Our Old Heroes

Дин — Отец Валдекантос? — обращается к нему Сэм настолько громко, насколько это возможно посреди непустой церкви, и священник, стоящий во главе алтаря, поворачивается к братьям — на них тоже надеты «церковные» одеяния. Отец отрывается от своего разговора и встречает их на полпути к скамьям, с прижатой к груди Библией в руках. — Я отец Пенн из архиепархии Дубука, — Сэм сначала представляется сам, затем указывает рукой на Дина. — Это... — Отец Де Ниро. — Мы здесь, чтобы поговорить об Оливии Санчес. Отец смотрит на них по очереди, глаза встревоженно расширены. Дин смотрит на него, непоколебимо. Отец Валдекантос сжимается под его взглядом и, повернувшись к Сэму, отвечает, понизив голос: — Я больше не буду об этом говорить. Он поворачивается, чтобы пойти назад к алтарю, но Дин вклинивается: — А с прессой и копами вы были более разговорчивы. «Священник утверждает, что демоны среди нас». Вот так заголовок. — Я сказал, что не буду больше... — Да, мы слышали, — он смотрит ему прямо в глаза. — Нам все равно. Валдекантос шаркает ногами, а потом наклоняется и шепчет: — Думаете, я вру, как наш епископ и все остальные. Я знал Оливию. Она была хорошим человеком, — он понижает голос и обводит глазами прихожан, проверяя, что они не подслушивают. — На моих глазах неведомая сила запорола ее до смерти. Это дело рук самого дьявола. Мне сказали, что церковь не приветствует такие речи, мол слишком старомодно, — он продолжает, плотно сжав руку в кулак. — Но я знаю, что видел. Дин расслабляется: — А черного дыма не было? — Что? — Мы вам верим, — Сэм прерывает его спокойно, его глаза добрые, а голос мягкий. — Мы просто хотим задать вам несколько вопросов, вот и все. Отец Валдекантос реагирует на проявленную доброту Сэма так же, как и все: расслабляется и отвечает честно. Наконец-то он чувствует, что его слушают, а не нападают или домогаются. — Эм… нет, дыма не было. — А сера? — спрашивает Дин. — Тухлыми яйцами не пахло? — Нет. Сэм хмурит брови: — Вы сказали, что говорила на непонятном языке? — Да, было похоже на иврит, — его глаза расфокусируются, когда он вспоминает несколько слов из заклинания и произносит их. — Прок яу-ти а-лау-хау. Дин мысленно перебирает знакомые ему языки и останавливается на нескольких похожих, но это не значит, что он может с ходу перевести с одного языка на другой. — Больше похоже на арамейский, чем на иврит, — бормочет Сэм, поворачиваясь к Дину, который кивает в знак согласия. Отец Валдекантос смотрит между ними, его голос дрожит, улыбка нерешительная: — Что вы за священники такие? — Старомодные, — Дин кивает, поворачиваясь к выходу и оставляя их обоих стоять на месте. Он слышит, как Сэм, пробормотав короткое «спасибо», следует за ним. — Раз нет серы, значит не демон, — если это не демон, то может быть что-то гораздо хуже. — Думаешь, падре прав? Речь о Люцифере? — Мелковато для него, — Сэм пожимает плечами. — Не знаю. Может ангел-отступник? — Да, эм, пойду звякну. Он выходит через проем вперед Сэма, вытаскивает из кармана телефон и поворачивает налево к машине. Сэм идет направо, направляясь к фургончику с едой в конце улицы. — Кофе! — кричит Дин, приложив одну руку ко рту, а другой поднося телефон к уху. Сэм даже не поворачивается, только машет рукой в знак согласия. — Дин, — Кас отвечает на втором звонке, тон напряженный. — Да, привет, — застигнутый врасплох таким приветствием, он прочищает горло. — Так, эм, мы расследуем это дело в Айове... думаю, оно может быть немного ангельским… — Я очень сомневаюсь в этом, — прерывает его Кас. — С небес ничего не слышно после боя с Амарой. У меня такое чувство, что они не хотят иметь с нами, тут внизу, ничего общего. — Ладно, эм, может тогда Люцифер? — Нет. Нет, он… он уже нашел сосуд. Некто по имени Винсент Винсенте. — Почему это имя звучит знакомо? — Он музыкант… — Кас вздыхает, и на другом конце слышится звук открывающейся и закрывающейся двери его пикапа, прежде чем в трубке раздается другой знакомый голос. — Стареющая рок-звезда — вот правильный термин, — Кроули говорит громко, явно пытаясь приблизиться к трубке. — Что… — начинает Дин, но Кас продолжает прежде, чем он успевает сформировать связную мысль. — Да… — Кас еще раз глубоко вздыхает. — Но он не в Айове. Вчера Ровена отправила его в самые глубины океана. Он вернется, мы просто не знаем, когда и где. — Погоди... Ровена? Кроули? — пробормотал он. — Я немного не понял. Ты не мог сказать об этом по телефону вчера вечером? — Касси, — скандальным тоном произносит Кроули, — болтал по телефону допоздна, пока папочка был на работе, да? — Ты не мой отец, — Кас говорит коротко, с явным нетерпением, но смягчается и понижает голос, говоря с Дином. — Прости, я не хотел усугублять то, что и так уже... на твоих плечах. — Черт с ними с плечами. Нет на них ничего, — он со стоном сжимает пальцами переносицу, на время сдерживая свое раздражение. — Так что, ты теперь работаешь с Кроули? — К сожалению. Похоже, у нас есть общий интерес, и, должен признать, прагматично иметь в своем распоряжении помощь Ада. Ты не согласен? — Признайся, тебе нравится, что мой искрометный характер привносит яркие краски в эти долгие, скучные поездки на машине, — Кроули напевает, как Дину кажется, с пассажирского сиденья пикапа Каса. Ни он, ни Кас не обращают на него внимания, Дин кивает: — Ага. Да, наверно, я согласен. Несмотря на свое раздражение, он не может удержаться от усмешки, представляя образ ангела и демона, путешествующих по стране в кабине угнанного пикапа, пытаясь выследить самого дьявола. — Как будто вы снимаетесь во второсортной комедии про двух приятелей, — он улыбается. — Поверь мне, комедии здесь очень мало... — Он врет. Сплошные хиханьки да хаханьки, пока что. Дин хмыкает и приглушенно бормочет, чтобы Кроули его не услышал: — Это так странно, чувак. Кас говорит что-то еще, но Дин не слышит ни слова, потому что вдруг замечает стремительное приближение своего отца. Джон одет в свой лучший костюм ФБР (ну, в лучший, что есть у Дина, поскольку у отца до сих пор не так много собственных вещей), по высшему разряду, но по-прежнему угрюм и небрит. В его позе нет ничего угрожающего, но по какой-то причине Дин паникует. Нет никаких причин. Ни единой. Он звонит Касу по делу. Но на другом конце еще и Кроули... И это проблема. Ему срочно хочется выбросить телефон в кусты. — Ладно, давай. Спасибо, что держишь в курсе, — Дин кивает и не отвечает на последнюю фразу Каса, а резко вешает трубку. Внутри у него снова заныло, и он ждет, что отец скажет что-нибудь по этому поводу. — Как оно? — Дин кивает Джону, убирая мобильник в карман. — У девушки были глубокие рассечения на спине, как будто от хлыста, колотые раны на руках и ногах, точечные раны на верхней части черепа, — он читает, держа в руках отчет коронера и передавая папку Дину. Джон смотрит в сторону, наблюдая, как Сэм ужимается, неся на подносе дары кофеина в одной руке, а другой читая что-то с планшета. — Стигматы? — предполагает Дин, открывая папку и бегло просматривая ее. — Ага. Дальше — страннее, — говорит Джон, перелистывая пару страниц и останавливаясь на особенно гротескной фотографии внутренней части головы женщины. — Череп убитой заполнен «липкой кашицей», как выразился доктор. — Липкая кашица? — Сэм поднимает брови, заглядывая через плечо Дина на фотографию. — Хм… Он тянется к папке и молча обменивается с Дином на подставку с кофе, беря в другую руку стаканчик для себя. — Да, — говорит Джон, забирая свой кофе и делая глоток. — А вы, мальчики, как прошел разговор с падре? — Он не смог ничего сказать, но подтвердил, что это дело по нашей части, — Сэм захлопывает папку и поворачивается к Дину, легонько шлепая ею по груди. — А что там у Каса? Он что-нибудь знает? — Да, эм… — он прочищает горло, делая глоток кофе. — Хорошие новости: по ангельскому радио ничего не слышно, а Небеса все еще на замке, так что мстительный ангел исключается. — А плохие? — Сэм хмурится. — Кас скорешился с Кроули, — Дин сдерживает улыбку. — Они охотятся на Люцифера, вдвоем. Да, один ангел, другой… — он останавливает себя, бросая взгляд на отца. Сэм замечает и делает то же самое, но Дин продолжает, спотыкаясь на полуслове: — И, видимо, они ведут расследование. Джон замечает, конечно же, и вскидывает бровь: — Кроули? — Он... иногда наш союзник. Мы работаем с ним только тогда, когда у нас особо нет выбора. А в данном случае… Дин пожимает плечами, кивая Сэму в знак поддержки: — Имеет смысл держать его на нашей стороне, чтобы он не переметнулся к Люциферу. — И кто он, еще один ангел? Сэм опускает голову и делает вдох, прежде чем встретить суровый взгляд Джона: — Демон. Ну... Король Ада, вообще-то. — Вы… — его глаза расширяются, взгляд мечется между двумя сыновьями, словно они вдруг стали незнакомцами. — Вы работаете... с демоном. После всего? — Пакт о ненападении…? — Дин отшучивается, но тут же хмурится, повторяя за Джоном, и поднимает подбородок — как его учил отец. Не отступать в споре, и уж точно не делать этого с опущенной головой. — Да уж, не сомневаюсь, — он выплевывает в ответ, мрачно нахмурившись. — Прыгали в постель с кем-нибудь еще, пока меня не было? — Мы встречались с довольно сильными соперниками, пап, — Дин изо всех сил старается сохранить ровный голос, чтобы соответствовать стойкому гневу Джона. — Если это сработает, ты должен поверить, что мы знаем пару трюков. — Знаете пару трюков? Да вы оба так глубоко засунули головы в задницы, что не увидите и сраный шторм, если он ударит вам по лобовому стеклу! — Ладно, хватит! — Сэм встает между ними, пока они подходят все ближе и ближе, лица красные от злости. Он разнимает их руками, отталкивая на пару футов друг от друга, и поворачивает голову по очереди в одну и другую сторону, глядя им в глаза: — Мы можем разобраться с этим позже, когда закончим это дело? Пожалуйста? Джон отпихивает руку Сэма и выпрямляется с каменным лицом, но он ничего не говорит. Это большее, насколько он может быть сговорчивым в таком настроении. Дин кивает брату и отходит назад, прислоняясь к боку Импалы. Но Джон не отступает так просто. Его голос остается ровным, а язвительность в нем направлена прямиком на Дина: — А что случилось с «убивать монстров»? — Слушай, — он поднимает он брови, широко раскинув руки, — мы всего лишь каких-то два парня. Боссы становятся все крупнее, и мы не можем просто так бросаться на них с игрушечными пистолетами и рогатками. А нужно оружее посерьезней? Приходится делать принимать нелегкие решения. Мне это тоже не нравится, но так надо. — Заключаете больше сделок с демонами? — Джон невесело посмеивается, качая головой, из его груди наружу вырывается гулкий рык. — А как насчет того, чтобы делать это семьей? Собрать еще несколько охотников? Люди могут многое сами по себе. Или этот демон теперь тоже часть семьи? — Любой человек, который нам помогает, в итоге оказывается мертв. Это факт. Так что если мы должны привлечь Кроули, значит, мы привлечем Кроули. — он пожимает плечами. — Мне все равно, будет ли он жить или умрет. Речь идет о Дьяволе. О Люцифере. Понимаешь? Он разделается с толпой охотников, словно это… — он щелкает пальцами и проводит рукой перед собой, — пустяк. И что дальше? — А как же Кольт? — Дин… — начинает Сэм, в качестве предупреждения, потому что он знает, что для Дина это больное место. Дин смеется, резким, лишенным юмора смехом: — Ах да, Кольт! Тот, который может убить практически все… — он подходит к отцу вплотную. — Думаешь, мы не пытались в первый раз? Я сам стрелял в него. Четко в голову. А он… — Дин потирает руки, а затем разводит их широко в стороны и отступает назад, — просто ушел. Как ни в чем не бывало. А что не было пустяком — Джо и Эллен Харвелл. Ты ведь помнишь их, да? Это из-за тебя убили старика Джо. Или тебе все равно? Необходимая жертва… — он произносит это холодно, с усмешкой, но тут же сбрасывает ее, злобно указывая на себя. — Ну, а из-за меня... из-за меня погибли остальные члены этой семьи. Каков отец, таков и сын, да? А теперь ты хочешь привлечь к этому еще больше хороших людей? Лицо Джона не меняется, но он смотрит то на одного, то на другого сына, на мгновение отстраненно задумываясь. Не отрывая холодного взгляда от Дина, он ровно говорит: — Что, черт возьми, с тобой случилось, Дин? Раньше ты был хорошим солдатом. Иногда ты теряешь людей. И что? Ты берешь себя в руки и продолжаешь сражаться. Правильно. Как делают люди. — Все, все. Хватит, — Сэм снова вмешивается, кладет руку на плечо Дина, чтобы не дать ему продолжить спор, и поворачивается к Джону с протянутой рукой, успокаивая. — Послушай, мы все через многое прошли. Но это не то, как все должно быть. Мы либо работаем вместе, либо не работаем вообще. Верно? Он смотрит на них строгим взглядом, но ни один из них не отступает, испепеляюще глядя друг на друга. — Дин, и что там у Каса? Это может быть Люцифер? Дин вздыхает раздраженно, ни на кого не глядя. — Нет, он вселился в короля рока средней паршивости, Винса Винсенте. — В рок-звезду? — Можно и так сказать. — Так они что? Следят за ним? Где он? — Как бы да, следят, но... Ровена отправила его на самое дно океана. — Зачем? — Я не знаю, — он переминается с ноги на ногу, раздраженный, готовый убраться отсюда к чертям собачьим и убить кого-нибудь. — Ровена, еще одна хорошая знакомая? — выплевывает Джон. Он