my little dark age
21 июня 2025 г., 13:05
Примечания:
тгк с музыкой и подборками: miniruuui
(это было жёстко, но я дописала)
В те времена у ночи ещё был синий оттенок.
Мужчина боится смерти, но в тоже время она его привлекает. Что в больших городах, что в литературе, смерть следует за всеми. Только этого момента в жизни нельзя избежать.
Обернулось так, как он и сказал, это был, последний день, когда мы могли запечатлеть незримую связь между нами на фотографии. Потому что вскоре, один из нас… умер.
Этот период длился для меня эпизодами, я не хочу ничего помнить. я хочу забыть эту эру своей жизни. разделила бы воспоминания на несколько глав.
надежда Ода сказал мне однажды — дети лечат раны, о которых ты и не знал, что они всё ещё кровоточат — и я не поверила ему тогда, но стоило лишь раз вдохнуть воздух этого маленького сада за его старым домом, где в пыли и в солнечных пятнах бегают пятеро смешных призраков его надежды, как я поняла, что значит жить ради кого-то, кто ещё не умеет лгать и бояться. Я сижу на корточках под низкой сливой, на коленях у меня мокрый от сладкой травы Косукэ — самый старший, с глазами спокойными, как у Одасаку, но иногда я вижу в нём шаловливое упрямство Дазая, и мне становится страшно, что он тоже вырастет среди лжи и пепла. Рядом, с маленькими ладошками, измазанными землёй, Кацуми и Ю роют яму под что-то важное, наверное клад, но я знаю — они просто хотят спрятать упавшие лепестки сакуры, чтобы весна не кончалась Синдзи смеётся, забравшись мне за спину, и дергает мои распущенные волосы, словно ниточки для своих игр, а Сакура, самая тихая, сидит у забора и смотрит на муравьёв — взгляд у неё такой взрослый, что я ловлю себя на мысли: эта девочка вырастет раньше всех нас. Я зову их по именам — Косукэ, Кацуми, Ю, Синдзи, Сакура — и каждый откликается на свой звон, подбегает ко мне, мнёт мои рукава, тычет пальцем в щёку, требует моей жизни здесь и сейчас, без остатка, без права думать о порохе в крови и о рёве револьвера за тонкой стеной. Я забываю о боли между рёбер, я забываю о белом кимоно и о том, что за моим плечом однажды сидел бог смерти с глазами человека. Я — их старшая сестра на час, их игрушка на миг, их пустой сосуд, в который можно налить смех, чтобы потом не плакать ночью под чужим телом. Сакуноске где-то там, за домом, может быть курит, может пьёт свой дешёвый кофе — и он знает, он слышит наши голоса сквозь стены, и пусть этот хрупкий день сгорит завтра в пламени чьей-то очередной войны, но сейчас я вся принадлежу этим пяти именам, этим пальцам, этим крикам. Я жива, пока они бегут по траве, и мне больше нечего просить у неба. Косукэ запрыгивает мне на спину с размаху, будто я — лошадь, способная унести его прочь от всех бед и выстрелов, что рождались в этом городе каждый рассвет. Кацуми хватает Ю за руку, и они оба смеются так громко, что даже скворцы в старых ветвях замолкают, будто смущённые таким звонким детским счастьем. Синдзи засыпает мне за шиворот пригоршню песка и убегает под крыльцо, прячась так беспечно, что моё сердце щемит от невозможности уберечь их всех от всего сразу. Сакура подходит ко мне ближе всех, осторожно прижимается своим хрупким тельцем к моим коленям и смотрит в глаза так серьёзно, что я перестаю быть взрослой — я снова ребёнок, такой же как она, и плакать в её волосы мне вдруг кажется не позором, а спасением. Мы играем во что-то бессмысленное — кто-то корчит рожицы, кто-то строит домики из сухих веток и мха, кто-то спорит, самый ли сильный их папа. И я не смею их разуверять, ведь Одасаку действительно сильный, потому что его сердце бьётся за них так же яростно, как я била бы за собственную жизнь, если бы у меня ещё оставалась своя. В эти минуты я верю, что всё наладится — что я смогу быть чистой рядом с ними, что мои руки больше не будут пахнуть ржавчиной пистолета и дорогим вином. Сквозь тонкие щели забора врывается золотой свет — он ложится мне на плечи, на макушки детей, на сандалии, на остывший чай за дверью — и я почти не слышу, как где-то в городе наверняка кто-то кричит от боли или умирает от предательства. Я здесь, среди пятерых, с их именами на языке, как молитва, которая не требует богов — только этот сад, только этот тёплый день, только руки, что хватают меня за шею и просят остаться ещё хоть на миг. Я верю — не всерьёз, не навсегда, но хотя бы до наступления темноты. Когда шаги Одасаку раздаются за моей спиной, мир перестаёт быть игрой и становится чем-то до боли настоящим — его тихий голос, такой же глубокий, как ночь под веером сосен, заставляет меня обернуться так резко, что Косукэ чуть не падает с моей спины, но я всё ещё держу его, словно обещание не отпускать слишком рано. Сакуноске подходит близко, его ладонь касается моего виска так бережно, что я не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он — этот человек, который умеет вызывать во мне не