солнце зашло за горизонт
22 июня 2025 г., 21:34
Примечания:
тгк с подборками и музыкой: miniruuui
ПРИ БОЛЬШОМ АКТИВЕ ВЫПУЩУ БОНУСНУЮ ЧАСТЬ💗
Я сижу в этом баре, который ещё вчера казался мне дешёвой дырой для пьяных влюблённых и одиноких шофёров, но сегодня — святыней, где я приношу в жертву последнюю трезвую крошку себя, выливая сакэ в горло так жадно, что губы уже не чувствуют края рюмки, а язык не различает вкус риса и горечи мне кажется, если пить ещё быстрее, всё внутри растворится, и этот комок, который режет горло уже не словами, а чёрной жижей памяти о том, что я потеряла всё, что мне доверили
рука дрожит, сквозь мутное стекло я вижу своё отражение: глаза, как два гнилых угля, кожа липнет к скулам, будто даже плоть хочет сбежать от того, кем я стала я пью за то, что была дурой я пью за то, что посмела мечтать о спасении в месте, где смерть — единственное честное слово я пью за тебя, Одасаку за твой смех, за твой тихий голос, за то, что ты единственный умел гладить меня по голове так, что я верила: всё ещё не поздно быть живой. Но теперь поздно, я ведь слышала, как всё кончилось. Видела, как Дазай опустил глаза в землю и не стал лгать что спасать больше нечего, что теперь я сама дырявая лодка без дна и без моря. Я бормочу своё имя в пустую рюмку: Наоми Наоми Наоми. И больше никто не отзовётся, никто не обнимет, никто не пообещает вытащить из этой ямы, потому что все мои святые или мертвы или бросили меня в этой клетке. Смех разрывает мне горло я не знаю, это слёзы или уже кровь течёт из глаз но мне так тепло внутри от этого сакэ, что я хочу лечь прямо на этот липкий барный прилавок и провалиться в сон под шёпот пустых бутылок. Пусть завтра кто-нибудь найдёт меня в этой луже стыда пусть скажут Мори: твоя собачка сломалась. Но пока я ещё дышу и пью, я могу шептать твоё имя, Одасаку. Я могу ненавидеть тебя, Дазай. Я могу желать умереть снова и снова потому что вся моя любовь осталась там, где взорвалась машина и где больше некому держать мою руку.
Поднимаю руку, будто не я — будто призрак, пустая оболочка, которая ещё помнит, как двигаться в этом мире и не падать лицом в пепел — пальцы вычерчивают в воздухе жест, означающий лишь одно: ещё
бармен смотрит на меня, как на собаку, которой забыли открыть клетку и забыли накормить и забыли умертвить, хотя давно пора его глаза — мягкие, чужие, слишком живые для этого кисельного мира — едва шевелятся, но не смеют сказать мне «хватит». Он молчит, а я вижу в нём всех тех, кто мог бы спасти меня, но не захотел.
— Ещё один, — голос у меня срывается на смешок, и я давлюсь им, глотая остатки себя.
Бармен всё же кивает, медленно, как будто катает внутри черепа что-то важное, чего у меня никогда не было и ставит передо мной стакан — хрупкое спасение, которое не спасает, хмель, который не лечит. И я тянусь к нему так нежно, словно в нём сердце Одасаку и если выпить до дна, может, усну наконец с его именем на губах и не проснусь уже никогда.
Стекло бара пульсирует перед глазами — мир за ним распадается на блёклые пятна и дорожную пыль, улица течёт, как мутный ручей, и я почти забываю, где я и зачем. Но вдруг под слоистым светом фонарей расплывчато замирает силуэт — бордовый мотоцикл, слишком яркий для этой трещащей от пустоты ночи, он встаёт рядом с моим, чёрным, выжатым из бензина так же, как из меня выжали всю кровь. Рыжие волосы под тусклым неоном вспыхивают так ярко, что я щурюсь — даже сквозь пелену вина я узнаю их с первого выдоха. Я выдыхаю этот цвет так же, как когда-то выдыхала его имя — горько, привычно, без права надеяться. Накахара стоит там, одной ногой упираясь в мокрый асфальт, рыжая копна волос развевается на ветру, и мне хочется выбить этот витраж, вцепиться в его куртку, закричать, что я не хочу больше ничего помнить. Стакан дрожит в пальцах, капли хмеля катятся по коже, а я забываю дышать — потому что он нашёл меня быстрее, чем я успела окончательно раствориться в этой гадкой воде с привкусом забытых надежд.
