить". он коротко дёргает головой, тщетно пытаясь взбодриться, ставит свои руки на край того же кресла, с удивительной для его состояния точностью попадая на кисти рика, и, не заметив ничего необычного, вцепляется в них тонкими пальцами; он утыкается лицом в ширинку, тяжело втягивая носом запах чужого тела прямо через плотную ткань затасканных брюк; он, то ли вальяжно, со сладкой ленцой, то ли с разочаровывающей невозможностью сильнее напрячь мышцы шеи, поворачивает голову набок и слабо потирается щекой — там, где ему, в целом-то, с позиции общепринятых морально-этических принципов, рика вообще трогать бы не стоило. обдолбанный мозг морти почему-то наполняется желанием послать ко всем хуям вышеупомянутые принципы, заставляя своего обладателя расплыться в нелепой, страшно довольной улыбке — а потом приподнять голову, открыть пересохший рот и демонстративно провести языком по ткани брюк, беззастенчиво пялясь прямо в нездорово блестящие серо-голубые глаза, полные прозрачного кристаллического восхищения, багровой дымящейся похоти — и тёмно-серого леденящего ужаса, конечно. и, к огромному сожалению всего разумного, что в нём осталось, это кажется ему лучшим из всего, что вообще возможно ощутить в данный конкретный момент. "ты ведь сам хуже любого наркотика, рик." морти очень рад, что возможность видеть чужие мысли ему всё-таки приглючилась. а то было бы как-то неудобно. рик честно и искренне больше всего на свете хочет оттащить зарвавшегося мальчишку за волосы, — куда угодно, лишь бы подальше от его тела, сознания и иже с ними, — но его проклятые пальцы скорее выдернут с мясом куски ветхой мебельной обивки, чем добровольно коснутся этих волос. "легко пнуть ногой под грудь, толкнуть ею же в плечо, наклониться и вцепиться в мягкие каштановые прядки, всегда так охуительно мило топорщащиеся на макушке, запрокинуть его голову, открыть вид на тонкую шею, укусить со всей дури или сжать рукой точно так же, потом вылизать им же оставленные на тонкой коже повреждения, сука, заткнись, заткнись, — з-заткнись. — мямлит рик, кое-как пытающийся удержать беспорядочно толкущиеся в гудящей голове мысли и, черт возьми, не высказать ни одной из них вслух, ни одной. — я молчал, рик. это финиш. морти усаживается поудобнее, сам запрокидывает голову и смеётся нагло, пьяно и как-то немного по-блядски; клокочущие звуки его тёплого — и со взрослением ставшего слегка хриплым — голоса тонут во многолетней пыльной серости потолка. его до сих пор нежные, чуть дрожащие ладони опускаются на чужие напряжённые бёдра, почти сразу же, словно по нелепой случайности, соскальзывая немного ближе ко внутренней их стороне. он безотрывно смотрит в эти глаза, где льдинки радужек уже почти не разглядеть за расширенными зрачками. он дышит так тяжело и медленно, будто каждый чёртов вдох падает в его лёгкие комком ядовитой мокрой грязи; впрочем, если и так, он был бы счастлив задохнуться сейчас. рик тоже задыхается — или, скорее, захлёбывается — потоком многоэтажных словесных конструкций нецензурного характера, булькающим в горле и отчего-то так и не выходящим изо рта сквозь стиснутые зубы, когда морти усердно возится с ремнём, а потом и с застёжкой брюк, мысленно на чем свет стоит костеря непослушные пальцы, то и дело норовящие соскочить с проклятой, жутко неудобной пуговицы. — просто.. просто сиди. пожалуйста. — резко выплёвывает морти, когда рик начинает что-то вещать о том, что это точно не входит в список одобряемых обществом вещей, и — ради его же блага — пытаться оттолкнуть его, не касаясь ни одного участка горячей кожи. он не умеет слушать, тем более же не умеет слушаться — но уже не успевает ничего сделать, потому что борьба с ремнями, пуговицами и молниями наконец завершается хоть и тяжело полученной, но всё-таки безоговорочной победой трясущихся от волнения рук морти. он выдыхает, закрывает глаза и думает о том, как бы не навредить