не повышает голос, но его тон все равно режет, как бритва. — О, самая лучшая, — Дин передразнивает, поворачиваясь на пятках и этим самым полностью уходя от разговора. — Поезжайте на работу к Оливии. Дайте мне знать, что найдете. А я займусь книгами. Финально захлопнув дверь и заведя двигатель, Дин мчится вниз по улице. Сэм — Он каждый раз вот так просто срывается с места? — Джон хмыкает, поправляя рукава. Женщина с коляской, идущая по середине тротуара, разделяет пару, и каждый быстро отходит в сторону, чтобы дать ей возможность поспешно пройти. Сэм обходит ее, вежливо кивает, когда она проходит мимо, и хмуро смотрит на него. — Нет, не каждый. И знаешь, что… — Сэм делает паузу, вытягивая руку, чтобы заставить его тоже стоять на месте. — Он прав. Ты не можешь продолжать накидываться на нас, ожидая, что мы будем стоять по струнке, как будто мы до сих пор дети… Он переминается с ноги на ногу, испуская покорный вздох: — Сэм… — Нет, — Сэм поднимает палец, смотря ему в глаза, потому что это не то, что можно просто так оставить. Это развилка, и они могут пойти по ней в разные стороны, а могут повернуть в одном направлении вместе. Только так все и может работать. — Нам пришлось совершить несколько... плохих поступков на протяжении этих лет, чтобы держаться на плаву, с этим не поспоришь. Но мы спасли многих людей. Как ты нас учил. — Я учил вас быть охотниками, — наклоняет голову. — Тут я уже не уверен, что это то же самое. Сэм переминается на месте, кивает в пустоту, поджав губы: — А что насчет меня, пап? Должен ли я быть сейчас мертв? Как ты хотел. Как ты сказал Дину? Хочешь поговорить о хреновых решениях, как насчет сказать своему ребенку убить его брата? После многих… многих лет, в течение которых вдалбливал ему, что он должен заботиться обо мне. «Позаботься о Сэмми. Заботься о своем младшем брате»... Как насчет этого? Ты знаешь, как сильно это его искорежило? Все это? Он говорит коротко, отрывисто: — Это было другое. — Правда? Тот же аргумент, только в профиль, пап, — он делает вдох, проводит трясущейся рукой по лицу. — Когда-то я был монстром. И я был согласен с тобой, я думал, что ты прав. Я должен был умереть. Я думал... кто знает, что за грязная… испорченная штука внутри меня... но Дин дал мне шанс. Джон молчит, нахмурившись невысказанным словам, стиснув челюсти и пронзительно глядя в глаза. Сэм не уверен, что именно тот хочет сказать, но его до глубины души леденит мысль о том, что Джон может быть не уверен в том, что это было правильно. Что, возможно, Сэму следовало умереть. Это видно по тому, как он смотрит на своих сыновей сейчас… как будто они пустились по такой темной дорожке, что уже не знают, кто враг, а кто друг. — И я пытаюсь дать тебе шанс, но… — начинает Сэм, делая паузу, когда Джон усмехается и продолжает идти. Он не останавливается и легко поспевает за Джоном, стараясь умерить свой гнев: — Знаешь... ты рассорился с каждым, кто когда-либо был на твоей стороне... Раньше я думал, что это просто охотничьи штучки. Кучка угрюмых стариков, которые не могут поладить друг с другом… Но это не так. Просто дело в тебе. Ты скорее поссоришься с Дином из-за наших друзей, чем попытаешься хоть на секунду задуматься о том, что может быть, все просто стало не так, как раньше. Чтобы... дать нам шанс и понять, что не каждый монстр, с которым мы сталкиваемся, является... просто монстром. Джон разворачивается, голос низкий и пронзительный: — Ты хоть сам себя-то слышишь сейчас? Мы двадцать лет охотились за демоном, который убил твою мать. Двадцать лет. Это была наша единственная миссия. А теперь ты дружишь с одним и живешь под одной крышей с другим, кто носит шкуру мертвеца? Ты ведешь себя так, будто это ерунда. Как будто я должен просто взять и принять это за… — В мире гораздо больше серого, чем когда ты умер, пап. Мы стараемся изо всех сил. Все мы. Разве не это ты всегда говорил? Ты сделал все, что мог, в невозможных обстоятельствах. Разве ты не можешь так же довериться нам? Джон хмурится и поворачивается, направляясь к офисному зданию справа от них: — Это оно, — бурчит он, чтобы закончить разговор. Это не решительное «нет», но и не радостное «да». Это больше похоже на «посмотрим». Та самая застойная середина, которая держит их на плаву как пробитый спасательный круг. Они здороваются со служащей на ресепшене, которая набирает номер одного из своих начальников, способного ответить на несколько вопросов об Оливии. Через минуту из-за угла появляется девушка в черном брючном костюме со смуглой кожей и натянутой улыбкой, пожимает им руки и представляется как Бет, бывшая сотрудница Оливии. — Это здесь, — кивает она, ведя их за угол к ряду офисов с табличками с именами, прибитыми к стене. — Это... был... кабинет Оливии. Джон, опережая Сэма и тяжело ступая, идет к центру комнаты, хмуро глядя на зажженную свечу на одном из концов захламленного стола. Сэм подходит с другой стороны, разглядывая разбросанные вещи, которые уже собирают и складывают в коробки. И одного дня не прошло, а Оливию уже убирают из комнаты, словно ее и не было. — Так... а теперь чей? — спрашивает он, подняв брови. Бет неловко переминается с ноги на ногу в ответ, нервно сцепив руки перед собой, и оглядывает комнату с некой нерешимостью: — Теперь... как бы мой. — И это ваше? — Джон указывает на свечу, и она кивает. — Это для положительной энергии. Он поднимает подбородок, и она, приняв это за замешательство, уточняет: — Я викканка. — Понятно… — он встречает взгляд Сэма, который неуверенно смотрит на свечу. Это не проклятие. Конечно, это зацепка, но вряд ли признание вины в темном колдовстве. Виккане существуют в обоих мирах: одни в магическом, а другие просто общаются с природой в строго невинной манере. Сэм обращается к Бет: — Так как хорошо вы знали Оливию? — Она была моей начальницей… — она делает паузу, глядя на них. — Про нее правду говорят, что она... ну, знаете... покончила с собой? — Мы работаем над этим, — он кивает, слегка улыбаясь. — А в день ее смерти Оливия не вела себя странно? Бет выдыхает, поджав губы: — Да нет. Хотя... у нее болела голова. Очень сильно, прямо супермигрень. Но мы все знали, что она работала на износ. — У нее были враги? — Кто-то, кто затаил обиду, — вклинивается Джон, подавшись вперед. — Может, хотел причинить ей вред? — Да, — она произносит это как очевидный факт, а когда замечает их поднятые брови, продолжает, чтобы уточнить. — В смысле, Оливия была замечательной, но это ведь органы опеки. Нам постоянно угрожают. — Кто? — спрашивает Сэм. — Все, — она нервно смеется и пожимает плечами. — Откуда возьмутся друзья, если иногда лучший выход для семьи — это разделить ее. — Ясно, — Сэм на долю секунды задерживает взгляд на Джоне, но затем быстро сосредотачивается на задаче. — Можно посмотреть материалы Оливии? — Конечно. Они все тут. Бет направляет Сэма к стоящей за его спиной коробке, так сильно набитой папками, что ее крышка перекосилась. Любой фигурант дела, считающий, что она лично несет ответственность за разлуку его семьи. Печально, что человека, который просто пытался творить добро в мире, так легко сделать злодеем в зависимости от того, с чьей стороны смотреть. — Нам придется забрать это, — говорит он, доставая из кармана пиджака маленькую визитку со своим настоящим номером и фальшивым именем, и протягивает ей с утешительной улыбкой. — Если вспомните что-нибудь еще, пожалуйста, звоните. Она кивает, на ее губах появляется небольшая улыбка, и она убирает карточку в карман. Джон выходит из здания с самодовольной ухмылкой, поправляя пиджак. Видно, что он ненавидит носить костюмы, тем более что ему пришлось одолжить этот у Дина, и он оказался теснее в плечах, чем тот привык. Двери закрываются за ними, и отец поворачивается к нему, понижая голос: — Это было легко. — Что? — Что? — Джон смотрит на него и непонимающе оглядывается на здание. — Я про Злую «Ведьканку» Запада. Мисс «положительная энергия» захотела офис побольше, поколдовала и бух. Предлагаю убрать ее сегодня вечером и на этом закончить. — Да, но мы ведь проверили церковь и дом Оливии. Нигде нет колдовских мешочков. — Значит, она замела следы, — Джон достает телефон и набирает номер. — Но и на ведьму она не похожа, — настаивает Сэм, и Джон закатывает глаза, прижимая телефон к уху. — Я не говорю, что это не Бет. Я... я просто говорю, что нам нужно больше доказательств. — Да, да. Дин, это я, — он игнорирует Сэма, приподнимая голову, когда Дин берет трубку. — Слушай, мы думаем, что у нас тут ведьма. Загляни в офис и… Приглушенный голос Дина на другом конце перекрывает Джона: — Ладно, так и… — Что он говорит? — шепчет Сэм, пытаясь поднести ухо поближе к телефону. Джон закатывает глаза и ставит Дина на громкую связь. — …просто не понимаю, зачем обычной девчонке, вроде нее, выкрикивать обращения к Богу именно на арамейском? — А как это переводится? — спрашивает Сэм. — Спаси меня, о Господь Милостивый, — Дин читает в ответ, понизив голос. — Я изучал еще кое-какие предания. Насколько я знаю, про липкие мозги ничего нет. Мы уверены, что это колдовство? — Да, — подтверждает Джон, в то же время Сэм говорит: — Нет. — Похоже, нам нужно дополнительное время в этом матче, — Дин посмеивается, явно улыбаясь в трубку. — Нам нужно больше, чтобы пойти за ней, — Сэм прерывает отца прежде, чем тот успевает хоть что-то сказать, но Джон и не спорит с этим утверждением. Дин Одна спальня, их — трое. Как в старые добрые. Почему они не замахнулись на что-то более просторное, например, на две комнаты... черт, может, даже на три — ума не приложить. Но Сэм хочет, чтобы Дин вел себя хорошо, и он будет вести себя хорошо. Хороший сын. Как, блять, и всегда. Это будет выгравировано на его надгробном камне, если конечно, он его получит: «Хороший брат, хороший сын, друг многих мертвецов — надеемся, он найдет их, куда бы ни отправился». Джон притащил из багажника Импалы полицейское радио и сидит за столом, слушая его, время от времени покручивая ручку, чтобы убрать помехи. Просто ждет, когда появится еще одно тело. Сэм листает книги на кровати, вытянув перед собой ноги. Те же самые, что Дин просматривал ранее, но это все, что у них есть в машине. Скорее всего, этого нет ни в одной книге по лору. Такие странные вещи, как эта — ставки на ведьм или призраков. Так что, скорее всего, отец прав — это викканка из органов опеки. Единственная загвоздка — арамейский язык. Зачем жертве говорить на мертвом языке в момент своей преждевременной кончины? К чему этот религиозный подтекст убийства? Чтобы сбить их со следа? Это какое-то странное ведьминское наказание? Многие вопросы остаются без ответа, и, скорее всего, их не найти ни в одной книге. Дин включает телевизор (маленькую кучу рухляди почти десятилетней давности, которая бьет статикой, если поднести к ней палец) и останавливается на одном из более четких каналов. Там идет мыльная опера. Давненько он не смотрел старое доброе кабельное, потому что этот сериал он не узнает. Кого-то публично бросили — судя по всему, на глазах у всей семьи. Но это не точно — сериал на испанском. Много слез, криков и слишком драматичных наездов камеры. — Дин, выключи эту херню, — Джон хмурится, глядя на телевизор. — Помоги своему брату. — А что? Уже передохнуть нельзя? Всю ночь ехал, весь день в библиотеке. Я выдохся. — Вздремни. Джон говорит это, в то же время, как Сэм ехидно замечает: — Ты был в библиотеке всего час. Когда Дин хмурится, Сэм закатывает глаза: — Просто выключи звук. Ты ведь даже не знаешь испанский. Дин слушается и выключает звук, бормоча себе под нос: — Я мог бы. Но он и правда не знает. Он откидывается на кровать, оставляя ноги на полу, и достает телефон, держа его перед лицом. Он нажимает на контакт Каса. Они не переписывались весь день, в чем... нет ничего ненормального. Обычно они общаются не каждый день. Иногда Кас исчезает на несколько недель, не выходя на связь ни с одним из них. Может быть, Дин просто слишком остро ощущает его присутствие или отсутствие... после событий с Люцифером. С отцом. Может, он немного более общителен, чем обычно... можно сказать, чрезмерно заботлив, учитывая обстоятельства. Они ведь разговаривали по телефону только сегодня утром. Но это был всего лишь деловой разговор. Он чересчур прилипчив. Он может это признать. И он ведет себя странно из-за этого, и все это только подчеркивается их последними сообщениями, где он послал Касу чертово сердечко. Господи, он тогда сильно хотел спать. Он просто продолжал смотреть на этот дурацкое маленькое разбитое сердечко и знал, что это была шутка. Он знал это. Очевидно. Но ему все равно чертовски оно не нравилось. Все, о чем он думал — что если это последний раз, когда он разговаривает с Касом, и он просто струсил отправить один маленький глупый эмодзи, который сделает пернатого счастливым. И вот Дин отворачивает свой телефон чуть в сторону от отца и брата одновременно, чтобы они не увидели эти сообщения. Это нелегко, учитывая, что Сэм находится справа от него, а отец — слева. В конце концов телефон оказывается слишком близко к его лицу, пока он размышляет, стоит ли ему просто снова написать Касу... так что эти сентиментальные сердечки не было первым, что всплывает, когда он открывает переписку. И он ее открывает. Потому что Дин теперь тринадцатилетняя девочка. 21:27 (Предыдущие сообщения) Дин: 💙