страх, а лёгкость, словно я могу дышать полной грудью, даже если вокруг сгущается буря. Его губы почти не касаются моей щеки — тёплый отпечаток, крошечный поцелуй, который вдруг кажется сильнее всех пуль, что оставались за моими рёбрами и за его спиной. Дети замирают, а потом смеются так громко, что в небе пугается ворон и улетает прочь — Синдзи кричит: — Одасаку! Наоми! Ну поцелуйтесь нормально! Сакура прячется у меня за юбкой, но заглядывает снизу вверх и бормочет что-то вроде: — Так красиво, Наоми, давай ещё! А я чувствую, как кровь стучит в горле, как глаза наполняются водой, не солёной, не горькой — просто водой, как в реке, что однажды унесёт меня далеко. Одасаку смотрит на меня так, будто знает все мои ответы заранее — в его зрачках нет ни капли смущения, лишь то нежное спокойствие, ради которого я готова раз за разом быть спасённой. Он тихо смеётся, целует меня в волосы, не спеша, будто мы одни во всей этой огромной, сгоревшей до тла стране А дети хлопают в ладоши, словно мы герои древней сказки, в которой добро всё-таки умеет побеждать зло хотя бы в эту короткую вечность, пока я стою здесь, в его руках, и ничего больше не хочу. Всё рухнуло в тот миг, когда два телефонных звонка прорезали смех детей и запах летнего полудня, я даже не сразу поняла, что звенит так нестерпимо — чёрный экран старого мобильника дрожал у меня в руках, пока у Одасаку почти беззвучно вибрировал его собственный, спрятанный в кармане штанов. Я поймала его взгляд — мы поняли всё одновременно, ещё до слов, до выдоха, до того, как голос Осаму, ленивый, мокрый от скуки, но безжалостный до кончиков слов, разнёсся по хрупкой оболочке моей черепной коробки: — Выдвигайся сейчас же, у нас трупы. Ты нужна мне трезвая и быстро. Я услышала, как Одасаку почти так же спокойно отвечает кому-то на другом конце провода, и в его голосе не было ни следа тепла, которое он только что вкладывал в моё имя — он вдруг стал мафией целиком, без остатка, без права на улыбки и на мою щёку Дети чувствовали всё, хоть и не понимали слов — Косукэ зацепился за край моей юбки, Ю тянула за рукав Оды, Синдзи уже ныл тихонько, Сакура спросила: — Ты уйдёшь? Ты вернёшься? Ода, а Наоми? Но никто им не ответил — я приложила телефон к щеке так сильно, будто могла вдавить в кожу всю вину и страх, и шёпотом сказала в пустоту: — Да, скоро буду, Осаму. А Одасаку уже гладил меня по затылку одной рукой, другой — ронял короткое: — Да, принял И всё вокруг снова стало мафией — дети стихли, день перестал быть светлым, и даже ветер не посмел качнуть ветви сакуры, что цвела посреди двора, слишком живой на фоне нас, полумёртвых изнутри. Мы одновременно убрали телефоны, и я не смогла сказать ничего, кроме одного взгляда: «Вернись живым» — но в ответ он лишь кивнул так, будто не мог дать мне обещания, которого не был в силах сдержать. — Не поверишь, но меня вызвали к самому боссу — со смешком бросил Одасаку. пирс Йокагамы Стою рядом с Хироцу — седой, пахнущий табаком мужчина, из тех, кто прожил мафию до костей и обратно, привыкший видеть мёртвых больше, чем живых, но всё ещё способный дрожать от одного имени Осаму Дазая я стою так близко к нему, что слышу, как глухо перекатывается внутри него кашель и как царапает горло недокуренная сигара спрятанная за строгими складками пальто. Моя ладонь скрыта в рукаве чёрного пальто — я прячу дрожь, стыдно дрожать, когда вокруг лежат выловленные морем трупы наших же людей, но внутри так пусто, что дрожь — единственное живое, что осталось. Ветер носит запахи соли и пороха — среди контейнеров, брошенных машин и краденого железа смерть пахнет так просто, как мокрый металл, и всё же никто из нас не смеет хмурить лоб, пока Хироцу переговаривается с молчаливыми тенями в чёрных костюмах. Порой я забываю, что тоже тень, просто на хрупких каблуках и с лицом девочки, чьё сердце давно слиплось с гильзами и алкоголем. Я жду Осаму — выдыхаю это имя, как яд, как спасение, как самое худшее, что может случиться со мной среди этого ржавого ада, я знаю, что он появится так, будто всё это . Представление — нечто вроде игры, что каждый труп — ещё один уровень, что за кровью и пулей всегда стоит его хохот И вот он — я слышу, как за спиной кто-то нервно шепчет: — Главарь идёт. — но мне даже не нужно оборачиваться — я слышу его раньше, чем вижу: шаги вперемешку с дерзким приветствием и писком дешёвой игры в его руках. — Доброе утро всем! — из толпы людей раздалось жизнерадостное приветствие. Все нервно переглянулись. Он идёт так, будто смерть под его подошвами ничего не значит, будто океан ещё не успел вернуть свою дань, будто этот мир и правда построен, чтобы забавлять Дазая. Я не знаю, зачем я так остро его жду, может, чтобы напомнить себе, что моё сердце всё ещё способно ускоряться, когда в нём нет ничего, кроме лжи. — Погодите, тут самая трудная часть… Вот чёрт, меня побеждают! Получи! Надо