дверь распахивается с таким глухим ударом, что тонкое стекло бокала дрожит у моих пальцев словно я сама
я не сразу вижу его лицо сквозь тяжёлый табачный дым и рябь в глазах но эта походка эта злость впаянная прямо в кости и тяжесть шагов что будто бьют меня по рёбрам прежде чем он приблизится.
Чуя идёт ко мне так как ходят за своими должниками или за теми кто сказал лишнее. Он несёт с собой холод мокрого ночного ветра запах бензина и ещё что-то железное и горячее что обжигает мне вино. Я поднимаю взгляд а глаза мои — крошечные лужи в которых кувыркается его отражение он стоит прямо напротив и мои плечи тонут в его тени, а я ещё держусь за барную стойку, будто она спасёт от него.
— Ты совсем из ума выжила? — шипит Накахара и голос его ломает внутри всё что я тщетно пыталась склеить выпивкой.
Я бы рассмеялась если бы могла, но горло пересохло. Смотрю на его рот, на эти слова что как ножи вбиваются под рёбра и всё равно не могу не смотреть
— Нашла место где сдохнуть по-тихому, да?
Он хватает меня за запястье так больно что я роняю бокал и он разбивается где-то за гранью моего слуха, а Чуя дышит так близко что я чувствую как моё отчаяние смешивается с его злостью и больше нечем дышать, кроме него.
И вдруг я понимаю что трезвею слишком быстро под его пальцами под этим взглядом что режет меня до костей. Не помню, как перестаю дрожать в его пальцах, может просто боль от запястья сильнее, чем всё что скребёт внутри или просто так легче слушать этот голос, в котором злость распухает как нарыв.
Чуя наклоняется ко мне так близко что волосы щекочут щёку пахнут дождём и сигаретами.
— Очнись, Наоми, ты мне нужна трезвая, чёрт тебя побери.
Я сглатываю остатки слёз горький алкоголь в горле и сердце которое всё ещё хочет провалиться под стол от этого взгляда.
— Зачем ты пришёл сюда? — пытаюсь выдохнуть, но голос мой ломкий, как ледяная корка под ногами весной.
Он отпускает моё запястье и стучит костяшками по стойке, бармен отводит взгляд, ему тоже стыдно за меня, наверное.
— Дазай пропал — я сначала не понимаю эти слова они падают куда-то в пустоту между рёбер там где всё ещё шепчет имя Оды.
— Что?..
Чуя глотает злость с кровью на языке, говорит медленнее будто со мной, но ребёнком.
— Этот чёртов кролик выскользнул из лап Огая. Босса это бесит, не только его, но и меня тоже. И теперь ты пойдёшь со мной, ты нужна боссу, срочно. — я вытираю рот тыльной стороной ладони.
— Я? зачем ему я? я же просто…
— Просто молчи Наоми ты идёшь к нему прямо сейчас — в голосе Чуи нет места торгу, только сталь и терпение натянутое до хруста. А я поднимаюсь со стула, мои ноги ватные, мир ещё плывёт перед глазами, но теперь я не одна в этом море пустых бутылок и несбывшихся надежд теперь он рядом и за спиной остались только осколки.
Я не помню, как ключ поворачивается в замке зажигания как пальцы соскальзывают с холодного металла, как хрустит руль под ладонями я просто слышу как под кожей рычит мотор. Мой чёрный зверь что вывозит меня из бара прямо в чёрную ночь. Ветер хлещет по щекам, как пощечина за пощечиной сквозь шлем всё равно слышу дыхание своё рваное и пьяное, и где-то сзади рычит вторым голосом бордовый мотоцикл Чуи. Он держит скорость со мной, хотя я мечусь по асфальту будто жду что меня собьёт грузовик или сам чёрт за поворотом. Ночь на этом мосту всегда пахнет смертью стальными рельсами и мокрым дымом. Мафия так и дышит дымом и кровью и всё это течёт у меня под ногтями когда я вжимаюсь в сиденье и рывком обгоняю чужие фары. Мир размытый пьяный в огнях и сигналах, но впереди маячит башня из стекла, где ждёт меня хозяин моей жизни хозяин моего рвотного страха. Чуя сзади иногда подаёт знак моргающим светом фары, как будто кричит «не вздумай упасть, ты мне нужна живая», но я еду быстрее, ещё быстрее, хочу сжечь все остатки надежды на трезвость на спасение на пощаду. Я хочу въехать прямо в пасть этому зверю что зовётся портовой мафией и пусть он разорвёт меня на лоскуты. И вот тормоза скрежетом визжат на парковке, я не помню, как нога цепляет подножку, как шлем падает на горячий асфальт я просто сижу на этом чёрном теле под собой и чувствую за спиной Чую. Он догнал меня он не даст мне умереть, не сейчас. Он поднимет меня за шкирку и бросит под ноги Мори как грязную собаку чтобы снова наточить мне клыки.
