рассвет цвета крови
5 июня 2025 г., 20:35
Примечания:
тгк с музыкой и контентом: miniruuui
Я нахожусь в этом гнилом месте уже два года. Сначала всё внутри выворачивалось от одного только вида крови. Сейчас — просто холодно. Тошно, но не от отвращения, а от осознания, что я уже не хочу закрывать глаза. Пальцы мёрзнут даже в перчатках. В колготках — дикая сырость, будто я стою не на земле, а в болоте. Юбка тянет вниз, слишком узкая, будто держит меня здесь. Рубашка влажная от тумана. Пальто — как защитная оболочка. Но оно не защищает, просто скрывает. Скрывает развратную натуру моей души, которая испортилась за эти года. Он привязан к дереву. У него трясутся колени, мужчина плачет. Сначала шепчет, потом сдавленно хрипит. У чёрного джипа стоят трое человек, включая меня. Мы псы, которых прислали просто постоять. Но с этими шестёрками мне не о чем говорить. Эти огромные мужчины, кажись под два метра ростом, единственное, что нас связывает — мы свидетели чьей-то смерти и пособники дьявола.
— Не думал, что ты так подставишься, — сказал Осаму. Он стоит близко, ровно настолько, чтобы тот слышал дыхание.
Лес вокруг глохнет: ни птиц, ни листвы, только его голос и взгляд. Улыбка срезает воздух, как лезвие. словно ты попал на страшный суд к сатане.
Я видела это десятки раз: его злую ухмылку наслаждения, жертву, что трясётся в страхе, а за этим идёт расправа. И каждый раз сердце сжимается, хотя я делаю вид, что нет.
— Деньги — это не проблема. — парень делает паузу, смотрит мужчине прямо в глаза. — Проблема в том, что ты решил, будто можешь с нами играть. А мы... мы плохо играем в честные игры, только в грязные.
Он говорит спокойно, почти по-доброму. Это пугает больше, чем крик.
Наивный должник дергается, как рыба, выброшенная на берег. Осаму чуть склоняется, будто хочет услышать, как у него бьётся сердце.
— Знаешь, — он говорит тихо — я ведь мог просто отправить кого-нибудь. Но... мне захотелось увидеть, как пахнет твой страх. — Дазай делает вдох. Глубокий, будто ловит аромат.
— Не кричи, — добавляет он, когда тот начинает истерично орать — Утро такое красивое. Не порть его.
Хватает лишь одного жеста и… двое здоровенных мужчин идут к заднему сиденью машины, хватают оттуда один нож, другой биту, после чего идут к бедному мужчине. Я смотрю, не отводя взгляд, его нельзя отводить. Если ты отвёл взгляд — ты ни при чём, а я ещё как при чём. Я часть этой системы, этой мерзкой архитектуры. Моя фигура не снаружи за фасадом милой ассистентки серьёзного дяди, она внутри всей системы. По началу было больно, плохо, но он заставлял смотреть на весь спектакль. Помню словно вчера, как этот сладкоголосый дьявол держал меня за плечи, словно ястреб, и шептал на ухо о том, как это должно приносить мне удовольствие.
Взгляд Дазая падает на меня, я молча смотрю в ответ, словно соглашаясь с тем, что происходит. Он отходит от жертвы и подходит ко мне, со словами:
— Сегодня нет настроения пытать этого бедолагу.
— Он сам виноват. — коротко ответила я, словно отличница пытается подлизаться к учителю. Не хочу в глазах Дазая быть слабой.
Я стою у машины, подальше от деревьев, и всё равно кажется, будто кора шепчет мне на ухо, будто мох под ногами дышит, и каждый клочок земли знает, что сейчас происходит в лесу, где на рассвете всегда тише, чем нужно, и всё, что должно быть живым — молчит,
а всё, что должно быть мёртвым — кричит. Мужчина привязан к дереву, клену или дубу, не знаю,
дерево это теперь — часть казни, и если оно могло бы чувствовать, оно бы содрогнулось от крика, но оно молчит, и верёвки впиваются в его запястья,
а тело обвисло уже как мясо на крюке,
тяжело, смиренно, без достоинства, без надежды. Один из шестёрок начинает первым бита взмывает в воздух как дирижёрская палочка, но вместо музыки звучит хруст — сначала глухой, потом звонкий, удар за ударом, аккуратно, с паузами, как будто он хочет, чтобы каждый звук остался в памяти
не столько жертвы, сколько самой земли.