Кас: 😊

(Сегодня в 21:28)

Дин: Ангел и демон разъезжают по стране, раскрывая преступления... Дин: Это либо начало плохого анекдота, либо хит кассовых сборов

Кас: Только ему не говори

Кас: Хоть Кроули теперь нам больше не враг, я все равно не горю желанием с ним работать

Кас: Поэтому я понимаю твои сомнения

Кас: Ты расстроен?

Дин: Нет, ты прав, это логично Дин: Держи врагов близко Дин: И все такое Дежавю не заставило себя долго ждать. Ситуации отличаются, но последний раз, когда Кас в одиночку объединился с Кроули, должно быть, вспоминают оба. Это тот эпизод в их долгой истории, который по идее не должен чувствоваться так остро, как он чувствуется до сих пор. — Дин. Сэм. Дин вздрагивает, возвращаясь в режим охотника при звуке ровного голоса отца. Он убирает телефон в передний карман и принимает положение сидя. — Что случилось? Джон встает, отрывает уголок блокнота и быстро записывает что-то, после чего поднимает его: — У нас еще одно тело. Кастиэль 21:33

(Предыдущие сообщения)

Кас: Поэтому я понимаю твои сомнения Кас: Ты расстроен?

Дин: Нет, ты прав, это логично

Дин: Держи врагов близко

Дин: И все такое

(Сейчас)