Я слышу, как за спиной скрежещет шагами Чуя как он замолкает там, у входа в лифт будто выбивает из себя все ругательства, что не хочет бросать мне вслед. Накахара всегда был честнее слов, но даже он сейчас молчит и только кивает на кнопку вверх иди, мол, иди на расправу сама, а я прикрою тыл, если что останусь здесь в этой чёрной пасти, пока ты снова не вывалишься из неё вся в крови и сожжёнными ресницами.
Лифт поднимает меня медленно, я в зеркале напротив вижу не себя а призрак что дрожит под кожей, волосы слегка растрёпаны, запах перегара смешан с дымом чужих сигарет, всё лицо в чём-то солёном слёзы или яд неважно.
Я стучу костяшками в лакированную дверь и не жду когда скажут «войдите», потому что кто я, чтобы ждать. Внутри пахнет свежим чаем и смертью, эти запахи Мори никогда не меняются. Он сидит за столом так лениво и прилизано как обычно он — старый волк, что улыбается пока рвёт твою глотку.
Огай поднимает на меня глаза и улыбается той своей фирменной улыбкой доктора.
— О, Наоми-чан, ты снова пьяненькая. Вижу, мафия заботится о твоём рационе алкоголя.
Я молчу, не улыбаюсь я просто стою прямо посреди этого тёмного аквариума, где всё решается за мои кости и нервы, а он всё улыбается и перелистывает бумаги, как будто я не человек, а ещё одна пустая папка с моим именем.
Он щёлкает пальцами и угощает меня тем тёплым спокойствием которое режет сильнее ножа — я ненавижу когда он так говорит.
— Наоми-чан ты знаешь зачем я тебя позвал? — мурлычет он как кот что только что сожрал канарейку и теперь чистит усы от крови — Ты у нас кто? правая рука бедного Дазай-куна? Верно?
Я сглатываю что-то ржавое в горле взгляд расплывается на лице.
— Он сбежал — продолжает Огай между делом кидая на стол ещё один лист бумаги — Да, сбежал от нас, от всех и, знаешь, это не смешно. Он нужен мне. Его нужно найти прежде чем он натворит чего-нибудь ещё более мерзкого чем обычно.
Я пытаюсь открыть рот но он не даёт мне — ударяет ладонью по столу так резко что в висках гулко бьётся остаток пьяной крови.
— Ты — его тень. Ты знаешь его больше чем кто-либо ещё. Ты выловишь этого мальчишку и приведёшь обратно живым. — он усмехается и его голос скользит под кожу — Или мёртвым, если он сам решит что больше не хочет дышать.
Я смотрю прямо в его глаза они пустые как дно могилы.
— Поняла, Наоми-чан?
Я хочу спросить, где тогда Одасаку, хочу кричать в лицо этому бесу, что я ненавижу его приказы, но рот шевелится сам.
— Да, босс. — и мир снова скользит куда-то вниз а я всё ещё стою и дышу только потому что кто-то из нас должен дышать.
Дазай пропал — слова режут по внутренностям тупым ржавым ножом, я слышу их снова и снова, но они не помещаются внутри моей черепной коробки, не за что уцепиться кроме страха. Я столько раз слышала от него «я уйду», «я исчезну», «я не задержусь» — но каждый раз он возвращался ко мне, ко всем возвращался и плевал на свои же клятвы пропасть. Я привыкла, что он врет, что он остается а теперь — теперь нет тела, нет улыбки, нет той его холодной ладони что всегда ложилась мне на затылок будто я ему собака или кошка, а я и была, так и было надо.