же, увернулся! — на ходу Дазай играл в какую-то видеоигру на приставке. Всё его внимание было направлено на экран, и походка была неустойчивой — попадись ему под ноги ступенька, распластался бы лицом вниз. — А-а-а, ну серьёзно! Здесь невозможно выиграть! В этом резком повороте особенно трудно маневрировать… Каждый раз на этом самом месте… Ну вот, опять меня обошли! — Господин Дазай, — Хироцу неуверенно поприветствовал его вместо своих подчинённых, которые разом потеряли дар речи. — Спасибо, что взяли на себя труд добраться сюда. Жертвы работали охранниками на нашем складе оружия. Подробности… — Кстати, давненько никто не осмеливался забраться к нам на оружейный склад! Как они были убиты? — Дазай по-прежнему не отрывал взгляда от своей игры. Хироцу тушит сигару так резко, будто пытается подавить страх вместе с дымом, я опускаю глаза и слышу каждое слово — сухое, рваное, запачканное солью и кровью, а он смеётся и играет, кидает пульт Хироцу, оставляя тому в руках чужую забаву, а себе — самое сложное: посмотреть в лицо смерти и сделать это так, будто смерть лишь его очередная шутка. Я стою чуть в стороне, но так близко, что чувствую, как от его походки поднимается пыль — Осаму проходит мимо меня, не глядя, но я знаю, что он знает, что я здесь, что он всё видит сквозь свои бинты и ленивую усмешку Я тихо — почти беззвучно — говорю ему в спину: — Дазай... — Каждый получил от десяти до двадцати пуль калибра девять миллиметров, все погибли на месте. Огнестрельное оружие, хранившееся на складе, украдено. В частности, мы потеряли сорок автоматических пистолетов, восемь дробовиков, две снайперские винтовки, восемьдесят ручных гранат и восемнадцать килограмм взрывчатки. Электронный замок на входе был открыт нужным паролем. Мы пока выясняем, как произошла утечка инфо… — говорит Хироцу. — Пойду взгляну. Оставляю это на тебя. — Осаму отдаёт игровую приставку в руки старика. — Э? Дазай впихнул в руки Хироцу игровую приставку, совершенно того огорошив. — Секрет в том, что чтобы использовать ускорение, когда приближаешься к финишу. Так, где тела? — Ясно… а, тела сложены вон там. А м-можно спросить, как нажимать?.. — Хироцу в смятении поднёс приставку к глазам, но Дазай уже направился прямиком к убитым, ступая всё так же энергично. Он не услышал меня или делает вид, что не слышит, потому что важнее мёртвые под серым небом, чем я — живая, но пустая. Хироцу не справляется с игрой, а Дазай уже склоняется над телами, рассеянно комментируя, как будто выбирает вино к ужину. — Хм… — Дазай осмотрел тела безразличным взглядом. — Даже оружия не вынули, какая бессмыслица. Кроме того, пули прошли через тела насквозь. Судя по их количеству, стреляли из автомата с близкого расстояния. Подобраться так близко и не дать себя обнаружить… противник весьма умел. Мне уже весело. А записи с камер? — Дазай повернулся к Хироцу, однако тот разочарованно уставился на приставку, опустив голову. На экране дымился раскуроченный автомобиль. — Какой стыд… — пробормотал Хироцу. Дазай удивлённо поглядел на него, будто забыл, что сам отдал ему игру. — Господин Хироцу, — Дазай сузил глаза. — Я… Дайте мне ещё один шанс, я обязательно смогу… — Хироцу стиснул приставку, пытаясь оправдаться. — Лучше избавьтесь от подчинённых, которые принимают наркотики и причиняют вам неудобства, — внезапно произнёс Дазай. — Наркотики? — Хироцу побледнел. — Нет, у меня никто к ним не прикасается. И подчинённые тоже… Мои подчинённые весьма примерны… — Пистолет в кобуре у Вас на поясе, — Дазай указал рукой, и Хироцу непроизвольно потянулся прикрыть оружие. — Вы ведь не имеете привычки носить пистолет, Хироцу. Более того, Вы весьма осторожны с оружием и вряд ли просто повесите его на пояс. Значит, это не ваш пистолет, и не товар тоже. Учитывая его состояние, он, скорее всего, принадлежит одному из Ваших подчинённых. Я прав? — Хироцу не ответил. Дазай продолжал: — Вы командуете целым отрядом, значит, людей у Вас около двадцати. Возможно, Вы просто позаимствовали пистолет у одного из них? Вряд ли. В такой ранний час оружие Вам явно не пригодится. Значит, Вы его конфисковали. Другие доказательства — следы белого порошка и крови на рукоятке. На Вашей одежде таких следов нет, зато под глазами тёмные круги. Можно заключить, что Ваш подчинённый подрался с кем-то из-за наркотика. Прошлой ночью Вы поймали его на горячем и конфисковали пистолет, потому что не знали, что ещё он мог натворить. — Это… — Хироцу попытался что-то объяснить севшим голосом, однако Дазай перебил его: — Ваш человек нарушил правила мафии, Хироцу. Торговля наркотиками может быстро принести большую прибыль, однако навлекает на нас проблемы. Особый отдел по делам одарённых, управление по борьбе с оборотом наркотиков, комитет военной полиции по надзору за организованной преступностью… Все они только и ждут, чтобы мы совершили ошибку, дав им шанс обвинить