Кровь хлещет рывками, как из рваной артерии памяти, запах будто забивается в нос, в волосы, в подкладку пальто —
железо, соль, что-то тухлое, будто уже не свежее внутри, и я понимаю, что не чувствую рвотного позыва, только отвращение — не к зрелищу, а к себе.
К тому, что стою, не отворачиваюсь, дышу сквозь этот запах и… привыкаю.
Я медленно вытаскиваю сигарету, движения отточенные, как у балерины,
чиркаю зажигалкой — огонь дрожит, как новорождённый, и я ловлю это дрожание пальцами. Делаю затяжку, длинную, тягучую, как будто тяну за собой весь воздух из этого леса, как будто табачный дым может выжечь всё, что происходит перед глазами. Должник захлёбывается, рот полон крови, он пытается что-то сказать, но язык прижат к нёбу,
каждое слово выходит как кашель, как бульканье, глаза у него выкатываются, как у агнца в агонии. И я не вижу в нём человека — ни памяти, ни сущности, только дрожащий ком страха и боли.
— Он ещё дышит, — говорит кто-то из наших, и голос звучит так же обыденно, как если бы он говорил: "чай остыл"
— Прекрасно, — отвечает Осаму,
его голос ровный, лёгкий, с этой ленивой грацией, как если бы он обсуждал погоду или картины в галерее он всегда так говорит, когда хочет, чтобы кто-то умер красиво. Я делаю ещё одну затяжку,
дым проходит по горлу, царапает внутри,
но это единственное, что ощущается как настоящее на фоне чужих криков, собственных мыслей и холодного воздуха, который будто обнимает с силой, как цепь. Я не чувствую ног. Каблуки тонут в мху, колготки липнут к коже, а внутри — пусто, словно во мне кто-то выжег чувства раскалённым паяльником и только сигарета напоминает, что я ещё могу действовать.
Докурив до фильтра,
зажимаю окурок между пальцами и медленно тушу его о каблук
слышу тихий хруст тлеющей бумаги,
и пепел осыпается прямо в кровь, как будто между ними нет никакой разницы.
Я поворачиваюсь — и ловлю взгляд Осаму. Он чуть приподнял бровь, как будто интересуется моим мнением
он смотрит на изуродованное тело так, будто наблюдает за огнём в камине —
в глазах у него свет, покой, наслаждение
и эта нежная, почти ласковая улыбка,
которую он всегда надевает, когда кого-то убивают в его честь. И я больше не уверена, кто из нас хуже. Он — с его наслаждением или я — с моей молчаливой сигаретой в этом лесу, где рассвет пахнет мясом.
Всё стихло. Как будто кто-то выключил звук у мира. Ветер больше не шумел — он стоял, прижавшись к земле, будто сам испугался того, что только что произошло
и даже деревья, которые минутами ранее казались живыми, вдруг обратились в тени — холодные, неподвижные, как кресты на безымянных могилах
всё, что ещё дышало, дышало тише, будто пряталось от последствий. Я села в машину молча, руки были холодными, как лёд, и пальцы подрагивали от напряжения, которое теперь некуда было сбросить. Колени слипались от сырости, колготки натянулись, как оболочка, застывшая на теле. А пальто, тяжёлое от утренней влаги, вдруг стало казаться бронёй — не спасающей, но отделяющей меня от мира, как стекло между аквариумом и воздухом. Мои мысли текли медленно, как вода по разбитому стеклу — то перескакивая с одного образа на другой, то застревая на подробностях, которые лучше бы забылись: звук костей, вздох Осаму,
крик, вывернутый наизнанку,
дым сигареты, плывущий в утреннем небе, словно душа, не нашедшая себе тела. Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза
и в эту секунду я не молилась, не вспоминала, не надеялась. Я просто была в беззвучии, в усталости, в мерзости собственной немоты. Щелчок двери сбоку пронёсся, как плеть,
я не обернулась, я уже знала, кто это
его шаги лёгкие, кошачьи, как будто он идёт не по земле, а по нитям между мирами. И запах — знакомый, терпкий, с примесью табака, кофе и чего-то непередаваемого. Дазай устроился на водительском сиденье, закинул одну ногу на другую, расположил руки около головы, и в салоне сразу стало теплее, но не от его тела, а от самой его ауры, странной, мягкой и тревожной, как шёлк, натянутый на лезвие. Он посмотрел на меня — долго, почти с нежностью — и тихо произнёс, как будто обращался к себе:
— Ну и утро, правда?