Он ушел по-настоящему и в этой дыре внутри груди, что осталась после Одасаку, поселилась ещё одна смерть, только не кровавая, не пулями, а молчанием. Я не могу представить как это — мир без него, он был моей ненавистью, моим спасением, моим концом и началом. Кто я без его смеха, кто я без этого ненавистного взгляда, который всё видел насквозь? Дышу и не чувствую рёбер, я слышу свой голос отвечающий Огаю, но внутри меня нет Наоми. Всё, что было я раздалась ему кусками и он унёс их в свою чертову пустоту. Если бы босс приказал убить его я бы не дрогнула, если бы приказал спасти, я бы пошла сквозь пули, но вот так — просто знать что он исчез, и что больше никто не знает, где искать его сердце — это хуже любого пистолета в висок. Страх разрастается под кожей липкими чёрными корнями. Я его тень, я его собака, я должна его вернуть хотя бы, чтобы снова ненавидеть, чтобы снова знать за что плакать в ночи. Я всё ещё здесь, а он нет, и это всё что я сейчас умею — бояться и слушать приказы. И вдруг, в моей голове что-то щёлкнуло — заброшенный тир.
***
В заброшенном тире пахло ржавчиной и старым маслом, запахом выжженного металла и невидимого пороха я вдыхала этот воздух жадно будто он был чище, чем всё то, что я вдыхала в кабинетах мафии и коридорах, где кровь впиталась в стены. Дазай стоял за моей спиной так близко, что холод его пальцев чувствовался даже через ткань пиджака, он поправлял мою стойку как скульптор правит глину из которой не выйдет ничего кроме грязи, но он всё равно лепил меня раз за разом.
— Не дрожи, Наоми-чан — тихо сказал он и это звучало как насмешка или как ласка я никогда не знала наверняка, его рука легла поверх моей, сжимавшей пистолет и весь вес оружия вдруг стал легче чем его ладонь. Я видела мишень размыто сквозь дымку собственного дыхания и стыда за то что руки всё ещё трясутся после первой отдачи.
— Если боишься убить — хотя бы не бойся промахнуться — хмыкнул он, а я сжала челюсти так сильно что хрустнули зубы и выстрелила. Пуля пробила воздух и тишину и ещё что-то во мне ту часть что ещё хотела быть чистой.
— Хорошо — сказал он так просто, словно хвалил собаку за правильную команду — Только помни Наоми-чан — если целишься в сердце — стреляй первым, а если целишься в меня — лучше сразу убей.
Он улыбнулся мне через дым оружия, и я тогда не знала, что это урок будет важнее всех приказов Мори, важнее всех моих слёз, и слабости важно только одно — его слова и этот пистолет холодный и честный в моих ладонях. Дазай подошёл ближе, чем позволено, чем разумно, чем я могла вынести. Запах его пальто, запах пыли и табака резанул мне горло сильнее пороха. Он не сказал ничего только обнял меня сзади, сцепил мои дрожащие пальцы в замок с холодной рукоятью пистолета, его грудь уткнулась мне в спину, и я слышала как бьётся его сердце или моё, я не понимала, чьё из нас двоих. Дыхание Осаму коснулось мочки уха медленно будто он шепчет что-то важное, но слов не было кроме одного движения руки которое вело мою руку строго и нежно к самой середине этой ржавой мишени.
— Смотри только туда — сказал он глухо так что мурашки пробежали вдоль позвоночника, и я кивнула даже не зная, видит ли он. Я чувствовала, как его палец ложится поверх моего на курок и этот миг, когда я ничего не решала, был самым страшным и самым сладким за всю мою жизнь. Выстрел грохнул как гром его тело остановило мою отдачу, он держал меня крепко и слишком легко. Сразу после я чуть не выронила оружие, но он поймал мои пальцы и тихо рассмеялся прямо в мои волосы
— Вот так Наоми-чан, всегда прямо в сердце, всегда из первых рук, всегда с чьей-то кровью под ногтями, если хочешь выжить, тут иначе нельзя.