Кас: Уверен, они не должны быть настолько близко Кас: Я наконец-то стал ценить прелесть личного пространства Кас смотрит на мигающую строчку в окне сообщения, понимая, что Дин, скорее всего, забросил их переписку. — Любовничек прочитал и не пишет? Какая жалость. — Нет, — Кас закатывает глаза и смотрит на демона, блокируя телефон и засовывая его в карман. Кроули все равно ухмыляется и достает свой собственный телефон, на котором высвечивается новое сообщение: — О, смотри-ка. Твой бойфренд, должно быть, недоволен тобой, Кастиэль. Ему пришлось написать старому доброму мне. Он сопротивляется желанию снова проверить свой телефон и переводит взгляд на экран Кроули. Но тот оказывается слишком быстрым и с дразнящей улыбкой отворачивает его в сторону. — Разве это не делает тебя любовницей в истории, частью которой ты вынуждаешь меня стать? Кас выдерживает еще пару секунд, пока Кроули рядом с ним молча переписывается и посмеивается, но потом сдается, все еще пытаясь взглянуть на экрана телефона, переводя глаза обратно на дорогу: — Что он говорит? Кроули поднимает телефон, прочищает горло и делает голос грубее, неумело подражая Дину: — Мой дьявольски красивый друг, я так ошибался в своих суждениях. С демонами и правда веселее. Он с ухмылкой смотрит на Каса, возвращаясь к своей обычной самодовольной британской манере, и прикрывает телефон ладонью, загораживая экран: — О, и здесь приложена довольно пошлая фотография, очень сексуальная и… — Уморительно. Кас сосредоточенно смотрит на дорогу перед собой, молясь, чтобы поскорее появился съезд. — Ох, совсем наоборот. — Также это неверно. — Да? И в чем же? — Дин не выбрал бы тебя вместо меня. По крайней мере в этом он был уверен. Если бы он надоел Дину или даже просто бы раздражал... он бы не побежал к Кроули. Кроме того, Дин сам написал ему первым. Очевидно, он хотел поговорить с Касом, так ведь? Это не Кас докучал ему, как жалкое существо, коим он является, в жалкой человеческой груди которого скачет сердце каждый раз, как только имя Дина высвечивается на экране. Словно девочка-подросток, как сказал бы Дин. Потому что он всегда обязан думать о вещах именно с точки зрения Дина, верно? — А почему бы и нет? Скажи на милость... Я привлекательный. Обворожительный. Удивительно отдаюсь в постели… — Кроули продолжает, отмечая загнутым пальцем каждую характеристику из списка. Кас ничего не говорит, ничего не предлагает в ответ, сосредотачивая все свое внимание на то, чтобы свернуть с дороги и следовать указателям на ближайший мотель. Но Кроули не останавливается на достигнутом, а зачем ему это делать? Вместо этого он дразняще понижает голос, поворачиваясь всем телом и смотря прямо на ангела: — ...Потому что я помню те несколько месяцев, когда он выбрал меня, меня, меня... и Боже, не я ли показал ему то, чего он никогда раньше не делал... Кас холодеет, проявляя всю свою выдержку, чтобы не сломать руль пополам. Он старается естественно устроиться на своем сиденье, но выглядит это совсем наоборот. Кроули лжет. Кас знает это. Он... Дин бы не стал. Он бы не смог. Даже будучи демоном. Так ведь? Может, и стал бы. Но Кроули? Эта часть должна быть ложью. Это не… — Я не знаю, что это значит, — Кас прекрасно знает, что это значит, но все равно пытается бесстрастно пожать плечами. Еще одно неловкое движение. Голос слишком напряжен. Кроули насквозь видит все его жалкие попытки. — Ох, а я думаю, ты знаешь… — он наклоняется, оглядывая Каса с ног до головы со зловещей улыбкой. — Хочешь узнать, какие звуки издает Дин Винчестер в постели, ангел? — Заткнись, — Кас сглатывает, в его нутре поднимается тошнота или то, что ближе всего к тошноте, способен чувствовать ангел. Образ Дина и Кроули... вместе... вот так... нет. Кроули явно подначивает его. Кто знает, зачем. Может, это просто игра для него. — Посмотрим, что может завести ангела. Только ли потому, что это Кроули, его это так беспокоит? Или потому, что это другой человек? На протяжении многих лет он видел, как Дин уходит домой с женщиной — одной за другой. Иногда оставляя Каса в баре одного, иногда оставляя и его, и Сэма. Это не... ладно, это было больно. Этого нельзя отрицать. Но он мог это игнорировать. Это то, с чем ему приходилось жить. И до сих пор приходится. Вроде того. Дин не уходит домой с таким множеством женщин, как раньше. Вообще-то, сейчас он больше любит проводить ночи дома. Может быть, это связано с возрастом и с тем, что мимолетная ночь с незнакомкой приносит ему больше одиночества, чем раньше. Может быть, он все меньше доверяет людям, с которыми только что познакомился. А может, это простая скука. Кас не знает, в чем причина. Он сам никогда не испытывал желания к кому-либо другому. И уж точно не к тому, кого он встретил в тот же день. По правде, только к Дину. Эйприл, оглядываясь назад, была встречей, рожденной одиночеством. В поисках тепла и комфорта в чужих объятиях... Почувствовать себя нужным и желанным. Это был не столько сам акт, сколько желание обладать кем-то. Может быть, так и у Дина. Они никогда не говорили об этом. Это вообще не то, о чем они говорят... близость. Это негласно, но эта тема не обсуждается. Если только Дин не пытается свести Каса с женщиной. Что Кас терпеть не может, но никогда не говорит об этом вслух. В меньшей степени из-за дискомфорта от близости, а в большей — потому что не хочет никого вводить в заблуждение или показать, что он заинтересован, когда это совсем не так. Как правило, они понимают намек. Иногда ему кажется, что они даже видят это — причину, по которой он отказывает им. И они бросают на него такой взгляд... может быть, смотрят между ним и Дином, и это почти жалость или сочувствие, как только можно изобразить это на лице, чтобы оно не выглядело принижением. Это больше похоже на... солидарность. Такие женщины нравятся ему больше всего, потому что они, кажется, искренне пытаются понять. Если бы он был мужчиной другого рода, возможно, именно таких женщин он приводил бы домой или угощал ужином. Другая часть его задается вопросом: видят ли они это... А Дин? Он изо всех сил старается не показывать этого, но он не человек, поэтому половину времени он даже не понимает свои собственные чувства. Оглядываясь назад, можно сказать, что он совершал некоторые поступки, которые могли бы стать маяком для любого другого человека, но Дин, кажется... совершенно не замечает этого. Кас хотел бы, чтобы так было и дальше, но это также невероятно печалит его, потому что... неужели Дин не видит этого только потому, что считает себя недостойным подобной любви? Он сжимает зубы и пристально вглядывается в дорожную разметку, пока она проносится мимо. Впереди на углу виднеется мотель, мерцает красная вывеска «свободные номера». Хорошо. Идеально. Вот и все. Может, Кроули отстанет от него и даст ему несколько часов тишины и покоя, и он сможет перестать думать о чем бы то ни было и просто уставиться в стену. Звучит идеально. Кроули усмехается и преувеличенно закатывает глаза, вкладывась в это движение всем телом: — Мы с тобой давно знакомы, Касси. Никто не закручивает твои трусы больше, чем этот колючий, подавляющий себя Винчестер. В этот момент Кас сворачивает на парковку, ставит машину на стоянку и глушит двигатель, продолжая смотреть в лобовое стекло, стараясь придать своему лицу спокойное выражение: — К чему ты клонишь? — Ты не достигнешь такого успеха в делах, как я, не разбив пару яиц, приятель. А вы? Вы у меня как раз сырые и разбитые, — он растягивает последние слоги, и на этот раз Кас действительно не понимает, к чему он клонит. К этому моменту это уже не имеет значения. Ему надоел этот разговор. Все закончится лишь манипуляцией и усугублением ситуации. Он вылезает из машины, ни разу не оглянувшись. Кроули следует за ним, захлопывая за собой дверь и повышая голос, чтобы его было слышно через кузов пикапа: — Мы все еще притворяемся, что я не знаю того, что знаю? — Пожалуйста, замолчи. — Мы что больше не друзья? — Нет? — Значит, заклятые друзья. Кроули останавливает Каса посреди парковки, в нескольких шагах от офиса мотеля, где очень скучающий администратор рассеянно листает журнал, даже не замечая их. — Нет. Он прижимает руку к сердцу: — Я глубоко задет, Кас. — Что ты имеешь в виду, что ты знаешь? Кас тут же жалеет, что задал этот вопрос, потому что отвечает на свой собственный вопрос в ту же секунду, как слова слетают с его губ. Он задавался вопросом, как никто не видит этого... а тут еще Кроули выдает ему в лицо плохо скрытую тайну. Лицо Кроули впервые смягчается, и он встречает взгляд Каса: — Несмотря на ту часть, где мы прирожденные враги... я действительно считаю тебя другом. Я издеваюсь, потому что кто-то, черт возьми, должен это делать, если это заставит хотя бы одного из вас, идиотов, вытащить голову из песка. Все любят немного «любит-не-любит», но когда рейтинги падают, для Бута и Бреннан наступает время разрубить напряжение ножом и добраться до лакомого кусочка. Это какая-то чушь. Кас знает многие языки, но это звучало как белиберда... Устало и нетерпеливо, он вздыхает: — Кто? Что? Кроули стонет, театрально откинув голову назад: — Прекрасно запараллеленное сравнение, которое ты совершенно не понял. Очень в духе Бреннан. — Если ты снова говоришь о сериалах, то я не смотрел тот, на который была эта отсылка. — Ты должен дать мне свой логин, я добавлю его во все твои списки на просмотр, — он поднимает брови, засовывает руки в карманы и игриво пожимает плечами. — С тобой даже поговорить не выходит. — А я и не пытаюсь с тобой разговаривать. Кроули снова прикладывает руку к груди, притворяясь обиженным: — Еще одно колкое высказывание. И вот он я, снова любезен с тобой… — Любезен? — Кас хмурится, прищуриваясь, изо всех сил стараясь не разорвать его на куски. — Ты начал этот разговор с того, что издевался надо мной, рассказывая о своих сексуальных похождениях с Дином… Кроули ухмыляется, тыча твердым пальцем в грудь Каса: — И-мен-но так! Именно так. И почему это тебя так расстроило, хм? Ох, как же ему это не нравится. Ни этот разговор. Ни эти хитрые и коварные способы Кроули добывать информацию и хранить ее как золото. Не тогда, когда он сам становится центром внимания. Поэтому он ничего не говорит — лучшее, что он может сделать. А может, и худшее. Виноватые ведь всегда ничего не говорят, когда пытаются не соврать, верно? — Конечно, это не просто потому, что я демон, — Кроули подкалывает. — Он тоже был демоном... на тот момент. Никакой межвидовой чепухи... нет, нет… Есть только один вид, к которому Дин испытывает интерес, к моему большому сожалению, — он наклоняет голову, как бы подталкивая Каса к ответу на вопрос, который тот даже не задавал. — Человек, — просто говорит Кас, не понимая, что еще он хотел этим сказать. Неужели Кроули просто хочет его задеть? Дразнит его тем, что он обладал Дином, хотя бы и на короткое время, но так, как никогда не будет Кастиэль? Обычный Дин, в человеческом обличии, никогда бы не клюнул на Кроули — если такое вообще когда-либо случалось. И уж точно он не клюнул бы сейчас ни на какого мужчину. И уж тем более на Кастиэля. Того, кому он доверяет, не думать о нем в таком ключе. — Ангел! — рычит Кроули, тыча пальцем в грудь Каса, с диким взглядом. — Он испытывает интерес... к ангелу. Одному в особенности. Я должен объяснить тебе это на пальцах? Нарисовать карту? Ты настолько туп? — Я не тупой, — Кас шагает вперед, разгорячившись. — Дин не испытывает интерес ни к какому ангелу, насколько мне известно. Если ты намереваешься продолжать работать вместе, я предлагаю тебе прекратить эту бесполезную демонстрацию способов принизить меня, или задеть, или что бы ты там не пытался сделать. Кроули вздыхает, поджав губы, и, наконец, пожимает плечами, отступая назад: — И не говори потом, что я не пытался. Я вернусь утром, дорогуша, — он ухмыляется, а затем серьезно указывает на Каса: — Не думай, что я не был серьезен насчет расширения твоих познаний Нэтфликса. Подмигнув на прощание, он исчезает, окончательно погружая вечер в заслуженную тишину. Тишину, наполненную только удушающей изоляцией темноты, наступающую со всех сторон. Прерываемую лишь тусклым красным свечением жужжащей вывески над головой, подразнивающей наличием свободных мест. То, что Кроули знает, не самое худшее, что могло случиться, но тоже определенно ужасно. Должно быть, Кас действительно хуже умеет скрывать эмоции, чем он думал. Быть человеком до смешного сложно, и… чувства? Они — язык, который он слишком долго не может освоить, а еще дольше — усмирить их, как это, похоже, приходится делать всем остальным представителям человечества. Кас вздыхает, чувствуя себя слишком человечным в этой всеобъемлющей минутной неприятности. Возможно, это побочный эффект средней Америки. Эти огромные просторы травянистых холмов, тянущиеся несколько дней дороги, не оставляют ничего другого, кроме как предаваться мыслям, мыслям и мыслям. Пара сверчков застряла в длинной траве на углу перекрестка и жужжит, словно разыскивая друг друга. В миле или двух от него проносятся машины, продолжая свой путь за пределы этого захолустного городка. Он даже не уверен, в каком штате находится. Они с Кроули просто блуждали в темноте — по скудным зацепкам — и ничего не нашли. Скорее всего, Люцифер еще даже не выбрался из океана, но они не могут не искать под каждым камнем. При входе в душное лобби его встречает несчастно выглядящая молодая девушка в комнате, состоящей из деревянных панелей и соответствующей мебели. Что-то из эпохи «Твин Пикса», несомненно. Его он смотрел. Но в основном это наводило на него тоску. — Здравствуйте, у вас есть свободные комнаты? — он мягко улыбается девушке. Она лишь прищуривается на него ответ, в ее тоне также мало энергии, как и в ней самой: — Конечно. Сколько? — Только один. Одиночный подойдет. Она усмехается, поворачиваясь к компьютеру. — Бросивший или брошенный? — Простите? — Тот коротышка на парковке, — она кивает на дверь, а затем спрашивает, сменив тон. — Имя? — Эм, Джон… Бонэм, — он вспоминает имя с карты Дина и вытягивает ее из кошелька, передавая ее. — А это был просто… эм… коллега по работе. Она изгибает бровь, смотрит на карту, и проводит ей. — Ну да, конечно. Интересная работа у вас… мистер Боэм. Она подмигивает, возвращая ему карту, подносит руку ко рту и преувеличенно громким шепотом произносит: — Обожаю ваши концерты. — Эм… спасибо. Он неловко дает моменту пройти, шарит пальцами и засовывает карту в первый слот в кошельке. — Вот. Девушка широко улыбается — может быть смеясь над ним — в каком-то смысле это напоминает ему о Клэр. Она передает ему ключ-карту. — Комната двенадцать. Я здесь до утра. Позвоните мне, если вам что-то понадобатся, или если решите остаться еще на одну ночь. — Спасибо большое, — Кас улыбается ей в ответ и кивает. — Доброй ночи. Он направляется к двери, но в последний момент, сразу после звонка, останавливается, чтобы оглянуться на нее. Она совсем молодая, не может быть намного старше Клэр. — Вы здесь одна каждую ночь? — Притормозите с жуткими вопросами, мистер. У вас есть номер, вот там и снимайте напряжение, — она говорит это, даже не поднимая глаз от своего телефона. — Нет, я… — он делает паузу, угол стеклянной двери ударяет его по спине. — Я просто… У меня есть дочь. Она тоже вполне способна позаботиться о себе, но… если… если сегодня у вас с кем-то будут проблемы, вы знаете, где меня найти. Девушка смотрит на него с интересом. — О-кей… Он кивает, улыбаясь, как он надеется, по-доброму и невинно. Не жутко. Он не хочет показаться жутким, но Клэр, вероятно, сказала бы сейчас, что именно таким он и кажется. И странным. И чересчур опекающим. Он просто пойдет в свой номер. Комната двенадцать оформлена не намного более современно, чем фойе: деревянные панели и плед со странным узором, изображающим вагоны. Как и в любой другой комнате до этого и наверняка после, он падает спиной на кровать, со свешенными на пол ногами. Однако, в отличие от предыдущего матраса, этот ужасен. Бугристый и жесткий. Если бы он действительно спал на нем, то, конечно, это было бы плохо: шея затекла бы, а поясницу бы защемило. Ему следует начать делать заметки. Если братья когда-нибудь будут проезжать через этот город, он определенно не порекомендует им это место только из-за одних матрасов. Ему нечем заняться, кроме как смотреть в потолок и предаваться захлестывающим его мыслям, именно это он и делает. Он утопает в них. Одновременно задыхаясь и заглатывая их, как человек, страдающий зависимостью и не знающий, ищет ли он удовольствия или освобождения. Неужели Кроули прав? Кас всегда понимал чувства Дина больше, чем чувства других людей, благодаря молитвам. Он практически источал их. Ближе всего он может описать это как сильное желание, хотя этот термин едва ли можно назвать точным. Это просто связь. Связь, укрепившаяся за годы, прошедшие с момента ее возникновения в адском пламени. И Кас чувствует его постоянно. Оно становится сильнее, когда они вместе в одной комнате, и чем ближе они стоят к друг другу, тем оно сильнее. Конечно, во многом это связано с отраженными желаниями самого Каса — с тем, как сильно он чувствует их от Дина. Но что, если он ошибается? Что, если эта связь так сильна, потому что она действует в обе стороны? Что, если все те разы, когда Кас чувствовал глубокое напряжение, исходящее от Дина, это было потому, что Дин чувствовал то же самое? Потому что Дин хочет, но никогда не позволяет себе это иметь. Есть несколько случаев, когда Кас может определить, где эти чувства достигли своего пика. В чистилище, когда Дин нашел его после долгих месяцев поисков. Когда Ровена сняла с него атакующее заклинание. Когда Люцифер был изгнан… И временами между... мимолетные молитвы Дина. Одни прямые — как в чистилище. Другие — как обрывки мыслей, как беспорядочные сообщения голосовой почты. Как будто он вовсе не собирался посылать молитву, но его мысли о Касе были так сильны, что он случайно все равно это сделал. Иногда, когда они с Дином остаются вдвоем в одной комнате или находятся в разных концах одного штата, соединенные лишь голосами по телефонной линии… это настолько напряженно, что у него замирает сердце. Раньше он думал, что это чувство просто усиливается, потому что именно такой была человеческая любовь для ангела. Но что если… Опасные размышления, эти «а вдруг». И... все началось из-за насмешек демона, которые того развлекали. Кас достает из куртки телефон и видит, что Дин наконец-то написал ему ответ. Всего пара коротких сообщений. 22:41

(Предыдущие сообщения)

Кас: Уверен, они не должны быть настолько близко Кас: Я наконец-то стал ценить прелесть личного пространства

(Сегодня 22:36)

Дин: Вау, до него дошло

Дин: Спустя всего десять лет

Кас: 😒 Дин отвечает сразу же, но Кас игнорирует его, прижав телефон к груди. Слова Кроули звучат у него в голове. Его телефон вибрирует, на него одно за другим приходит еще несколько сообщений.

Дин: Сэм передает привет

Дин: Вам обоим :|

Дин: Не передавай Кроули привет от меня

Дин: Чем вы вообще занимаетесь по ночам?

Дин: Вообще-то

Дин: Забудьте об этом

Дин: Я не хочу знать

Кас: Его здесь нет Кас: Я не знаю, как он проводит свое время, но я в данный момент в мотеле

Дин: Ты шутишь

Кас: Нет

Дин: Где ты?

Он бросает телефон на кровать и поворачивается в сторону прикроватной тумбочки. На ней нет ничего, кроме лампы, но в ящике лежит очень старая, потрепанная Библия рядом с еще более старой брошюрой. Кас: Южная Айова

Дин: Какой город?

Кас: Мотель под Брайтоном Кас: Там есть брошюра о городском парке «Озеро Дарлинг»

Дин: Я в 45 от него

Дин: Хочешь ночной перекус?