Я не ответила, только взглянула на него через зеркало, что установлено посередине, и впервые за всё утро его глаза не казались страшными. Они были живыми, неожиданно тёплыми. Как будто в нём осталась хоть капля человечности, хотя бы на сегодня. Он наклонился ближе, положил ладонь на моё плечо, как бы невзначай, и его голос прозвучал как шёпот, обёрнутый в вуаль:
— Сегодня вечером мы с Одасаку, возможно, зайдём в бар. Там, в центре. Ты бы пошла с нами?
Я медленно обернулась. Он смотрел на меня с полуулыбкой — усталой, почти искренней как будто это действительно приглашение, а не странная проверка
как будто ему важно, придёшь ли ты
а не просто интересно, до какой степени ты ещё не разложилась изнутри.
— В бар? — переспросила я, почти не веря своим ушам.
— Да. Я, ты, приятная выпивка и ещё пару моих безобидных друзей — кивнул он, играя пальцами с прядью своих волос. — Нормальный, человеческий бар. Где никто не умирает. Только, может, немного от скуки.
Я опустила взгляд внутри что-то дрогнуло. Может быть, от мысли, что я могу туда пойти. Может быть, от осознания, что я не знаю — хочу ли. И вдруг дверь открылась с глухим звуком, как выстрел, и в салон втиснулись двое — широкие, как шкафы, громкие, как сама тишина перед бурей. Шестёрки, наши охранники, с лицами, на которых не было ни тени сомнения, ни капли эмоций
они сели на задние сиденье, как стены, как тени, как напоминание, что у свободы есть границы, и даже его лёгкость теперь казалась чуть напряжённой, будто он вдруг вспомнил, что живёт среди хищников. Машина завелась, гудение мотора заглушило остатки слов. Я снова смотрела в стекло, где по каплям собирался иней
а он, ведя машину, больше ничего не сказал. И это молчание
было тяжелее любых слов.
Машина снова ехала ровно, глотая асфальт, как чужие мысли, заглушая остатки эмоций внутри кожаного салона. Мир за стеклом размазывался, словно тушь под дождём — поля, линии, силуэты деревьев, обугленные от недосказанности, всё шло мимо, всё исчезало, ничего не оставалось. В этой тишине, где никто не решался первым нарушить молчание, я сидела с прямой спиной, но внутренне как будто сгорбилась, будто меня давно пронзила вилка тишины, и я так и застыла — в этом положении — между притворной стойкостью и невозможностью что-либо чувствовать.
Я просто смотрела в окно. Смотрела так, как смотрят те, кто больше не ждёт прибытия. Там, за стеклом, расцветало утро, но в нём не было надежды — только блеклый отсвет, как у солнца в тех самых снах, когда оно уже перестаёт быть живым, а становится просто фактом — угасанием, молчаливой смертью, которая никого не пугает. Машина резко дёрнулась — как чужая рука, сжавшая сердце. Мы почувствовали это одновременно, нас подрезали. На долю секунды мне даже показалось, что это метафора — что нас просто кто-то решил поцарапать, испытать на срез, напомнить, что живые обязаны спотыкаться.
— Остановимся, — сказал Осаму, и голос его был всё тем же: тихим, ленивым, как если бы он не разговаривал, а вспоминал, что должен сказать.
Машина остановилась у обочины, и я вышла первой, не дожидаясь жестов. Воздух был густой и прохладный, не по-летнему тяжёлый. Я обошла машину и остановилась у капота. Металл под ладонью был тёплым, как если бы он помнил ещё недавнее движение. Я смотрела вперёд. Просто смотрела. Там не было ничего. Ни горизонта, ни дороги — только серое марево и ленивое дрожание воздуха, в котором будто уже растворилась реальность. Шестёрки отвалились к багажнику, переговариваясь басами, как в подземельях мифа.