нас перед правительством. Недостаточно просто конфисковать оружие у таких подчинённых. — Но… — Хироцу, я не могу знать всех Ваших мотивов, но главари поставлены над мафией не просто так. Когда становишься главарём, хочешь — не хочешь, а получаешь себе в подчинение людей. Помыкать в целях собственного продвижения бесполезными идиотами — это не по мне. Все никчёмные люди отправятся на помойку, и Вы должны с ними разобраться. Я снова прячу дрожь в рукаве и думаю, сколько ещё трупов должен съесть этот берег, прежде чем сожрёт меня — вместе с моими тихими мыслями о том, как сильно я ненавижу и люблю этого дьявола, чья игра всегда стоит жизни. Дазай оборачивается так резко, что ветер срывает с его плеча тонкий запах крови и морской соли, он смотрит прямо сквозь меня, как сквозь стекло, в котором нет отражения, только трещины — я снова не знаю, куда деть руки, поэтому прячу их в карман пальто, а сердце трещит так же тихо, как мокрые кости под ногами. — Наоми-чан, — голос его ленивый, но глаза цепляются за меня, будто хотят разобрать по слоям, — что ты думаешь? Я моргаю медленно, потому что не сразу понимаю, о чём он — я так занята мыслями о том, как бы не выдать дрожь, что забываю, где стою и кто я здесь. — О чём? — спрашиваю почти шёпотом, хотя знаю ответ, ещё до того, как он улыбается той своей беззубой улыбкой дьявола. — О том, — продолжает он, подходя ближе, так близко, что его пальцы едва не касаются выбившейся из-под воротника пряди моих волос, — что в мафии завёлся крысёныш, милый такой, совсем домашний, который подарил пароль от склада тем, кто пришёл за смертью. Я сглатываю, чувствую соль на языке — не океанскую, свою, тёплую, изнутри — Я думаю, — выдыхаю так медленно, что слова обвивают нас дымом, — что крысы всегда ближе, чем нам кажется и что если кто-то предал нас, значит, он слишком долго слушал, как мы сами друг друга предаём. Он смеётся — мягко, беззвучно, склонив голову, как ребёнок, которому только что прочитали сказку о зверях, что едят друг друга по кругу. — Какая ты у меня умная, Наоми-чан. Он поднимается с места и идёт в моём направлении, и его ладонь ложится на мою макушку так легко, что я на миг почти забываю, что вокруг нас лежат три мёртвых тела и одно моё сердце, которое всё ещё пытается жить, несмотря ни на что. наказание Посередине этого мертвого бетонного мешка, где даже воздух был серым и затхлым, лежали три тела — свежие, ещё не остывшие, кровь медленно впитывалась в трещины пола, будто старалась ускользнуть из этих стен туда, где нет криков и стали я стояла рядом с Осаму, вцепившись пальцами в рукав пальто так сильно, что ногти впились в кожу под бинтами и не знала, чего боюсь больше — запаха крови или его спокойствия, выточенного из холодного гнева. — Я жду объяснений,— выдохнул он, и звук этих слов отозвался в рёбрах эхом Они говорили — мужчины в чёрном, один за другим, робкие, короткие фразы, как если бы пытались спрятаться за собственные слова но спрятаться от Дазая было нельзя, никогда. Я стояла рядом, чуть позади него, потому что знала: если стану впереди, его злость коснётся меня тоже, а так я была просто фоном, мебелью, тенью на стене, но даже эта роль жгла кожу. — Один из солдат очнулся раньше, чем мы ожидали… он пристрелил своих товарищей и чуть не застрелил всех нас, но я расправился с ним. — Я слышала слова и видела в глазах Акутагавы упрямую, ядовитую сталь. Он говорил, как будто весь этот кошмар — его личная гордость. Дазай улыбнулся — о, эту улыбку я ненавидела сильнее, чем всё на свете в ней не было ни тепла, ни безумия только ледяная насмешка и разочарование. — Ты такой большой молодец, — его голос — лезвие под ногтями, острое и грязное. — Убил его, того, кого я так старательно пытался поймать живым. Акутагава открыл рот, но слова утонули в хрусте удара кулака о кость. Я вздрогнула так сильно, что дыхание сбилось, когда Акутагава рухнул около лестницы грязного подвала, подчинённые расступились, пропуская меня и Дазая. — Наоми, пистолет. — Осаму обернулся ко мне так резко, что мир качнулся. Я едва не выронила оружие, подавая его — мои пальцы дрожали так сильно, что я чуть не задела курок. Он взял из моих рук пистолет — щелчок был страшнее выстрела. — Один мой друг опекает сирот. Акутагава-кун, если бы он подобрал тебя, умирающего от голода в квартале бедняков, он бы наверняка прощал твои недочёты и терпеливо всему тебя обучал. Потому что так правильно. Но правильность меня отвергла. И вот как такие, как я, поступают с бесполезными подчинёнными. Оставил две пули, каждая тяжелая, как два приговора и направил дуло на мальчишку на полу. Мне захотелось крикнуть, но я лишь замерла рядом с Дазаем — его лунный профиль, его запах табака и зимы, его рука с пистолетом — всё это было страшнее любых трупов. Я смотрела, как Акутагава поднимал на него взгляд — как зверёк в капкане. И я знала — в этот момент