Кас: Конечно 😋 Через минуту Дин находит круглосуточную закусочную на полпути между ними, а затем отправляет Касу адрес. Он уже сидит в машине, к тому времени как получает сообщение, заводит двигатель и поворачивает в сторону шоссе. Когда он подъезжает, Импала уже стоит на парковке. Это сомнительная закусочная на стоянке для грузовиков, ничем не отличающаяся от миллионов других, разбросанных по стране. Ослепительная неоновая вывеска на стоянке обещает лучшие бургеры на Среднем Западе. Как, впрочем, и все остальные закусочные на Среднем Западе. Но в отличии от всех других закусочных, Дин Винчестер сидит внутри. Кас видит его через окно, он придерживает кружку свежего кофе, еще одна кружка стоит на свободном месте напротив, ожидая Каса. Когда он входит, раздается звон колокольчика, но никто не обращает внимания на звук. Внутри совсем не много посетителей… Мужчина за барной стойкой, почти заснувший на собственной руке с наполовину пустой тарелкой картофеля фри перед ним, сидящая в самом углу молодая женщина, только со стаканом содовой, и бегающая туда-сюда за стойкой официантка, словно у нее куча дел, хотя эти трое — единственные люди вокруг, насколько он может судить. — Добрый вечер, голубчик, присаживайся где хочешь, — она лениво взмахивает рукой, бренча металлическими браслетами, ее голос густой и немного хриплый. — Я подойду через минуту, ладненько? Люди так интересны. Так много одинаковых и в то же время не похожих друг на друга. По всей стране, наверное, тысяча — нет, миллион — официанток с автостоянок. Но у нее своя история. Почему ее голос такой хриплый, откуда ее украшения, как она получила эту работуу… Нравится ли ей работать в ночную смену, или это просто единственная работа, которую она смогла найти? Может быть, у нее есть дети или родители, о которых она заботится. И мужчина за стойкой, наверняка засыпающий из-за долгого дня за рулем. Неужели он не может позволить себе номер в мотеле? Может быть, он пытается побыстрее добраться до дома, ведь завтра у кого-то из его близких день рождения, и он хочет сделать сюрприз. За девушку в углу он переживает больше всего. Она выглядит юной. Не ребенок внешне, но внутри все еще может им быть. Возможно, она одна из тех, кто просто не хочет спать, поэтому по ночам бродит по разным местам, чтобы куда-то выбраться. Он может это понять. Блуждать среди людей, оставаясь незамеченным... размышления порой успокаивают. А еще есть Дин. Ему не нужно задумываться о его истории или о том, почему он здесь. Лишь немногим привилегированным дано знать об этих тонкостях, и Касу посчастливилось быть одним из них. Должно быть, Дин услышал, как он вошел, потому что, когда Кас опускается за столик напротив него, он ничуть не удивляется, просто поднимает взгляд от своей кружки с теплой улыбкой. — Привет, Кас. — Здравствуй, Дин. Кас обхватывает руками стоящую перед ним кружку. Она все еще очень теплая. Он делает глоток. — Как Сэм и Джон? Как дело? — Они в мотеле, просматривают данные службы опеки, пытаясь найти связь между первой и второй жертвой. Он ухмыляется, явно довольный тем, что избавился от бумажной работы. — Отец считает, что это ведьма, а Сэм — нет. Я постепенно перехожу на сторону отца. — А куда, по их мнению, поехал ты? — Кас улыбается поверх своей кружки. Он невинно поднимает руку, пожимая плечами: — Эй, я сказал, что хочу перекусить. Только не сказал, как далеко и как долго меня не будет. Ухмыляясь, он хлопает ладонью по столу как раз в то время, когда официантка подходит к нему с блокнотом в руках. На ее бейджике написано «Дана», и фиолетовым маркером нарисовано маленькое сердечко. — Мальчики. Что я могу вам принести? Она облизывает кончик ручки и прижимает ее к блокноту, выжидающе глядя между ними. Ее браслеты звенят от движения руки. — Чизбургер с беконом, побольше бекона, средний, и картофель фри. Он протягивает ей ламинированные меню, на которые никто из них даже не взглянул, и она засовывает их под мышку. — То же самое для моего друга. Он делает паузу, заглядывает через плечо Каса, на секунду прищуривается, а затем снова обращается к официантке, коротко указывая на угол: — Принесите ей то же самое. За мой счет. — Джентльмен, — Дана говорит это ровным тогом, но улыбается и подмигивает, заправляя блокнот в фартук. — Будет сделано. — Спасибо. — Это очень мило с твоей стороны, — Кас улыбается, надеясь, что его лицо не выглядит таким же красным, как чувствуется. Не только грандиозные жертвы, которых требует от него эта жизнь, делают Дина таким хорошим человеком. Дело в маленьких актах доброты, о которых он даже особо не задумывается. Накормить незнакомого человека в закусочной. Помочь молодой матери накачать шины на заправке. Отдать пару рубашек из багажника бездомному мужчине. Обыденные поступки, несущие в себе добро. То, что Дин сам этого не замечает — одновременно и часть его обаяния, и очень печальный факт. — А, у меня такое бывало, — он делает глоток кофе и щелкает языком. — Денег нет, только баксов пятьдесят, так что ты берешь газировку, потому что ее бесплатно подливают, и она заполняет твой желудок, что больше не чувствуешь себя голодным. Кас осторожно озвучивает вопрос, который вертится у него на языке, рассеянно постукивая пальцами по ручке своей кружки: — Ты часто голодал в детстве? — Обычно нам хватало на жизнь, — говорит он, опираясь обеими руками на стол. — Я отдавал большую часть Сэмми, чтобы он не беспокоился обо всем этом. — Ты не ел… чтобы твой брат мог съесть полноценный обед? — Ладно, хватит об этом, — Дин закатывает глаза, усмехаясь, как он обычно делает, когда кто-то причисляет ему заслугу за то, что он делал жизнь Сэма менее ужасной, когда они оба были еще детьми. — Не говори об этом так. — Я не знаю, как еще мне следует говорить об этом. Он мямлит что-то вроде «да, без разницы» в свою кружку, прижимая ее к губам и не отрывая взгляд от окна. — Я не хотел тебя смущать. — Да нет, — Дин опускает кружку и снова встречается взглядом с Касом. — Ты прав. — он проводит ладонью по щетине на его лице, и опускает руку обратно на стол с невеселой усмешкой. — Я просто хотел бы не говорить о своем отце или детстве хотя бы в течение пяти гребаных минут. — Хорошо, — Кас задумывается на мгновение, а затем начинает самую не связанную с Джоном тему, что приходит ему в голову. — Клэр написала мне сегодня. Они с Алекс уже досмотрели первый сезон «Игры престолов». Дин явно благодарен за смену темы. — Я все время говорю тебе посмотреть ее. — Кроули тоже считает, что мне нужно расширить свой сериальный кругозор. Он поднимает свою кружку в насмешливом тосте. — Я не часто соглашаюсь с Кроули, но, эй. Надо посмотреть что-нибудь из классики. Грязный Гарри… ну, что-нибудь из Клинта Иствуда, — он щелкает пальцами, его глаза загораются. — Тумстоун! В следующий вечер кино. В следующий раз, когда ты приедешь, мы смотрим его. — Хорошо. Затем к ним неторопливо подходит Дана с двумя тарелками в руках и ставит их перед ними. Они кивают в знак благодарности. — Приятного аппетита! — она улыбается, взмахивает рукой и, подхватив последнюю тарелку с прилавка, относит ее в дальний угол. Никто из мужчин не оборачивается, чтобы посмотреть на нее, но девушка, похоже, благодарна за еду, судя по небольшим бормотаниям, которые подслушивает Кас. По крайней мере, она не уходит, не доев. Кас не притрагивается к бургеру — это для Дина, но берет несколько картофелин фри, время от времени засовывая одну в рот, когда кто-то оглядывается. Дин указывает на картошку фри с набитым ртом. — Вкусно? — Нет, — он качает головой, проглатывая еще одну и глядя в тарелку. — Я скучаю по еде. Есть так много... мелких аспектов человечества, которые гораздо более... значимы, когда ты… Для этого нет слова. По крайней мере, такого, которое бы полностью объяснило это чувство на понятном Дину языке. — Когда ты меньше, — предлагает Дин, пожав плечами с подуулыбкой. — Полагаю, это подходит. Хотя и кажется более унизительным в такой форме. — Нет, я понимаю, — он откусывает еще кусочек, проглатывает его, затем отряхивает руки над тарелкой. — Маленькая рыбешка, большой пруд. Вот это все. Когда ты… — он машет рукой вверх и вниз, указывая на Каса, теперь сам не находя подходящего слова. — Ты. Большой луч света или что-то вроде, а пруд это просто маленький пруд. Мы? Нам достаются мелочи, и они кажутся намного больше. — Именно. Кас, должно быть, выглядит удивительно таким четким описанием, потому что Дин на это только закатывает глаза, откусывая последний кусочек своего бургера. — Эй, я умею быть… осознанным. Маленькая рыбешка, большой пруд. Кас больше не чувствует себя такой уж большой рыбой, но он считает, что так оно и есть. Просто большая рыба, зажатая в крошечном аквариуме и притворяющаяся маленькой. Есть несколько вещей, которые он воспринимает так же как они. Эмоции — одна из этих вещей, если сосредоточиться на них. В противном случае он может заставить их исчезнуть или хотя бы задвинуть в самый дальний уголок своего сознания. Мелкая рыбешка на это не способна. Дин не способен. Они также не могут хорошо видеть в темноте или бесконечно бодрствовать — их жизнь скоротечна и значима, а его бесконечна и... Ему всегда казалось странным то, как люди относятся к бессмертию. Они видят в нем свободу. Может быть, в некоторых случаях так оно и есть, но во многих других он чувствует себя как в тюрьме. Прожить так долго и увидеть столько всего... иногда кажется, что он и не живет вовсе, а просто наблюдает за всеми остальными. Он не состарится вместе с ними, не обзаведется собственной семьей, не сможет умереть и обнаружить, что близкие ждут его на небесах. Наступит день, когда ему придется наблюдать за тем, как стареют и умирают те, кого он любит, а он не сможет сделать это вместе с ними. Куда вообще деваются ангелы, когда их жизнь заканчивается? Он всегда считал, что они просто перестают существовать. Бесследно. Но, возможно, это просто самый обнадеживающий вариант из всех возможных. Чем бы это ни было, ничего хорошего его не ждет, и он это знает. Потому что его счастье — и то, как он видит свой рай — связано с людьми, которых он любит. Ему все равно, где он будет и что это за загробная жизнь, если он сможет хотя бы мельком увидеть их лица в вечности, этого будет достаточно. — Перестань на меня так смотреть, — по щекам Дина растекается розовый румянец, и он избегает взгляда Каса, незаметно меняя их тарелки местами, забирая себе второй бургер. Кас обожает эту их рутину - это один из единственных плюсов отсутствия необходимости есть. Особенно сегодня. Он всегда знал, что Дин в детстве ел мало и иногда голодал. Но знать, что это было для него что-то обычное? Что, скорее всего, это происходило гораздо чаще, чем он когда-либо предполагал... Что ж, Дин заслуживает каждый бургер. Как бы неаккуратно он их ни ел. — У тебя кетчуп и горчица на лице, — он пытается подавить ухмылку, но у него не получается, и Дин бросает на него взгляд, в ответ откусывая кусок бургера еще более неаккуратно. Дана протягивает чек, и Дин берет его, наклоняясь вперед, чтобы достать бумажник и отсчитать несколько купюр — гораздо больше, чем нужно. Он протягивает их ей и, ухмыляясь, делает заказ на еще один бургер и сэндвич с собой. Она сморщила нос и помахала пальцем между ним и Касом: — Вы двое такие милые, — она говорит это и исчезает за стойкой. По лицу Дина снова расползается розовый цвет, на этот раз до самых ушей. Обычно он так не смущается, когда женщины делают ему комплименты. — Ты... заинтересован в ней? — спрашивает Кас, кивая в сторону Даны. Дин растерянно смотрит в сторону барной стойки, словно не понимая, о чем говорит Кас, и он сморщивает лицо еще больше: — Что? Чувак, нет. Она как бы вдвое старше меня. Милфы на стоянке для грузовиков — не мой профиль. — Ты выглядишь смущенным. С усмешкой лицо Дина приобретает еще более темный оттенок, затем он понижает голос: — Ну, да, чувак. Она думает, что мы вместе. — Оу, — теперь уже из них двоих Кас смущен больше. Он ерзает на своем сиденье и сглатывает. Какая-то его часть содрогается от того, что если кто-то видит их подобным образом, то это так смущает Дина: — Ты переживаешь об этом. Он произносит это как вопрос, но в то же время и нет. Утверждение имеет большую силу. — Да, — говорит он, как будто это очевидно, но тут же поправляет себя, спотыкаясь. — То есть нет. Это не… в этом нет ничего такого. Особенно с тобой. Просто... в целом. Люди думают так... часто. Обо мне. В том, как он это говорит, чувствуется признание в чем-то. Но Кас не совсем понимает почему. Он стыдится чувств, которых не испытывает? Роли, в которой он не выступает? Почему? Это пример того, когда человеческие эмоции для него непонятны. Гендерная идентичность,ориентация, все эти бессмысленные темы, которым в их культурах придается такое большое значение. Это... мягко говоря, расстраивает. Любовь превращается в уродливую, грубую вещь только потому, что она выглядит немного иначе. Это что-то, что нужно скрывать, или стыдиться, или приуменьшать сильнее, чем что-то другое. Кас вздыхает, сцепляет руки под подбородком и говорит — почти бормоча под нос: —Я не понимаю… — Забей. Дин делает глоток из своей чашки с кофе, но она уже пуста. Он хмурится и тяжело опускает ее на стол, глядя в окно: — Ты прав. Неважно... За это Чарли надрала бы мне задницу, скорее всего, имея в виду, что я просто веду себя как придурок. — Это правда, — Кас улыбается, совсем чуть-чуть, а Дин окидывает его взглядом и застенчиво ухмыляется. Дана обходит прилавок и ставит пластиковый пакет с двумя контейнерами внутри: — Это все для вас, мальчики? — Да, мэм. Благодарности шеф-повару, — Дин поглаживает живот и взмахивает рукой в ее сторону. — И официантам, конечно. — Оу, у нас тут очаровашка, — она растягивает губы в кривой зубастой улыбке и поворачивается к Касу, указывая пальцем на Дина. — Будь осторожен, а то кто-нибудь попытается увести у тебя этого мальчика. К его удивлению, именно Дин отвечает ей с розовым лицом и неуверенной улыбкой: — Не представляется возможным. После этого он прячет лицо, внимательно разглядывая свои руки, большие пальцы которых беспокойно крутя большие пальцы друг об друга. Это... ошеломляюще трогательно. Он точно знает, что снова смотрит на Дина «вот так», как тот всегда говорит Касу не смотреть. — Чарли бы тобой гордилась. — Неа, — улыбается он, глаза сияют. — Она бы назвала меня идиотом. Дин Дин в последнее время совсем не спит, и теперь он из тех, кто сбегает посреди ночи на встречу с лучшим другом, словно девчонка, улизнувшая из дома, чтобы встретиться с мальчиком, который не нравится ее папочке. Господи Иисусе, если бы он мог удалить хоть одно предложение, когда либо приходившее ему в голову, то это было бы именно оно. Будь проклята точность этого сравнения. Ни у Сэма, ни у Джона не возникло вопросов, когда он вернулся с едой, только для них двоих более чем через два часа его отсутствия. Видимо, он заработал себе репутацию человека, который надолго сбегает из дома, раз они считают, что Дин — это просто сгусток гнева. Это не ложь. Так и есть. Пока его не было, они сопоставили достаточно файлов из данных службы опеки и маршрутом второй жертвы — нашли ровно одно подходящее имя. Собранные и одетые, они втроем садятся в Импалу и набирают номер Бет, чтобы получить дополнительную инсайдерскую информацию о семье. — Расскажите нам о Питерсонах, — он говорит, держа телефон на громкой связи. — Они странные, — она учащенно дышит, как будто делает что-то требующее усилий или спешит куда-то по важным делам. — Насколько странные? — Очень странные. Эта семья... они как будто... чересчур религиозны. Старый-старый завет. Ни машин, ни электричества, ничего. Дети на домашнем обучении, — она говорит это легко, вздыхая в конце. — Мы стараемся следить за такими семьями, но… Она внезапно останавливается, на другом конце доносится несколько нажатий на клавиатуру. Сэм наклоняет голову ближе к микрофону: — Но что, Бет? — Их старшая дочь, Магда... Несколько лет назад она заболела пневмонией, и семья не позволила врачу лечить ее, — Бет выдохнула, помрачнев. — Они сказали что, что бы не случилось — это воля Божья. — Что случилось? — Она умерла. Старая религиозная семья, слишком рвущая жопы, только чтобы поступать по Божьей воле, испортили жизнь собственного ребенка и навлекли на себя серьезную беду в виде злобного духа? Они уже видели это раньше. Возможно, увидят снова, прежде чем откинутся. И каждый раз это отстой. Девочка заслуживала лучшего. Они замолкают, и Сэм первым нарушает тишину: — Хорошо, эм, спасибо. Дин отключает телефон и поворачивается на своем месте, оглядывая каждого из них. — Надежная зацепка, — Джон говорит, кивая. Но это почти все, что он сказал во время разговора, скрестив руки и сохраняя стоическое спокойствие.