***
Осознание пришло, как пуля в висок — вдруг и больно и неотвратимо, я замерла на полуслове перед улыбкой Огая, но он, конечно, заметил, как в моих глазах что-то сорвалось с цепи. Он что-то сказал мне вслед, но я уже не слышала — хлопнула дверь, хлопнула слишком резко, так что где-то позади загавкал охранник. Я бежала по коридору, споткнулась, ударилась плечом о стену и засмеялась сквозь зубы, будто кто-то рядом шептал: «Пошли, пошли, ты ведь знаешь, где он прячется от всего мира, Наоми-чан, только ты знаешь». Я влетела в лифт, ткнула пальцем в кнопку с единицей, и меня вырвало на первый этаж, где сквозняк ударил по лицу и оборвал остатки тумана в голове. Уже снаружи я почти не чувствовала ног — только рев мотора, только металлический холод под ладонями, когда я вцепилась в руль своего мотоцикла. Чуя где-то позади выругался, но не посмел догнать — мне нужно было одной, только мне и Осаму, больше никого между нами, даже если между нами теперь пропасть, дно которой я не смогу разглядеть. Газ в пол, асфальт грохотал под шинами, волосы выбивались из-под шлема, слёзы из глаз — от встречного ветра или от всего, что больше не укладывалось в грудной клетке. С каждой секундой опьянение выходило сквозь кожу, сквозь рёв двигателя, сквозь крик внутри, который рвался наружу вместе с моим дыханием: «Подожди. Подожди меня ещё раз».
Где бы ты ни спрятался — я догоню.
Я неслась по заброшенной теплотрассе, где ржавые трубы ползли вдоль закатного неба, будто скелет мёртвого города, а я — последняя капля жизни в этой ржавчине и остывшем пару, рождённом когда-то, чтобы греть дома и души, но теперь не способном согреть даже мои окоченевшие пальцы, вцепившиеся в руль так, что кожа побелела. Закат рвался в глаза оранжевой жгучей раной, отражался на хроме, горел на баке моего мотоцикла и танцевал на бетоне под колёсами, а мне было всё равно, потому что внутри горело ярче — и я молилась, чтобы оно не догорело раньше, чем я увижу тебя, Осаму, живого или мёртвого, целого или разорванного этим миром. Металл подо мной выл, будто зверь, располосовавший асфальт когтями, я чувствовала каждую кочку, каждый рывок руля, каждую искру из-под выхлопа — всё это было больнее, чем моё горло, срывающее шёпот твоего имени сквозь шлем, больнее, чем сердце, рвущее грудь изнутри, чтобы вырваться к тебе быстрее. Ветер бил по щекам, волосы липли к вискам, и трубы теплотрассы по бокам мелькали, как слёзы в глазах, как всё, что я не успела тебе сказать и всё, что всё ещё хочу сказать, когда тормоза взвизжат на заброшенном повороте, и ты обернёшься ко мне — Осаму — ты ведь обернёшься, правда ведь?
Я свернула с теплотрассы, словно с дороги жизни, прямо в глотку заброшенных зарослей — мотоцикл взвыл в последний раз, фара моргнула и погасла, будто сердце, что всё ещё не верило в то, что сейчас увидит его, живого, настоящего, не призрак во сне и не горький шёпот в моей голове. Оставила зверя дышать паром под треск цикад и шагнула в колючий бурьян, что рвал кожу на лодыжках, цеплял волосы, словно удерживая — «не ходи, не надо», а я шла, разрывая зелёное мясо ветвей руками, не чувствуя укусов шипов, не слыша, как кровь стекает по ногам — мне нужно было дойти, просто дойти, пусть даже на коленях, ползком. И вот — бетон, ступени, облупленный фасад, дыра в крыше, где когда-то гулко рождались выстрелы, и всё это дышало забвением, но посреди глухоты, посреди пустоты, посреди меня самой сидел он — Осаму — мой кошмар и спасение одновременно.
Парень курил, уронив плечи, так по-детски опустив голову, будто снова был тем мальчишкой, которого я впервые увидела в архивах, и дым стлался вокруг его лица, не пряча усталость глаз — и я стояла, прижав ладонь к рёбрам, чтобы сердце не вырвалось наружу с криком его имени.
— Осаму… — только и смогла я, и ветер унёс мой голос так тихо, что ты, наверное, и не услышал — или услышал, но не поднял глаз, потому что знал: я всё равно дойду, всё равно сяду рядом, всё равно прощу, даже если сама не знаю за что.