здесь нас много живых и три мёртвых на полу но все мы одинаково мертвы внутри, просто кому-то пока повезло дышать. Я не успела разглядеть, как именно это случилось — воздух треснул, как старое стекло, и в разорванной тишине поднялось что-то чужое, липкое от ненависти и вины красная завеса, плотная и острая как рёбра мертвеца она обернулась вокруг Акутагавы, дрожащая и яркая, словно спина зверя, прижатого к углу глухого подвала я слышала, как этот щит хрустит от натиска взгляда Осаму, но не распадается, держится, будто последняя кожа между ним и смертью. Я смотрела на это и думала, что кровь на полу и кровь под этой кожей — всё одно и то же, просто ей повезло ещё бурлить под юной грудью а я — я стояла и слышала, как тихо, словно из другой жизни, где я ещё могла смеяться, сердце било ладонями по рёбрам. Дазай не сдвинул руки, дуло по-прежнему упиралось в этот живой панцирь но в его зрачках полыхнуло что-то — не злость, нет, скорее азарт, такая скука, что он готов был пить чужой страх, чтобы не заскучать насмерть. — Ну вы посмотрите на него, можешь же, когда хочешь. Я не могла ни дышать, ни молиться, только глядела, как лента бинтов на его запястье колышется в такт моему страху и в тот миг мне показалось, что выстрел прогремит и красное стекло треснет и я увижу, как осколки вонзаются в лицо мальчишки, ещё не умевшего жить по-настоящему. — До этого… никогда не получалось… — хрипло сказал Акутагава. Выстрела всё не было только этот багровый щит дышал и пульсировал, как открытая рана между всем, что умирает, и тем, кто умеет убивать. за пару дней до Мы шли втроём по переулку, в котором смерть всегда жила за углом — в мусоре, в подвале, в кривых тенях, что тянулись за спинами так близко, будто шептали на ухо последнее прости. Дазай вёл нас, как волк, который больше не верит в леса, только в голод. Одасаку шагал рядом — его пальцы пахли табаком и надеждой, слишком живой для города, где даже дождь вымывает лишь кровь, но не грехи. А я — я шла чуть позади, держась за тень Оды, потому что только в ней ещё можно было спрятать остатки себя. — «Мимик» снова показался, — сказал Ода так спокойно, будто рассказывал о том, что кот снова разорвал мусорный пакет на кухне. — И теперь они больше, чем мы думали. Я видел их босса, они хотят все смерти. — А-а, Ода, ты ведь любишь верить, что люди не рвутся к смерти просто так, — усмехнулся Дазай, играя пальцами с бинтами на шее, будто и они были живыми. — Но у «Мимика» другое дело. Они хотят не просто исчезнуть. Им нужно, чтобы смерть громыхнула так, чтобы у нас кровь в жилах зашумела. Ода затянулся сигаретой и глухо выдохнул дым, что подул назад — я чуть прикрыла глаза, будто в этом ядовитом облаке было хоть что-то чище, чем внутри меня самой. — Наоми, — обратился ко мне Дазай, не оборачиваясь — я знала его затылок лучше, чем его лицо, — что ты об этом думаешь? Ты же слышала их разговоры — эти жалкие фанатики, что молятся не Богу, а собственной смерти. Я медленно подняла глаза на бетонную стену, где чёрная плесень образовала пятно, похожее на череп. Наверное, так выглядит вся наша работа: убить тех, кто сам умоляет об этом. — Думаю… — мой голос дрогнул, но я не спрятала его в себе, — думаю, вы оба притворяетесь, что делаете это ради порядка. Но правда в том, что вам нравится их рвать на части. Им — умирать. А мне нравится смотреть, как вы оба живёте, хотя оба давно мертвы. Дазай засмеялся — так громко, что вороны над крышей вспорхнули, словно в них поселились наши грязные тайны. Ода лишь посмотрел на меня так мягко, что мне захотелось закричать — только бы не видеть в его глазах надежду, которую мы всё равно закопаем под гнилой мостовой, вместе с телами «Мимика». Мы шли глубже в тень, по мёртвым артериям города, где мусор шуршал под ногами, как шелест чьих-то шагов из другого мира, и сырость цеплялась за кожу, будто напоминание, что от боли не отмыться. Дазай говорил первым — его голос разрезал тишину, как тонкий нож, ленивый, обволакивающий, но внутри — лезвие, всегда. — Мимик, — выдохнул он, словно имя, которое обжигает язык, — эти ублюдки не просто пролезли в Японию, они вросли в землю, как корни ядовитого дерева. Они не хотят выжить, они хотят умереть. И утащить с собой как можно больше. — Им нечего терять, — Ода смотрел вперёд, словно видел сквозь кирпичи и неон стеклянную смерть, — они пришли сюда не за победой, а за концом. Только чтобы конец был громким. Внутри меня что-то вздрогнуло — словно пустая бутылка ударилась о внутреннюю стенку сердца. Я слушала, как двое мужчин, к которым я привязалась по-разному, каждый из которых таскал за спиной свою пропасть, говорили о смерти так спокойно, как будто планировали обед. — Самоубийцы, — хмыкнул Осаму, заправляя выбившийся бинт под ворот пальто, — интересный вид людей. Они не делают это из страха, нет. Они делают это из жажды — жажды чувствовать хоть что-то