***

В случае таких людей они решают не притворяться копами, а одеваются в дурацкие свитера в стиле Фреда Роджерса, чтобы сойти за сотрудников службы опеки. Эти люди никогда не станут разговаривать с копами, так что в таком прикиде шансы на удачу намного выше. В итоге Джон не едет с ними. Отчасти потому, что у него нет своего свитера, а отчасти — в качестве запасного варианта на случай, если им в итоге понадобится нанести визит Питерсонам от лица ФБР. Они паркуют Импалу с внешней стороны ворот на территорию. Очевидно, это предупреждение о том, что не допускается въезд современных авто. Дин захлопывает дверь и смотрит на знак «Проход запрещен» так, словно это скорее предложение, чем предупреждение. — Значит, дальше пешком. Он неуклюже перелазит через забор, и тот дрожит под его весом сильнее, чем он рассчитывал. Сэм обходит его по кустам. Ладно, конечно, если ты хочешь пойти легким путем. Это не поможет тебе быть в форме... но всегда есть выбор. Они идут вперед по грунтовой дорожке, Дин разглядывает кучу разбросанной по сторонам рухляди. — Как думаешь, сколько выжимает их повозка? Типа максимальная скорость? — Слушай, — Сэм полностью игнорирует его, легонько шлепая папкой с документами по груди Дина. — О вчерашнем… — Ладно, ладно, — Дин посмеивается, понимая, к чему Сэм клонит. — В следующий раз, когда тебе захочется отлить, я остановлюсь. — Я не об этом. Я говорю про тебя и папу. — А что папа? Он тот же морпех, каким был всегда. Это не удивительно, — он пожимает плечами, как будто совсем не важно. — Просто подумай о том, через что он проходит. Согласись, это нелегко. — Ага, и ты думаешь, что он прав? Насчет нас? Насчет Каса? — он старается держать голос ровным. — И раз уж мы об этом заговорили, как насчет его последних слов мне, когда он сказал, что возможно, мне придется убить тебя? Мы просто забьем на это? Неважно — все в прошлом, так? — взглянув на Сэма, он меняет тон и насмешливо продолжает. — О, точно, для него это было в прошлый вторник. А не десятилетие назад. — Нет, конечно, мы не «просто забьем». И я ему об этом тоже говорил. Сэм смотрит на него, но Дин отводит глаза, и смотрит вперед на деревья, ожидая, когда они закончатся, чтобы они оба могли хоть раз просто поработать, не вдаваясь в личное дерьмо. Но Сэм не сдается, и нерешительно продолжает: — Насчет Каса... — Да, насчет Каса. Отец просто выжидает удобный момент. — Это не так. Я… — он делает паузу, выдыхая. — Я просто думаю, что ему нужно больше времени. Заняло у нас много времени, чтобы привыкнуть работать с разными… людьми. И разными… существами тоже. Дин качает головой, сжимая челюсти от жара, поднимающегося в горле: — Он теперь тоже существо? — Ты знаешь, что я не то имел в виду, — Сэм говорит спокойно, сдержанно. Он кладет руку на плечо Дина, чтобы тот остановился. — Я имел в виду… мы раньше тоже так считали. Или знаешь, по крайней мере ты. В первую встречу ты почти убил его, помнишь? По крайней мере папа не ударил его ножом. Дин бросает на него взгляд и, вырывая руку из хватки Сэма, поднимается на последние две ступеньки крыльца, не поправляя Сэма в знании, что Джон выстрелил в Каса через тридцать секунд с момента знакомства. Мужчина средних лет выходит из-за угла дома как раз в тот момент, когда они подходят. Он окидывает их взглядом, делает шаг ко входной двери и спускается по ступенькам. — Чем могу помочь? — Абрахам Питерсон? — Сэм повышает голос, указывая на себя и Дина. — Я Джеймс Моррисон. Это мой коллега Рэй Манзарек. Мы ваши новые кураторы из службы опеки. Абрахам смотрит между ними. Он кажется вполне обычным мужчиной, почти лысым, с густой козлиной бородкой и усами, одетым в такие же брюки и рубашки, которые Сэм или Дин могли бы носить в любой день недели. — Приятно познакомиться, — он смотрит Сэму в глаза, пожимает ему руку, а затем переходит к Дину. — Приятно познакомиться, — кивает в ответ Сэм. — Да, а я думал, у вас будет... ну, знаете… — Дин с усмешкой указывает на свое тело. — Длинная борода, подтяжки, большая шляпа. Наверное, этого не стоило говорить. Особенно он это осознает, потому что Сэм неловко смеется, пытаясь сохранить лицо. Абрахам смеется вместе с ним и снова обращается к Дину: — Мы не в этом смысле религиозны. — А, ясно, — кивает он. — Пожалуйста, проходите, — Абрахам ведет их внутрь и предлагает им обоим сесть на диван, как только они переступают порог. — Садитесь, устраивайтесь поудобнее. Я позову свою жену. Едва ли он успевает повернуться, в комнату заходит коренастая пожилая женщина с агрессивно вьющимися рыжими волосами и в жутко ханжеском платье с цветочным рисунком, в ее глазах дикое любопытство. — Абрахам? — Ах, милая, познакомься, эти джентльмены из службы опеки. Наши новые кураторы. Мистеры Моррисон и Манзарек. Это моя жена Гейл. Авраам указывает рукой на каждого из них во время представлений, а затем садится, усаживая жену на место рядом с собой, куда она садится, не произнеся ни слова. Сэм наклоняется чуть вперед, теребя папку с делом в руках: — Мистер и миссис Петерсон, мы пришли, потому что ваш предыдущий куратор, Оливия Санчес, ушла из жизни. Авраам и Гейл переглядываются и коротко сжимают руки друг друга, после чего одновременно поднимают правые руки ко лбу, вправо, влево, вниз, изображая крест. — Что случилось? — Авраам встречает взгляд Дина, а затем Сэма. — Мы пока не уверены. Сэм ерзает на месте. — Как часто она приходила? — Каждые несколько месяцев. Он кивает. Гейл заговорила впервые с тех пор, как вошла в комнату, голос у нее мягкий: — Она нам нравилась больше, чем та другая… Бет. Сэм наклоняет голову: — А что было не так с Бет? — Она ненавидела нас из-за нашей веры. Она говорит просто и уверенно. — Оливия Санчес была паписткой, но... по крайней мере, она верила в Бога. Дин усмехается совсем тихонько на выдохе, и закатывает глаза. Это не ускользает от ее внимания, и она поворачивается к нему: — А вы знаете Бога, джентльмены? — О, да, — Дин кивает и ухмыляется от своей же собственной шутки. Лучше бы он вообще не знал Бога. Он бы предпочел никогда не встретить этого мужика… парня, неважно. — Да, мы с ним... мы с ним друганы. Похоже, ни один из Питерсонов не знает, что с этим делать, но они все равно кивают — и тут сзади них с грохотом закрывается дверь, оповещая о появлении молодого человека. Он наклоняется к уху отца и шепчет что-то, что Дин ни капельки не может разобрать. — Хорошо, — кивает Абрахам, снова поворачиваясь к братьям. — Мне немного неловко спрашивать, но, как вы думаете, может ли кто-нибудь из вас помочь мне кое с чем? Сэм и Дин обмениваются взглядами и пожимают плечами. Конечно, Дин поможет. Если это даст ему возможность осмотреть территорию, он прогуляется с охапкой сена на плече. Вытащит лошадь из грязи. Отодвинет бревно с дороги, чтобы телега могла проехать... На самом деле это дело и оказывается чем-то подобным всему вышеперечисленному. Авраам ведет Дина и его сына Элайджу в обход дома, прямо к сараю. Там стоит повозка с тремя колесами, а вместо четвертого подставлено толстый пенек. Элайджа поручает Дину подсунуть под повозку более длинное и тонкое бревно, чтобы в нужный момент придать всей повозке опору. Дин держит палку на месте и ждет, когда Элайджа закончит с колесом. — А если такое случится, когда помочь будет некому? — спрашивает Дин, оглядывая окружающую их территорию. Это действительно прекрасный участок — виноградные лозы, обвивающие амбар, столько деревьев вокруг, что нет ни шума города, ни мест, куда могли бы заглянуть любопытные незнакомцы. И сами здания — они выглядят так, будто это старинная плотницкая работа. Их строили люди, знающие свое дело, но в стиле, который не мог не понравиться пилигримам. В них есть что-то деревенское. Умиротворяющее. — Будем молиться усерднее, — шутит Элайджа, протирая колесо, чтобы подготовить его. — Видите ли, я плох во всем этом. Лет пять назад я был программистом, — поясняет Абрахам. Дин начинает спрашивать: — И что же заставило вас переехать в такую глушь? — Ох, в нашем мире постоянно на что-то отвлекаешься. Консьюмеризм, корпорации. И люди, если они не шляются по магазинам или не жрут за обе щеки, сидят перед экраном и смотрят на придуманную жизнь придуманных людей, в то время как реальный мир становится все более и более сумасшедшим. Мы с Гейл не хотели для наших детей такой судьбы, поэтому... поэтому мы здесь, вкалываем как пчелки. Он ухмыляется, посмеиваясь. — На что только не пойдешь ради семьи. Дин поднимает брови и кивает: — Да уж. Не то чтобы он мог с этим поспорить. Он слышал подобное от многих других людей, просто многие из них обычно не решаются на полноценный «Маленький дом». Элайджа встает и кивает Дину: — Все готово. — Ладно, сажаем колесо, — говорит Абрахам, шагая к опорной балке, и встает рядом с Дином. — На счет три. Раз, два, три. Они с Дином одновременно нажимают на кнопку, поднимая повозку достаточно высоко, чтобы Элайджа смог посадить колесо на место. Когда колесо зафиксировано, они оба ослабляют давление и отпускают его, а Элайджа заканчивает затягивать подшипники сам. Авраам кивает Дину и с гордостью смотрит на сына. Простота здешней жизни по-своему привлекательна. Это не так уж сильно отличается от того, как они с отцом работали вместе над Импалой, когда ему было столько же, сколько сейчас Элайдже. Абрахам, конечно же, гораздо более терпелив. Он не бьет своего ребенка по рукам и не затыкает его, но за закрытыми дверями может произойти все, что угодно. Это всего лишь небольшая интеракция. Да еще на глазах у незнакомого человека. К тому же перед сотрудником службы опеки. Перед человеком, которого Абрахам должен убедить в том, что он хорошо относится к своему ребенку, чтобы оставить его у себя. Но это не похоже на притворство. Абрахам кажется честным парнем. Возможно, он и в самом деле хороший отец. Сэм Четыре человека, запечатленные на фотографии над камином, совсем не похожи на людей, которые сейчас живут в этом доме. Отец и сын одеты в поло, а мать — в розовую рубашку на пуговицах и накинутый на плечи свитер. Дочь, конечно, выделяется больше всех — потому что новые версии этих людей буквально убили ее. — У нас закончился кофе. Надеюсь, лимонад подойдет, — Гейл улыбается ему, возвращаясь в комнату. В каждой руке у нее по стакану сока, и один стакан она протягивает ему. — О, да. Отлично. Спасибо, — он вежливо улыбается в ответ и принюхивается, прежде чем неуверенно сделать глоток. Семейный портрет все еще в его руках, он не может перестать смотреть на него и не думать о том, как четверо, казалось бы, нормальных людей могут пойти по дорожке, настолько темной, что в итоге один из них погибает. Что изменило их? Люди так целиком и полностью верят в Бога, не имея даже уверенности в том, что он есть, в отличии от него. Но даже ему, знающему теперь, что Бог действительно существует, иногда тяжело вспоминать, как он раньше верил, что Чак действительно может помочь кому-то вроде него, если он будет молиться. Если он будет достаточно хорош. Если он будет стараться изо всех сил. Может быть, это всегда было всего лишь ультиматумом — предполагать, что раз ты стараешься изо всех сил, то, возможно, тебе причитается хоть какая-то доля взамен. Но даже тогда, даже когда он обращался к Богу за помощью и ответами, он никогда не подавал их ему на блюдечке. Не тогда, когда есть другие варианты. Не тогда, когда есть что-то, что он — Сэм — может сделать сам. Осязаемое, живое, реальное существо в этом мире. Он смотрит на рамку, а затем опускает ее, обращаясь к Гейл: — Счастливая семья. — Вовсе нет, — она говорит просто, качая головой, искренне. Когда он поднимает брови, она смотрит на семейный портрет и берет его из его рук. — Отец работал по 80 часов в неделю, чтобы едва выплачивать ипотеку. А как только оказывался дома, проводил это время с бутылкой. Дети сидели на четырех разных препаратах, корректирующих поведение, и едва ли разговаривали… зато как переписывались. А мать, она была хуже всех. Принимала столько таблеток, что едва могла соображать. — И что было дальше? — Бог направил их на путь истинный. Сэм медленно кивает, пытаясь вспомнить дорогу, на которой когда-то и сам был. Может быть, он поверил бы, что Бог, ангелы и все эти "хорошие" вещи в мире на самом деле здесь, чтобы помочь им, вместо того чтобы блуждать еще более заблудшими, чем остальные. — Я попала в автокатастрофу. Чуть не погибла. Нервы в нижней части тела повреждены. Она задирает часть платья до колена, показывая розовый, неровный, растекшийся по всей длине икры шрам. — Боже… — Я ходила по врачам. Никто не мог унять боль. Максимум давали лекарства. Это не надолго помогало. — Да уж, — он кивает. — Но чем больше я принимала, тем больше мне требовалось… — она приподнимает уголок губ в полуулыбке, пожимая плечами, и снова берет с полки свой лимонад. Зависимость он тоже понимает лучше, чем большинство людей. — И вот однажды ночью, — Гейл поднимает подбородок, — когда мне было совсем плохо, и я… лежала в луже собственной рвоты, я услышала голос. Это был голос Бога. И он сказал: «Иди, живи жизнью простой и смиренной и вся твоя боль уйдет». — И что, боль ушла? — Жить можно. С божьей помощью, — она проходит к дивану и устраивается на нем с безмятежной улыбкой. Он идет следом и садится напротив нее, сохраняя голос ровным: — Миссис Питерсон, что вы можете рассказать о Рикки Коупленде? — О курьере? — Да. — Раз в неделю привозит то, что мы не можем вырастить сами, — Гейл сидит с прямой спиной, глаза широко раскрыты как у лани, но он чувствует, что в них едва ли есть искренность. — А что? Сэм тяжело вздыхает: — Он… тоже умер. Ее лицо практически не изменилось — губы поджаты, темные глаза широко открыты и неподвижны: — Понятно. — Вам… понятно? Он ищет на ее лице хотя бы капельку заботы. Хотя бы капельку сострадания. Ее лицо остается стоическим и неизменным. Если поиск Бога призван просветить, то это, должно быть, означает, что сердца замерзают у всех, кто с ним сталкивается. — И все? — Бог каждому уготовил свой путь. — А то, что случилось с вашей дочерью, тоже уготовил Бог? — Сэм не сводит с нее взгляда, сжимая челюсть. — Да, — она улыбается только слегка, но все равно улыбается. Он не знает, почему это задевает его до глубины души, это одно маленькое «да». Просто... смотреть в глаза очередного родителя, который... решает судьбу своего ребенка с такой холодной, безэмоциональной уверенностью. Ей пришлось умереть, потому что это был чей-то план. Ей пришлось умереть, потому что они не захотели ее спасти. Они даже не попытались. — Она могла бы выжить, — он смотрит ей в глаза. — Она была больна. И если бы вы отвезли ее к врачу… Гейл наклоняется вперед, удерживая его взгляд, и прерывает его: — Бог… — Богу все равно как вы живете. Уж поверьте. И не бог убил вашу дочь. Это сделали вы, — он моргает, пораженный жестокостью собственных слов, но все же не в силах забрать их обратно. Хуже всего то, что женщина по-прежнему выглядит совершенно безразличной. Как будто ее абсолютно все равно, что ее дочь мертва. Почему? Потому что Бог выбрал ее? Бог хотел, чтобы она умерла, и поэтому она как-то заслужила это? Почему тогда она не заслужила спасения? Никто, никакая высшая сила, никакой монстр, ничто не должно иметь такой власти над жизнью и смертью. И уж точно никто из родителей не должен иметь права на это, словно они — святые святые носители воли Божьей. Что, если бы Джон оставался рядом все эти годы? Всадил бы он в Сэма пулю, без всяких вопросов? Попытался бы он спасти его? Или просто оставил бы его на произвол судьбы. Захлебываться демонской кровью... — Думаю, вам лучше уйти, ребята, — за спиной Сэма раздается голос Авраама, и тот резко оборачивается. Мужчина и его сын стоят рядом с Дином, который смотрит на них с Гейл широкими от любопытства глазами.