Я сорвалась с места, как только увидела, что он не поднимает голову — споткнулась, упала на бетон коленями, ладонями, содрала кожу, но разве это боль? Я не знала боли, кроме той, что выжигала меня изнутри все эти месяцы, кроме его имени на дне горла и крови, которой он подписал мне приговор быть с ним даже сейчас, даже вот так, когда всё кончено и мир за спиной рушится, а он — мой проклятый. Мир — всё ещё дышишь, всё ещё живой, всё ещё здесь. Я врезалась в его ноги, уткнулась лбом в ткань брюк, вдохнула тебя так жадно, будто я не человек, а зверь, вырванный из клетки и вновь пущенный в клетку, которую зовут тобой, моё тело дрожало, губы шептали его имя, молитву, заклинание, приговор, я не знаю, что именно, только бы ты не растворился ещё раз. Осаму сбросил в сторону сигарету — короткий красный след в сумерках, как упавшая звезда, не сбывшая ни одного моего желания — и его руки оплели мои плечи так бережно, так безжалостно, Дазай пригнул меня к своей груди и я выла, выла беззвучно, кусала ткань его рубашки, потому что слова не могли вместить то, что рвалось наружу. Пальцы Осаму в моих волосах, его губы в моём виске — и я знала: мы обнимаем друг друга в последний раз, этот сумрак заброшенного тира запомнит нас такими — изломанными, грязными, но живыми, слишком живыми, чтобы поверить, что жизнь всё ещё может нас разлучить. Я держала его, как держат ускользающий сон — знала, что рассвет придёт и всё сотрёт, но пока он здесь, пока он дышишь в мою макушку, я клянусь всем проклятым светом в этом городе — пусть даже это конец, пусть даже нас сожгут заживо, я никому не позволю забрать этого дьявола у меня снова.
— Ты так и не научилась стрелять, Наоми-чан, раз не выстрелила в меня по приказу Мори. — его голос чуть хриплый, с той ленивой насмешкой, за которую я бы отдала последнюю кость из своих ребер, лишь бы слышать её каждое утро, каждый раз, когда Осаму жив.
Я всхлипываю, вжимаюсь сильнее в его колени, в его руки, что сжимают мои плечи так мягко, будто боятся, что я развалюсь прямо здесь.
— Заткнись, Осаму, — я шепчу прямо в складку ткани, где бьётся под кожей тепло его вен, моё проклятое спасение, — заткнись, не говори так, я… я думала… я правда думала, что больше не увижу тебя...
Дазай тихо смеётся, и это смех из пустоты, из тех мест, где умирает всё хорошее.
— Ну вот, кто-то всё ещё хочет меня видеть. Странная ты, Наоми-чан. Я ушёл, чтобы никто больше не цеплялся за меня так. Чтобы никто не умирал вместо меня.
Я поднимаю голову, мне больно смотреть в глаза Дазая, потому что в них больше не горит огонь. Осталась только усталость.
— Ты не имеешь права... — я сглатываю крик, который царапает горло, как осколки стекла, — не имеешь права уходить один. Ты всегда таскал за собой других, ты цеплялся за меня, за Оду, за Чую — а теперь просто вычеркнул всех? Осаму, ты подонок... ты трус.
Он улыбается, и я бы предпочла, чтобы Осаму ударил меня, как делал всегда.
— Знаешь, ты ужасно пьёшь, — он меняет тему так легко, так бесстыдно, будто не слышал моих слов, — тебе пришлось ехать за мной по теплотрассе. Ты чуть не разбилась, дурочка.
Я всхлипываю снова, кулаки сжимаются на его груди.
— Мне всё равно. Без тебя всё равно. Пусть бы убилась. Пусть бы...
Он резко притягивает меня ближе, так сильно, что рёбра слегка хрустят под его подбородком.
— Не говори так. Никогда не говори так, Наоми-чан. Ты не имеешь права умирать, пока я жив. Поняла?
Я киваю, судорожно дышу в воротник Осаму, вдыхаю тебя целиком, потому что слова всё равно ничего не меняют.
— Тогда не исчезай. Не исчезай больше. Прошу тебя, Дазай. Прошу... Ты последнее, что у меня осталось, Осаму.