в последние секунды. — Их придётся уничтожить, — спокойно сказал Ода, и я чувствовала, как холод его слов скапливается под рёбрами Уничтожить тех, кто сам не боится быть уничтоженным. Это как пытаться победить тень. — Ты думаешь, мы справимся? — спросила я, не понимая, почему голос дрожит — от холода или от того, что знала: мы такие же, как они Дазай посмотрел на меня с усмешкой, в которой жило всё его одиночество — Справимся? Мы давно не справляемся, Наоми. Мы просто тянем время, пока смерти не надоест нас ждать — Иногда, — прошептал Ода, — мне кажется, что мы не убиваем врагов. Мы просто ищем тех, кто готов умереть вместо нас. И в этот момент я поняла — улицы, по которым мы шли, дышали неоном, пеплом и болью. Они знали нас лучше, чем кто-либо. Мы были им родными — такими же беспокойными, иссечёнными, сломанными. Мы шли по их венам навстречу Мимик, но где-то глубоко понимали — может, это мы и есть они. — И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Иоанна 1:5. — сказал Ода тихим голосом, мы с Осаму сами не поняли, к чему это было. Но Ода словно чувствовал то, что скоро случится. Он ощущал время и пространство каждой фиброй души. После паузы он сказал. — каждый найдёт свой рай, даже вы оба. прощай Мои руки дрожат так, что бумага шуршит и рвётся у края. Я иду по коридору, белому, без окон, как горло зверя, в котором уже нет крика губы мои мокрые солью, зубы глухо стучат друг о друга, но мне нельзя шуметь я несу эти документы как приговор себе самой, потому что пока я их не передам боссу — я жива, обязана быть живой и послушной. Иду и слышу собственный плач так, словно он звучит не во мне, а за спиной как крик кого-то оставленного за дверью кто так же скребётся в груди, хочет разорвать этот костюм и эту маску из покорности но мне нельзя — я важнее своих слёз, важнее их маленьких тел, обугленных на мостовой возле кафе, где мы смеялись вчера. Я иду, ступаю мимо чужих теней, мимо кланяющихся людей, мимо крови под ногтями — не моей, чужой, но разве есть разница теперь? Я хочу упасть на пол, вцепиться ногтями в шершавую плитку, заорать, умолять кого угодно вернуть мне хотя бы Сакуру, хотя бы одного из них но босс ждёт, и я должна войти с ровной спиной и оставить рыдания за закрытой дверью. Я иду, прижимаю к груди папку с чужими подписями, будто в ней спрятан пепел моих детей. Чужих и моих одновременно и каждый шаг гремит в голове, как взрыв той машины, где ещё минуту назад кто-то из них мог думать обо мне и звать меня сквозь дым. Я иду, живу, приношу документы потому что мафия важнее моей жизни и их смерти и когда-нибудь я всё равно не смогу этого простить. Я думаю об их маленьких ладошках, ещё пахнущих мылом и молоком, о том, как Сакура хваталась за мой палец, о том, как Косукэ спорил со мной из-за конфет, о том, как Кацуми смешно задирал носик, о том, как Ю прятался за моей спиной, и Синдзи — мой смех и моя нежность в одном дыхании все они теперь чёрный ломкий прах, белая плоть, изломанная огнём, чужая вина и моя вечная боль. Думаю, что я не уберегла. Я — та, кто может молчать перед боссом, может улыбаться Дазаю, может шпионить, убивать, вытирать кровь со щёк чужих и своих — но я не смогла удержать их тёплыми и живыми что значит вся эта мафия, вся эта верность, если я стою одна в пустом коридоре, а их больше нет? Я думаю, что не смею плакать громче, потому что босс не любит лишних звуков что я не смею упасть на колени и кричать их имена — они бы испугались этого крика они всегда хотели, чтобы я улыбалась чтобы я кормила их рисом, зашивала порванные карманы и пела им о весне а теперь весна — чёрный дым, горячий металл, и я стою живая среди этих стен, которые глухи к моим стонам. Думаю, что больше ничего не будет прежним не будет их шагов за дверью, не будет голосов, цепляющих меня за сердце не будет моей надежды быть кем-то лучше, чем собачьим ошейником мафии. всё что у меня есть теперь — папка в руках и смерть в груди и, чёрт возьми, я так хочу, чтобы они знали: я любила их всех так, как не любила себя. Я открыла дверь так тихо, будто в руках держала не папку с донесениями, а ещё уцелевшие остатки своего сердца и дыхания я вошла, не поднимая глаз на потолок, на бледный свет люстры, на кожу и волосы этих людей, которые умеют приказывать смерти дышать по их велению. Я просто шагнула и остановилась напротив стола, положила бумаги так ровно, как будто эта прямота спасёт хоть что-то, хоть тень от запаха их волос. Знала, как он смотрит — мой босс, этот доктор с глазами палача — и знала, как скрипят под подошвами Чуи половицы в углу комнаты, когда он, привыкший к взрывам, впервые видит мой бесполезный, человеческий плач я не прятала лицо и не вытирала солёные следы их маленьких тел — я уже не могла солгать ни себе, ни этим мёртвым документам ни этим живым убийцам ни воздуху, что так противно ровно шевелит мои волосы за ухом. Мне казалось, что