Я вернулась обратно к сиденью и достала из сумочки пачку сигарет, из которой вытащила своё успокоительное — толстые с ментоловой кнопкой. Вернувшись к капоту машины, я оперлась о него, поднесла зажигалку с греющим огнём к сигарете и закурила. Сладкий дым, которой одновременно резал, растекался по горлу и приносил невероятное удовольствие.
Вот переписанный диалог — более мрачный, пропитанный тенью, в стиле Осаму времён Портовой мафии: с его характерной полунасмешкой, холодной отрешённостью, будто каждый вопрос он задаёт не для ответа, а чтобы услышать, как собеседник лжёт себе. Наоми здесь сдержанная, но под тонкой кожей чувств — трещины. Между ними — напряжение, тишина, грязь, в которой они оба давно увязли.
Дьявол подкрался почти бесшумно, и я почувствовала его до того, как он заговорил. Его шаги — будто дождь по металлу, лёгкие, но с намёком на ржавчину.
— Ты дрожишь, Наоми-чан, — сказал он негромко, в голосе ни капли сочувствия, только брезгливое любопытство. — Холодно или страшно?
Я не обернулась. Смотрела вперёд, в пустоту, будто там было что-то, что могло оправдать происходящее.
— Всё одновременно.
— Забавно. Я всегда считал, что страх притупляется со временем, как вкус дешёвого вина.
— Только если ты пьёшь достаточно долго.
— А ты что, разве ещё трезвая?
Он усмехнулся — не весело, не зло, а так, будто тошно от мира, и остаётся только смеяться, чтобы не вырвало. Это была мерзкая насмешка, над времяпрепровождением девушки. Уже ни для кого не было секретом, что я заглушала свои страдания и страхи алкоголем. Дома, в одиночестве, с бутылкой дорого вина, которую я могу себе позволить, благодаря зарплате в мафии. После работы, почти никогда меня нельзя найти дома и трезвой. Сам Осаму заставал и насмехался над такими состояниями, но никогда этим не пользовался, ведь видимо, имеет уважение ко мне.
— У тебя хороший фасад, — продолжил он. — Прямо школьный плакат: "всё нормально".
— А у тебя? — всё же я обернулась, — Лицо, как будто тебе даже пытки неинтересны.
Он пожал плечами, глаза были тёмные, как дно вёдер, в которых держат утопленников.
— Мне давно скучно. Особенно на таких сценах. Всё одинаково: вонь, сопли, мольбы. Люди, когда умирают, становятся одинаковыми. Твари.
Мы замолчали. Он подошёл ближе, слишком близко — пахло дымом, металлом, чужой кровью, которую он не мыл с рук не потому что забыл, а потому что не считал нужным.
— Хочешь поехать со мной? Бар, пара стаканов. Ода будет, и Анго, они не задают вопросов, просто слушают.
— А я не хочу, чтобы меня слушали.
— Конечно, не хочешь. Боишься, что изнутри звучишь так же отвратительно, как они, — он кивнул в сторону тех, кто остался у багажника. — Ты просто учишься делать вид, что не похожа.
— Я не похожа. — медленно выдохнула.
— Все так говорят. До первой крови. Или до первого тела, которое тебе не снится.
Он замолчал, вглядываясь в меня.
Глаза без дна. Лицо — будто вырезано из молчания.
— А знаешь, — добавил он почти шёпотом, — ты мне нравишься больше такой. Когда не улыбаешься, когда стоишь, как будто тебя уже нет.
Я отвернулась. Пыль снова поднялась от дороги. Секунду казалось, что она попадёт мне в глаза — но не попала. Уже нечему было щипать. Сладкоголосый дьявол снова соблазнял меня остаться в этом мире, и довольно успешно.
Осаму самодовольно усмехнулся и отошел к машине, сел на водительское сиденье. Шестёрки вмиг потянулись за ним, сев на задние сиденья, а я так и осталась стоять у капота.
— Тебя переехать? — раздраженно, с ноткой насмешки сказал Дазай.
После этих слов я словно опомнилась и быстро села в машину, на переднее пассажирское сидение. И тишина за нами была гуще, чем всё сказанное.
Примечания:
тгк с музыкой и контентом: miniruuui