***

— Дин, это не ведьма. — Но и не призрак, — Дин кривит лицо. — Эти люди позволили своей дочери умереть. Она злится и хочет отомстить. — Но они то живы, — Дин пожимает плечами. — Кроме того, как... как она передвигается по городу, а? Призраки привязаны к одному месту. — Или... или к человеку, или к вещи, — Сэм вскидывает руки. Он фыркает: — За уши притягиваешь. — А ты нет? Бет даже не знала этого курьера. — Может быть, а может, и нет, но я собираюсь это выяснить. — Послушай, ты не оставался с этой женщиной наедине. Она не в себе. — Семейка странная, но они хорошие люди. Послушай, Бет хотела повышения, и убила, чтобы получить его. Конец истории. — Ты не прав. — Тут я согласен с Сэмом. Это первая реплика Джона за весь разговор, и он говорит это, сидя, положив локти на колени, сцепив кулаки под подбородком. Спокойно, просто наблюдая. Тихо и в то же время безусловно принимая чью-то сторону — как будто решение принято без права голоса одного из братьев в конечном исходе. Оба брата стоят посреди комнаты, в метре друг от друга, на их ботинках все еще грязь с фермы. Дин качает головой, медленно, губы сжаты в тонкую линию: — Пап… — Нет, Сэм прав. Я тоже сразу подумал на девочку. Со вторым телом у семьи есть более прочная связь, — Джон встает, коротко хлопает Дина по спине, а затем направляется к двери — Бет тут не причем. Ставлю на духа. Сэм молчит — не то чтобы он не рад, что отец доверяет его инстинкту, но просто так обычно их дела не идут. Сэм и Дин могут препираться, но в конце концов они уважают точку зрения друг друга. Этому они научились на собственном горьком опыте, возможно, благодаря долгим годам жизни по правилам Джона, а может, это просто не работает в долгосрок — продолжать бороться друг с другом за место главного. Дин щелкает языком, резко втягивая воздух сквозь зубы: — Ладно. У вас свои мысли, у меня свои. Если вы оба хотите просканировать ферму на предмет ЭМП, то вперед. Идите вместе. Я за Бет.