и не опозориться. в памяти всплывают все просмотренные видео подобного плана разом, и это не помогает ни на йоту; и, о боже упаси, нет, он не пытался научиться теории по дурацким порнороликам; и тем более он не представлял в своих фантазиях, как это могло бы быть с риком, ни в коем случае. учёный задерживает дыхание, смотрит на происходящее, не моргая и даже стараясь не шевелиться — только крепче держится за край кресла, так, что под пальцами начинает трещать грязно-жёлтая обивка. ему кажется, что если сейчас он изменит что-то, — сделает рваный резкий вдох, или сморгнёт отчаянно-растерянно-жаждущий взгляд, или отпустит пыльную ткань из будто бы окаменевших пальцев, — то мир сожмётся до чёртова ничего, и вселенная либо просто умрёт, либо умрёт и родится вновь, уже без них. доктор вонг могла бы сказать, что он просто боится отпустить контроль, и оказалась бы охуительно права. морти оттягивает резинку тёмно-серых трусов одной рукой, другой же достаёт из-под мягкой синтетической ткани порядком набухший член, почти сразу после этого неумело обхватывая его сухими губами. твою мать. тщательно собрав смехотворно малое количество слюны со всей полости собственного рта, он смачивает губы и начинает аккуратные движения. рик, наконец, вдыхает — обрывочно, будто воздуха не хватает во всей атмосфере разом — и поддаётся желанию закрыть глаза. ничего не взрывается. отчего-то в плавящемся от психоделика мозгу морти рождается мысль о том, что рик не может ловить кайф от нежности, однако.. однако он — может, и делает всё так, как хочется ему. в кои-то веки. он мягким, широким движением облизывает головку, касаясь щели уретры кончиком языка, он не спеша спускается губами почти до основания, утыкаясь носом в жёсткие и такие же всклокоченные волосы на лобке и чувствуя довольно далёкое от приятного давление на заднюю стенку своего горла. что ж, так хотя бы слюны становится больше. он старательно прячет зубы и втягивает щёки, как точно не учился делать никогда ранее, а потом немного ускоряется — и замедляется вновь. от рика пахнет стиркой и чем-то тёплым, даже, наверное, горячим — и этот запах кажется зеленовато-жёлтым. да, определенно. морти хочет, чтобы рик смотрел на него — но смотрит первым, не выпуская его член изо рта, смаргивая с ресниц выступившие слёзы. чуть приоткрытый рот с подёргивающимися уголками губ, из которого мягко вытекают короткие выдохи и мелкие ругательства, произносимые почти шёпотом. нахмуренные брови с залегающей прямо посередине морщиной, немного похожей на трещину в серовато-землистой коже. зажмуренные глаза, стиснутые зубы и темнеющие краснотой щёки. наверное, рик красивый. наверное, возможно, вероятно, определенно, безоговорочно. морти продолжает смотреть, берёт глубже и самую малость резче, чувствуя, как перекрывается поток воздуха, и сдавленно вдыхает носом воздух у самого тела рика, готовясь к тому, чтобы начать более уверенные движения. рик всё-таки отпускает обивку одной из рук. мир всё ещё на месте. тонкие паучьи пальцы дрожат, касаясь мягких каштановых вихров на затылке, и ему требуется всё самообладание, которое только может быть найдено, чтобы не вцепиться так, как того буйно и отчаянно требует пульсирующее в мыслях иррациональное нечто, а просто положить ладонь на чужую голову, слегка надавливая. рик чувствует это влажное тепло, охватывающее член, чувствует, что его разум разбивается вдребезги, и едва только движения его руки начинают полностью совпадать с движениями головы морти, ему кажется, что всё его естество вошло с тем в резонанс, и эта мысль только укрепляется, когда их действия так же синхронно ускоряются даже без предварительного предупреждения. — морти, блядь, стой, остановись— морти не имеет никакого желания останавливаться и продолжает сосать, облизывать, сжимать мокрыми губами, с которых уже капает слюна, принимать почти в самое горло горячую плоть, одной