если я сейчас раскрою рот и скажу их имена — Косукэ, Кацуми, Ю, Синдзи, Сакура — мир за стенами кабинета разорвётся на две части и ни одна не будет такой, в которой можно дышать без боли. Огай смотрел на меня, как будто видел сквозь меня — сквозь ту маску, что я тщетно пыталась надеть на дрожащие плечи и обнажённую душу. Его голос, привычно холодный и точный, срезал пространство между нами, делая воздух плотным и острым — Что случилось, Наоми-чан? Чуя стоял в стороне, тихо цокая, словно это был единственный звук, который мог вырваться из его молчания — шум отчаяния, сжатого в жесткую хватку. Я сжимала пальцы на папке, пытаясь удержать слёзы и страх, и в ответ выдавила: — Ничего. Всё под контролем. Просто устала. Но Мори не отпускал, его взгляд будто прожигал меня насквозь, заставляя каждый дюйм кожи содрогаться от внутреннего напряжения, слова лились безжалостно — Я не спрашиваю ради любопытства, Наоми-чан. Мне нужно знать, что происходит. Ты либо со мной, либо против меня. В комнате стало тесно, даже стены будто сдвинулись ближе, давя на грудь и горло, я не могла дышать, но в глазах Огая не было пощады — только приказ, вызов. И эта вечная, холодная война между долгом и человеческим сердцем. И я, дрожа, едва слышно, чуть выше собственного дыхания, позволила слабому крику души прорваться сквозь лед — потому что молчание было уже слишком тяжёлым, но я продолжила молчать. — Личная трагедия, господин Огай. — коротко ответила я, пытаясь не разрыдаться на полную. — Мы ведь все семья, Наоми-чан. Я знаю, как ты была близка с этим бедогагой и его детьми. — выпалил Мори, поглаживая меня по волосам с притворной нежностью, будто прямо сейчас схватит. Чуя в этот момент решил просто развернуться и уйти подальше от этого цирка, по его мнению, и оставить меня наедине с этим монстром. — Документы на столе, я могу идти? — из последних сил сказала я. — Теперь нет, поможешь мне. — Огай отошёл от меня и вновь сел за стол. — Может быть тогда выключишь свою слабость. Дверь распахнулась так резко, что тишина внутри разлетелась осколками, и этот сквозняк жизни ворвался вместе с Осаму — таким шумным, юным, с лихорадкой в глазах, которую не вылечит никакой врач. Его голос хлестнул по воздуху сильнее, чем удар. — Мори-сан. Дайте собрать отряд. Мне не нужен был ни миг, чтобы сорваться, я сдвинулась с места чуть вперёд. — Что с Одасаку?! — с моих губ слетело быстрее слёз, горло горело солью и страхом. Огай не посмотрел ни на меня, ни на него — он моргнул так медленно, что я успела в этом миге умереть и снова задышать. — Стоять, Наоми. — тихо, весомо, будто бьёт ножом под рёбра. Я застыла, дрожь била пальцы, спину, горло. Дазай сделал шаг вперёд, его плечи ходили в такт бешеному сердцу. — Мы теряем время. Дайте мне людей Огай щёлкнул пальцами — вяло, лениво. — Нет. Одно это слово упало мне в грудь, как камень на мокрую землю. — Но он ещё жив! — Осаму сорвался, голос его треснул — я слышала, как ломается тонкая хрупкая нитка надежды Огай откинулся в кресле, заложил пальцы под подбородок — будто рассматривал нас обоих как плохих учеников. — Ты так думаешь? — Огай спокойнее смерти — Твоя самодеятельность принесла бы мне больше трупов. Ты не получишь людей. Жди приказа. Я зажала рот рукой, чтобы не застонать вслух — мои глаза были влажными ранами. Дазай скрипнул зубами, ещё шаг, ещё удар сердца. — Тогда я пойду один. Только тогда Огай поднялся, и тень его упала на нас обоих — Осаму. — мягко, как яд под кожей — Один шаг без приказа, и ты будешь следующим за ним. Его взгляд медленно скользнул ко мне — И Наоми-чан тоже. Он осадил нас, вернувшись в своё кресло — как будто ничего не было но под ногами земля уже плыла, и в горле было пусто. Я стою рядом с Осаму — под дулами автоматов, в пелене из слёз и горящего внутри ужаса, который всё ещё носит имя Ода Сакуноске. Стволы охраны, выведенные на наши головы, смотрятся нелепо — в этой комнате уже достаточно пуль и ножей, спрятанных под чужой вежливостью. — Ты ещё не выпил чаю, Дазай-кун. — голос Огая мягок, но в нём бьётся что-то сухое и ледяное, что не оставляет в нас права шевельнуться. Осаму не двигается, только ресницы дрожат. Один из охранников тычет дулом мне в лоб — и в этот миг я едва слышно втягиваю воздух, потому что этот металл сейчас холоднее, чем руки босса, что когда-то трогали мои волосы. — Одасаку ждёт. — Сядь. И Осаму — тот, кто всегда смеётся, когда стреляет, кто шутит с пулей во рту, кто зевает на пороге смерти — вдруг послушно возвращается к столу. Я вижу, как подрагивает кожа на его шее. Его голос звучит так, словно он говорит не вслух, а прорастает этими словами насквозь сквозь собственную плоть: — Я всё время думал. Портовая мафия, «Мимик» и спецназ. Кто дёргает за ниточки этого запутанного клубка? Узнав, что Анго — правительственный агент, я пришёл к выводу, что всё это было организовано Секретной