Осаму ничего не отвечает — и это тишина страшнее любого выстрела, но он держит меня, а я всё ещё жива… значит, хоть что-то сумела спасти. Дазай вдруг перехватывает меня за локти, поднимает одним рывком — и я едва не вырываюсь из его рук от неожиданности, но он силой усаживает меня рядом на потрескавшуюся ступень. Он молчит, смотрит вниз, будто под ногами прячется ответ, которого никто никогда не услышит, только пепел сигареты, только дрожь его пальцев на коленях. Я ловлю каждый изгиб его лица, в котором нет прежней лени, только усталость и что-то слишком тяжёлое, чтобы это вынес один человек. Открываю рот, чтобы снова выдохнуть «не уходи», но Осаму вдруг поворачивается ко мне и обрывает воздух ртом — целует так резко, будто мы оба горим, и больше некому нас спасти. Его ладонь вжимается в мой затылок, ещё ближе, ещё глуше, ещё глубже — он пьёт мои всхлипы, мою соль, моё прощай, словно знает, что это действительно в последний раз. Пока наши рёбра не стучат друг о друга, пока слёзы не солят нам губы, пока его холодные пальцы не стирают все слова с моих щёк. Осаму целует так, будто жалеет — что не смог спасти всех и хотя бы меня пытается утащить с собой в этот последний раз, хоть ненадолго, хоть на минуту. Дазай не даёт мне ни вдоха, ни слова — он возвращается к моим губам так, будто мы не смели прерываться вовсе. На этот раз он целует медленнее, но крепче, его язык лениво и нежно обходит мои зубы, скользит так глубоко, что я сама забываю, где кончается моё имя и начинается его. Ладонь парня скользит от затылка по щеке, от шеи к плечу, как будто запоминает каждую клеточку, припечатывает к себе мои ребра, дышит в мои сдавленные стоны и забирает их себе. Я хватаю Осаму за воротник пальцами, дрожу так, что меня может унести вечерний ветер, но он не отпустит — он держит меня, как ломкую вещицу, которую больше не доверит никому. Он отрывается только затем, чтобы выдохнуть мне прямо в угол рта:
— Пойдём со мной, Одасаку хотел этого, чтобы я тебя вытащил из портовой мафии. — глаза лукавые, но губы всё ещё трепещут моим солёным теплом. — Соглашайся, Наоми-чан.
Он улыбается так же лениво, как в первый день, когда я поняла, что любовь к Осаму — это погибель.
— Чуя останется злым, но ему не придётся нас искать — я недавно подорвал его чёртову машину, так что он будет занят. — Он смеётся, будто шутит, а я смотрю на него сквозь мокрые ресницы и знаю: Осаму мог подорвать весь город ради этого поцелуя и нашей короткой свободы. И всё, что мне остаётся — это целовать его, чтобы тоже хоть раз решиться на предательство всего мира.
Я снова вдыхаю его запах, соль и пепел, и тихо позволяю себе ещё один поцелуй в уголок губ, будто приговариваю себе смертный приговор — и всё же выдыхаю, почти не шевелясь, так чтобы он не успел расслышать дрожь внутри моих костей:
— Я не могу, Осаму.
Слова вязнут на языке, как кровь на лезвии, и я почти чувствую, как он напрягается, но не отстраняется — его пальцы всё ещё лежат на моём горле, тёплые, живые.
— Ты слышишь? Я не могу бежать. Я бы… я бы сожгла за нами мосты, я бы забыла всех этих псов, этих людей, что зовут себя семьями, я бы перерезала себе язык, лишь бы тебя не выдать, но я не могу сбежать. Мне… мне стало слишком удобно гнить там, Осаму. Там моя клетка и мои цепи, там я умею дышать и не умирать окончательно.
Я кладу ладонь ему на щёку, тёплую, горькую, единственное моё спасение от окончательной лжи.
— Я останусь. И прослежу, чтобы никто не нашёл тебя первым. Я закрою за тобой все двери, сотру все следы. Ты слышишь меня? Ты будешь свободен, а я останусь на цепи за двоих.
Говорю это шёпотом, как клятву, и даже слёзы сейчас не делают меня слабой — они просто омывают его пальцы, которыми он всё ещё держит моё горло так нежно, будто этим прикрывает моё сердце от выстрела.
— Беги. Ради нас двоих. А я… я постараюсь не забыть, как ты целуешься. Это всё, что мне останется.
Не успела ещё вдохнуть этот момент до конца, не успела спрятать его глубоко под рёбра, чтобы он не умер во мне раньше меня самой — как вдруг Осаму резко отстранился, так, что мои руки упали в пустоту, а горло обожгло холодом там, где только что было его тепло. Я ещё смотрю на него, всё ещё держу губы приоткрытыми, будто умоляю о последней крошке его дыхания — но он уже другой, жесткий, холодный, как грань клинка.