***

Они ждут наступления темноты, чтобы двинуться на ферму, Дин остается, чтобы проверить свою теорию о Бет. Что-то не так, но Сэм не сомневается, что Магда — ключ к разгадке всего этого. Ее семья... ни один здравомыслящий человек не позволит своему ребенку умереть вот так, независимо от своих убеждений. Они помогают им любыми способами. У Сэма даже нет ребенка, и он это знает. Детектор ЭМП молчит. Возможно, Джону больше повезло в лесу, окружающем участок, но Сэм старается обдумать все еще раз… К чему Мадга могла привязаться? Что-нибудь, на чем можно добраться до города, поближе к обеим жертвам... Может, повозка? Лошадь? Он направляется к сараю, осторожно светя фонариком в кромешной тьме, аккуратно ступая по неровному полу, до того как… Позади него скрипит дверь, низкие голоса эхом разносятся по помещению. Он прячет фонарик в куртку и выключает его, затаившись. Они подходят ближе, теплый свет приближается вместе с ними. Он ныряет в одно из стойл для лошадей и прижимается спиной к стене. Один из них стучит чем-то по земле, и позади тихонько раздается звук шагов второго. — Элайджа, — говорит Авраам, — что такое? — Мама у Магды. У Магды? Может, они похоронили ее рядом с домом или сожгли тело, а пепел оставили в доме. Это определенно означает, что ее дух привязался к чему-то, что передвигается. Он надеется, ничего из того, что носит кто-то из семьи. — Твоя мать делает Богу угодное дело. — Она мучает ее. — Сынок, Дьявол лжив. Не позволяй ему посеять в тебе сомнения. Лошадь издает жалобный звук возле головы Сэма, и он изо всех сил старается не шевелиться, чтобы подслушать их разговор. — Если кто-нибудь узнает о Магде, за ней придут. Один из них останавливается, чтобы что-то подобрать, и подходит ближе. Он опускает какое-то ведро через край кабинки и оно опускается совсем рядом с Сэмом. Он прижимается к стене — каким-то образом ему удается остаться незамеченным. — И если это случится… — продолжает Абрахам. — Я люблю твою сестру… но ты знаешь, на что она способна. Магда… Магда — это наш крест, который мы должны нести. Отец и сын снова поднимают свои фонари и выходят из сарая, оставляя Сэма одного. Значит, они знали о ней все это время? Что она ответственна за это? Она каким-то образом выжила? Он достает мобильник, чтобы позвонить Джону или, может быть, Дину — сигнала нет. Дом — лучшее место для поисков, поэтому он направляется туда, на этот раз выключая фонарик и держа ухо востро на Питерсонов. В этот момент он слышит причитания, доносящиеся из подвала, где теплый свет льется через одно из зарешеченных окон, расположенных в нижней части дома. Причитания, которые — при ближайшем рассмотрении — очень похожи на арамейские фразы, которые, по слухам, выкрикивала Оливия, когда умирала. Он раздвигает мелкие ветки, частично закрывающие вид на окно, и заглядывает в комнату. Она полностью освещена свечами, маленькие белые башни которых установлены в разных углах комнаты, на разных платформах — самая примечательная из них украшена большим крестом, сплетенный из перевязанных веток. Гейл читает молитвы, держа перед собой большую книгу, обводя взглядом комнату и фигуру, скорчившуюся в ее центре — спина в размазанной крови и тонких темных ранах. Прямо как и у жертв. Девушка дрожит на коленях, скорчившись от боли, лицом к кресту. Она поднимает голову, но Сэм все равно не может разглядеть ее лица. Гейл прерывает свои молитвы и смотрит на девушку с презрением, не обращая внимания на ее всхлипы и крики боли, чтобы спокойно приказать: — Еще раз. Но когда девочка и не слушается, Гейл повышает голос и кричит: — Еще раз! Мама с Магдой. Так сказал Элайджа. Но зачем? Зачем так поступать с ней? Инсценировать ее смерть и держать прикованной в подвале? Неужели она все-таки виновата? А эти люди — ее семья — они пытаются остановить ее? Наказать ее таким извращенным способом? Гейл вытягивает плеть перед собой, переходит на противоположную сторону и снова наносит удар кожаным хлыстом — пронзительный свист раздается вместе с криком боли девушки, когда хлыст прорезает разорванную плоть. Гейл возобновляет свои молитвы и ходит по комнате. Еще один быстрый удар кнутом, и девушка еще больше сжимается, всхлипывая на бетонном полу. Телефон Сэма вибрирует, и он пригибается, скрываясь от окна, отвечая шепотом: — Дин? — Бет не ведьма, — Дин признает. — Ты был прав насчет призрака. — Послушай, — он отходит от дома, взглядом сканируя деревья в поисках отца. — Магда все еще жива. — Погоди, чего? — Да, Магда не умерла. Она жива. За его спиной, в нескольких футах от него, раздается щелчок нацеленного на него дробовика. Настолько близко, что единственным выходом это медленно развести руки и поднять их в знак капитуляции. — Сэм, — из телефона доносится приглушенный голос Дина. Сэм делает вдох и поворачивается лицом к Элайдже — оружие направлено в центр его груди. Лицо парня полно решимостью: — Стоять. Не двигайся. — Хорошо, послушай меня, — говорит он медленно, одна рука все еще на телефоне, а другая ладонью вверх. — Я могу помочь твоей сестре, ладно? Мне просто нужно, чтобы ты доверился мне. Решимость Элайджи начинает ослабевать — когда резкий удар прилетает Сэму по затылку — и все расплывается. *** Резко вдохнув затхлый воздух, Сэм приходит в себя в горизонтальном положении на холодном бетонном полу. На стенах мерцает свет от стоящих в комнате свечей, а его руки надежно связаны за спиной. Это та же самая комната — та, в которую он заглядывал в подвале. Свечи, крест на другом конце комнаты и... Магда. Она напевает что-то себе под нос, мирно покачиваясь взад-вперед — а может, это просто способ успокоить себя. Она стоит на коленях, запрокинув голову к кресту сверху. Рваное платье, разорванное сзади, пропитанное кровью, свисает с ее плеч. Сквозь порезы на ткани виднеются зияющие раны, незаживающие и незакрытые. Она перестает напевать. Перестает двигаться. Он садится и пытается снова: — Магда Питерсон? — Это не мое имя, — Ее голос ровный, надорванный. — Я не Магда. Я Дьявол. — Нет. Нет, не дьявол. Совсем не дьявол, — он почти улыбается, но быстро подавляет это. Тогда Магда поворачивается к нему, цепи гремят на ее руках, испуганный голос тише, чем раньше: — Он внутри меня. Я слышу его шепот. Он позволяет мне слышать мысли людей. Он позволяет мне делать вещи… — Какие вещи? Он знает, каково это — иметь внутри себя темную сущность, которую ты не понимаешь. Так же как он знает, каково это, чувствовать Люцифера внутри… который управляет его телом как марионеткой и заставляет наблюдать. Но тут дело не в этом. Люцифер не здесь, не внутри этой маленькой девочки. Она опускает глаза, может быть, от стыда, но, кажется, скорее от страха, чем от чего-либо еще. Это разбивает ему сердце. Эти люди… Люди, которые должны быть рядом с ней, просто отвернулись. Они заставляют ее чувствовать себя отвратительной, как будто она большая злая тварь, а не маленькая девочка, которая боится того, что может сделать, и просто не понимает этого. — Магда, я здесь... Я здесь, чтобы помочь тебе. Покажи мне. Пожалуйста. Решительно кивнув, она поворачивается к алтарю, смотрит на крест и делает глубокий вдох. Не проходит и мгновения, как крест несколько раз качается из стороны в сторону, а затем поднимается в воздух и парит. Как Макс Миллер, много-много лет назад. В прошлой жизни. Глупо полагать, что единственным способом развить в себе подобные способности была кровь демона. Может быть, кровь просто запустила эту силу в них самих, которая не развивалась естественным образом… А есть люди вроде Магды. Вроде Миссури... как многие другие, у которых это дар развился естественным образом, без каких-либо знаний о сверхъестественном или мысли о том, что они могут быть не единственными в мире. — Магда... ты не дьявол. Ты просто медиум. Есть и другие люди, похожие на тебя или… или на меня. У меня тоже были способности. Иногда у меня бывали видения, и я... я мог двигать предметы силой мысли. — Ты так можешь? — Нет, уже нет, мне кажется, — он признается, запинаясь. — Но это не делало меня дьяволом. Это... это сделало меня тем, кто я есть. Сэм полуулыбается, пожимая плечами, но она просто смотрит на него, и тон ее снова становится ровным, повторяя то, что ее семья твердила ей месяцами и годами: — Значит, ты зло. Она опускает взгляд, лицо искажается, словно она изо всех сил пытается не сломаться, возможно, потому, что если она сломается, ее снова выпорют. — Мать говорит, я зло, — бормочет Магда. — Потому что причиняю людям боль. — О ком ты говоришь? — Я не хотела. Она была красивой и всегда улыбалась. И я подумала, возможно, она сможет мне помочь. Я не могла поговорить с ней, но я слышала ее мысли. И я подумала, что, возможно, смогу передать ей свои. И я стала молиться. Я звала ее... но она так и не пришла. И я сделала то же самое с курьером. Мать говорит, я их убила. — Магда, это не твоя вина. Ты не дьявол. Ты не зло. Тебе страшно. Я... я знаю, что это пугает. Но ты можешь научиться этим управлять. Тебе больше никому не придется причинять боль. Ее глаза блестят от слез, уголок рта нерешительно приподнимается… Но улыбка сходит с ее лица от звука доносящегося крика наверху. Гейл, ее мать, кричит что-то нечленораздельное, заглушаемое толщиной разделяющей их двери. Он точно знает, что Джон не стал бы убивать семью — но Магда этого не знает, а она способна на много большее, чем известно его отцу. Возможно, она даже не в состоянии контролировать себя — широко раскрытые глаза смотрят на дверь с полным ужасом — очевидно, что ее первая мысль даже не о том, что она может быть достаточно сильной, чтобы остановить злоумышленника. Ее первая мысль — только страх. Это все, чему ее научила жизнь. Сэм поворачивается к ней, наклоняя голову, чтобы как можно лучше закрыть ей обзор на дверь: — Магда, послушай меня… Джон останавливается перед дверью, медленно поворачивает ручку, готовясь распахнуть ее. — Магда, все в порядке. Твоя семья в безопасности. Он не причинит тебе вреда. Я позабочусь о том, чтобы никто не причинил тебе вреда, хорошо? Широкие, блестящие глаза смотрят на него, в поиске чего-то. Может быть, даже читая его внутри. Он даже хочет, чтобы она прочитала его мысли. Его намерения. Как полностью открытую книгу, ничего не скрывающую. Он поможет ей. Он говорит правду. — Ты веришь мне? Все будет хорошо, Магда. Ладно? Он кивает, желая, чтобы она поверила. Чтобы она доверилась ему. Когда дверь распахивается, с треском ударяясь о противоположную стену, ее дыхание выравнивается, и она медленно и четко кивает, в уголках рта промелькивает намек на улыбку. Она делает резкий вдох через нос и поворачивается к незнакомцу на лестнице. — Пап… — начинает Сэм, поворачиваясь к отцу. БУМ Выстрел эхом отражается от каменных стен — звук гремит в голове Сэма, на долю секунды лишая его зрения, а может, это делает кровь, густыми и горячими брызгами разлетаясь по лицу, груди, просачиваясь под рубашку и прилипая к коже. Он моргает. Один раз. Два. Три — смотрит вниз, на избитое, изломанное тело девочки, которая всего несколько мгновений назад сидела перед ним живая. Невинной девочки. Девочки, которой он обещал помочь. Защитить. Оружие аккуратно опускается рядом с телом, мелкие зерна изношенного дерева впитывают красную жидкость вокруг него. Это ружье ее семьи. — Сэмми, ты в порядке? — Джон похлопывает Сэма по груди, размазывая по ней чужую кровь. Руки Джона перемещаются по спине к тому месту, где запястья Сэма искусно связаны старой веревкой. Он скрипит зубами за плотно сжатыми губами, не в силах оторвать взгляд от тела: — Ты не должен был этого делать. — Она была убийцей, Сэм. Опасной. Веревки ослабевают и спадают с запястий Сэма, и он шумно поднимается на ноги, не принимая помощь Джона. Джон смотрит на него, брови нахмурены, челюсть сжата: — Я видел этот ее маленький коронный трюк. — Что, летающий крест? — Сэм в неверии взмахивает рукой. — Она не хотела причинить вред тем людям! Она умоляла о помощи — она никому не хотела причинить вреда! Я мог бы ей помочь! Я сказал ей, что помогу. Его голос дрожит в конце, и он резко выдыхает через нос, глядя на своего отца, который терпеливо смотрит на него. Абсолютно безэмоционально. Отец ждет, когда закончится эта детская истерика, и он сможет вернуться к работе. Как будто это какая-то мимолетная досада, какое-то мимолетное расстройство, от которого Сэм может просто отмахнуться. Что из всей истории их отношений, могло заставить его ожидать этого? Тем более, что он сам когда-то был таким же ребенком. Ребенком-медиумом. Опасным ребенком с непонятными ему способностями. Кто знает, как бы он поступил на месте Магды? Он тоже мог бы убить тех людей. Он мог убить еще больше. Если бы у него не было Дина, не было бы Бобби, не было бы Каса и всех остальных, кто присматривали за ним, прикрывали его спину вместо того, чтобы отвернуться от него... это могло бы случиться и с ним. А Джон просто убил ее, не задумываясь. Даже не попытавшись ее спасти. — Я не мог так рисковать. — А как же спасение людей? — спрашивает Сэм низким шепотом. — Всадить пулю в монстра, чтобы он больше никого не убил... Вот как надо спасать людей, Сэм. Возьми себя в руки, — говорит Джон, качает головой и поворачивается к телу. — Нам нужно сжечь тело. Сэм же поворачивается к лестнице, и ни на секунду не оглядываясь, говорит: — Вот и делай это сам. — Сэм… Джон вздыхает, но не заканчивает. Не пытается его остановить. Дин Дин бросил Импалу у ограды перед тем как помчаться по темной тропинке ни с чем кроме пистолета в одной руке и убийственного намерения в жилах. Это все, чем ему нужно быть вооруженным в подобной ситуации. Он не знает, почему эти люди делают то, что делают, но это перестало иметь значение, как только они забрали Сэма. Что бы это ни было, сегодня все закончится. Он не взял с собой фонарик, не желая привлекать к себе внимание, если кто-то из семьи будет прятаться среди деревьев, но, конечно, это был не самый лучший план, потому что он нихрена не видит. Несколько рассеянных лучей лунного света проникают сквозь ветви, указывая ему путь, пока он наконец не добирается до просвета в деревьях — и видит силуэт Сэма, идущего навстречу, входная дверь с грохотом захлопывается позади него. — Сэм! — громким шепотом зовет Дин, взмахивая руками в знак вопроса, когда Сэм поворачивается на звук его голоса. — Что случилось? Сэм не отвечает, но Дин бросается вперед, и когда Сэм оказывается всего в паре футов от него, становится ясно, что по всему его телу спереди расплылась масса темных пятен. Логически он понимает, что это, скорее всего, не его кровь — Сэм идет нормально — но его руки все равно рвутся вперед, шаря по груди, животу, плечам Сэма, словно там рана, которую нужно зажать и прикрыть. Это происходит автоматически, рефлекс, рожденный слишком большим количеством пережитых кошмаров, в которых для этого всегда было слишком поздно. В конце концов, он не находит ничего, кроме разбитого лица Сэма, по которому реками стекают слезы на засыхающей крови. — Сэмми… — на этот раз он старается говорить мягче, рука крепко лежит на плече брата. — Что случилось? Где папа? Сэм испускает разочарованный вздох, вырывая руку из хватки Дина, хотя тут же выглядит, будто хочет извиниться за это движение. — С отцом все в порядке. Он внутри. Дин ждет, что он продолжит... но когда Сэм не делает этого, он быстро кивает, взмахивая рукой, как бы подбадривая его. — Ладно, так и... — Он просто… — Сэм делает паузу, сжимая и разжимая зубы. — Она не была плохой. Магда... ее семья мучила ее... годами. Все, что она пыталась сделать, это попросить о помощи. Я мог бы ей помочь… Дин выпрямляется, когда недостающие кусочки складываются в его голове. Джон... выполнил работу. Так, как он всегда учил их делать — делить мир на черное и белое.

***

Дин помогает отцу замести следы, а Сэм ждет в машине... как в старые добрые времена. Оказалось, что Питерсонов вырубило так, чтобы они достаточно надолго остались в отключке. Но их они тоже связали, на всякий случай. Дин достает из багажника один из запасных одноразовых телефонов и делает звонок, пока они молча садятся в машину. Приедут копы, уберут все остальное и позаботиться о семье. Никто никогда не узнает, что случилось с Магдой, кроме них троих в этой машине. Дин не проронил ни слова за все это время. Просто сделал все, что было нужно. Выполнил свою часть работы, чтобы Сэму не пришлось. И он согласен на это. Правда согласен. Он просто хочет, чтобы хоть раз в их семье кому-то одному не приходилось бы так стараться, чтобы сохранить их шаткий мир.