рукой цепко удерживаясь за риково бедро, другой же расстёгивая свои штаны и отодвигая трусы, измазанные предэякулятом; ему сейчас не нужно много, достаточно небольшого трения, аккуратной стимуляции; тем не менее, ему бы безумно хотелось оседлать это самое бедро и тереться об него, прижимаясь грудью к груди рика, утыкаясь лицом в его шею в беспокойной нужде и почти жалкой потребности быть настолько близко, насколько это в принципе возможно, и чувствовать его ладони на своей спине, поглаживающие в, наверное, успокаивающей манере. рик кончает на удивление тихо, но напрягается всем телом, захлёбывается беззвучными вдохами, всё-таки сжимает до тянущей лёгкой боли волосы на затылке и насаживает на себя морти так, что тот даже отодвинуться не может — да что уж там, он едва успевает сглотнуть, чтобы сперма не попала в дыхательные пути. — иди сюда, с-сейчас же. — даже не дожидаясь исполнения своего требования, он достаёт обмякающий член из чужого рта, возвращает на место бельё и наскоро застёгивает ширинку, после чего подаётся вперёд и с почти невозможной лёгкостью подтаскивает морти к себе, хватая его под руки и аккуратно сажая на колени. морти сам разводит слабеющие ноги, позволяя делать с собой всё, что рику только заблагорассудится, и двигается ближе, беспорядочно целуя его везде, докуда может дотянуться. плевать, что перед этим рот следовало бы вымыть. замызганный рукав халата в районе плеча, растянутый и не менее грязный воротник водолазки, тонкая жилистая шея, горячее ухо с маленькой родинкой у мочки, выбившаяся из общего беспорядка прядь волос, впалая гладкая щека. — рик, пожалуйста, иначе я сам, — почти хнычет морти под ухо учёному, в подтверждение своих слов скользя свободной рукой вверх по собственному бедру. рик незамедлительно перехватывает её за запястье, удерживая достаточно крепко для того, чтобы желание справляться самому оказалось не только невыполнимым, но и совершенно непривлекательным в изменившихся обстоятельствах. другой рукой он мягко обхватывает заметно подрагивающий от перевозбуждения член, касается так, будто больше всего на свете боится причинить боль, когда морти так ласков, расплавлен одним его присутствием, когда выглядит таким нуждающимся и доверчивым. рик склоняет голову к его макушке и целует, припечатывает губами щекочущую мягкость тёмных волос, не прекращая медленных движений руки. возможно, ему хотелось бы сойти с ума в ближайшее время, чтобы снова было все равно на всё, чтобы снова глушить неприемлемые мысли такими же действиями, только в совсем другом плане, возможно, но точно не сейчас. не в момент, когда близость перестаёт быть концентратом его собственных боли и слабости. не в момент, когда в голове наконец-то тихо, и мысли не скачут облучёнными радиацией погибающими саранчами от наиболее саморазрушительных к несущим наибольшую угрозу всему живому желаниям. морти выгибается в спине, расставляет ноги ещё шире, — хотя, казалось бы, куда уж, — сжимает руки в кулаки, скребя ногтями кожу на ладонях, и ещё плотнее льнёт к рику, судорожно, сбивчиво проговаривая его имя, как единственное, что может помнить, когда кончает, пачкая свою помятую футболку и его халат. — вот так, морти. ты молодец. — слова вылетают изо рта рика почти помимо его воли, распадаясь мелкой россыпью мягких звуков по запылённому гаражу. морти неверяще смотрит на его лицо, сейчас не выражающее ничего из привычной термоядерной смеси хитрости, наглости и вечного самодовольства. в уголках блестящих ореховых глаз собираются прозрачные солёные капли, и рик, делая вид, что совсем не замечает этого, поправляет его трусы, застёгивает джинсы и, откидываясь в кресле, утягивает мальчишку за собой и прижимает к груди обеими руками, одними губами говоря что-то. наверное, что-то о том, что морти не дурак. передние ножки кресла подламываются, обещая им неприятный сюрприз при следующей попытке с него подняться.