— Уходи, Наоми. — слова режут, не он, слова, каждое в сердце, в живот, в моё дурацкое «я всё стерплю».
— Осаму… — шепчу я.
А он не слушает, не видит, глаза режет лунный свет, он как зверь, загнанный в угол, только теперь я понимаю, что я — угол.
— Проваливай отсюда. Не смей оставаться. Не смей думать, что ты что-то для меня значишь, если ты так легко выбираешь эту гниль, вместо меня. — голос у него хищный, чужой, как будто я ему враг.
Я сглатываю боль, она солёная, горькая, чуть горче саке
— Я сделаю так, чтобы тебя не нашли
— Мне плевать — он выдыхает прямо в ночь, и я понимаю — я мешаю его бегству своим дурацким сердцем. Он больше не целует мои губы, не обнимает мою шею, он выталкивает меня в ночь, и я почти падаю с этих проклятых ступенек. Я шатаюсь, но не ухожу сразу — ещё миг пялюсь на него, чтобы запомнить даже этот взгляд, этот яд, эту злость, хоть что-то настоящее, кроме лжи и крови. Потом разворачиваюсь и иду сквозь кусты обратно к мотоциклу — а внутри пусто, внутри только холод, только металл, только я сама и мои цепи, которые крепче, чем руки Осаму.
***
В ту ночь меня загнали в клетку из слов и тьмы, где каждый вопрос — как удар кнута, а каждое молчание — нож в спину. Огай смотрел на меня с той ненавистью, что режет до костей, и с той благодарностью, что гнёт грудь и ломает душу одновременно. Он говорил, что я «не справилась с заданием», словно выносил приговор, будто я — не человек, а ошибка, преступление, которое нельзя простить. А я — стояла, разбитая и пустая, с болью, что была острее всех пуль и взрывов, что когда-то отняли у меня Одасаку и тех детей… тех маленьких, чьи глаза навсегда запечатлены в памяти, чьи голоса тихо звучат в пустоте моей души, словно последний шёпот перед бездной.
Вокруг не осталось никого, только холодные стены и тени, отражающие моё отчаяние. Я держалась на грани, сквозь пальцы ускользали обрывки надежд, как песок в пустых ладонях. В сердце моём теперь — лишь мафия и бутылка вина, чёрная и горькая, как всё, что осталось после этого безумия. Насколько это навсегда? До конца, до тех пор, пока не сгорит последнее пламя, что когда-то называлось жизнью, пока не станет моя душа только тяжёлой тенью, брошенной на холодный камень забвения. И всё же — я продолжаю дышать, продолжая таять в этом безмолвии, словно снег, который уже никогда не увидит весны.
Одасаку — моя первая и настоящая любовь, тот свет в бескрайней тьме, что когда-то согревал моё холодное сердце, словно единственное окно в запертом доме. Его улыбка была моей тихой гаванью, его голос — песней, что растворяла все страхи и сомнения. Он был не просто человеком — он был смыслом, надеждой, обещанием, что даже в этом жестоком мире можно найти частичку света, за которую стоит держаться, даже если вокруг рушится всё. Я помню, как смотрела на него, как слушала, как верила — верила, что вместе мы сможем выстоять, что ничто не разрушит то, что мы построили в наших сердцах. Но жизнь — она взяла всё. Забрала у меня его, забрала детей, забрала последнюю надежду, оставив лишь горький вкус пустоты и безысходности. Каждая потеря — как нож в ребра, каждый вздох — как последний. Всё, что было дорого, растаяло, словно дым в холодном ветре, и я осталась одна, с разбитым отражением в глазах и болью, что не гаснет. И вот теперь я просыпаюсь в тёмной, пустой квартире, где холодные стены — мои единственные свидетели. Рядом — разлитый бокал вина, глубокий и с вытекающей красной жидкостью, как моё разбитое сердце, и я чувствую, как капли горечи стекают по моей душе, напоминая, что всё уже никогда не будет прежним. И пока бокал пуст, в моём мире остаётся только тьма и холод воспоминаний.
От Луки 11:35 «Так что смотри, не тьма ли тот свет, который внутри тебя.»
Примечания:
тгк с подборками и музыкой: miniruuui
ПРИ БОЛЬШОМ АКТИВЕ ВЫПУЩУ БОНУСНУЮ ЧАСТЬ💗