службой. Что они хотели столкнуть лбами портовую мафию и «Мимик» и избавиться таким образом от одной, а может, если повезёт, сразу от двух головных болей. Это и есть причина конфликта, думал я. Но я ошибался. Он говорит медленно, и от каждого его слова тянется тонкая проволока, что режет нам всем горло. Мори слушает, чуть склонив голову, улыбается так же вежливо, как хоронит живых — не дёрнется ни один мускул на его лице, хоть мы стоим перед ним обнажённые своей правдой. — Я тебя слушаю. — мягко сказал Огай. — Именно вы, босс, автор этого полотна. Вы воспользовались угрозой «Мимик», чтобы заставить Секретную службу сесть за стол переговоров. А главной пешкой в вашем плане выступил Анго. — Босс, вы приказали Анго втереться в доверие «Мимик», не потому что вам нужна была о них информация. Вам ведь с самого начала было известно, что он работает на Правительство. Не так ли? Огай хмыкнул, не подтверждая, но и не опровергая сказанного. — В этом случае многое обретает смысл. Анго докладывал о «Мимик» одновременно нам и Секретной службе. Так они узнали об отряде призраков, жаждущих войны, и с которыми невозможно договориться. Портовая мафия им и в подмётки не годится. В Секретной службе понимали, что рано или поздно «Мимик» устроит бойню, вынудив их вмешаться. И они решили через Анго перенаправить их на другую цель, зная, что портовая мафия обязательно ответит на агрессию. Всё прошло именно так, как вы и задумывали. — Ты столь высокого обо мне мнения, что я даже смущён, — усмехнулся Огай. — Секретная служба и для нас, знаешь ли, весьма серьёзный противник. Манипулировать ими не так-то просто. — Поэтому вы не пожалели средств и сил. И всё ради этого конверта, — указал Дазай на чёрный прямоугольник в ладони Огая. — Вы совершенно правы, с Секретной службой шутки плохи. Как бы портовая мафия ни наращивала силы, если мы им встанем поперёк горла, они сотрут нас в порошок. Поэтому вы предложили им сделку в обмен на устранение «Мимик». Улыбка Огая стала шире. Дазай подошёл к нему и открыл конверт. Внутри лежало свидетельство, написанное изящным шрифтом и подтверждённое правительственной печатью. — Свидетельство о регистрации организации, среди членов которой есть обладатели сверхспособностей… Так называемая лицензия на предпринимательскую деятельность, связанную с применением сверхъестественных способностей. И только моё сердце всё шепчет — иди, беги, спаси Одасаку — но я не двигаюсь. Мы все заложники одного конверта и одного человека, который смеётся над смертью, как над дешёвой шуткой. А за дверью всё ещё ждёт кровь. Екклесиаст 2:20. И сердце мое впало в отчаяние от всего труда, который я делал под солнцем. Я бежала сломя голову через лес, цепляясь за мокрые ветви, роняя дыхание где-то между корнями и колючими зарослями, я не чувствовала ни ног, ни разорванных ладоней — только гул в ушах, похожий на отголосок чьей-то последней молитвы, и шёпот, что впереди живая кровь ещё теплее, чем мои слёзы. Мори сначала держал меня на цепи, словно последнего пса в вольере, пока Осаму уже рвал зубами эту ночь, пока он шёл туда, где стены и выстрелы, где Одасаку, где всё то, что ещё можно было успеть, а я билась в дверях, в своих собственных руках, которые не могли выломать этот кабинет и приказ босса, который даже сейчас пульсировал в висках, словно проклятье, зашитое под кожу. Я бежала, а вокруг лес дышал чёрной пастью, каждый шорох травы под ногами казался мне дыханием чужих духов, чьих-то потерянных детей, чьих-то несказанных признаний, чей-то крови, что так же медленно остывает на чужих ладонях. Я знала, что опоздала, даже когда гналась за своим сердцем, которое неслось быстрее ветра, я знала, что Осаму уже там и что этот лес — последняя милость, что ещё пускает меня к нему, чтобы я успела увидеть всё своими глазами и похоронить всё внутри так глубоко, чтобы не достать даже в собственных снах. Я бежала к особняку, где стены держат в себе крик и смерть, и молилась, чтобы хоть кто-то из нас вернулся из этой ночи живым, хоть кто-то кроме меня. Екклесиаст 2:17. И возненавидел я жизнь, потому что печальным показался мне всякий труд, который делается под солнцем. Всё — суета, всё — погоня за ветром. Я рвалась сквозь мокрые ветви и влажный хруст папоротников под ногами. Слышала, как сердце стучит громче ветра знала, что скоро увижу свет фонарей перед особняком — тот мертвый свет, что теперь освещает только остатки чьих-то надежд мои ладони горели от царапин и грязи, я не чувствовала боли потому что всё внутри меня горело сильнее чем любая рана. Я слышала где-то впереди выстрел или мне уже казалось, я слышала чужой крик или может это я сама кричала беззвучно, не открывая рта, лишь бы не спугнуть последнюю хрупкую иллюзию, что он там, что он жив что этот лес ещё не забрал его с остальными. Я выбежала на тропу, где грязь вязла под ногами, а в горле стояла ржавая сталь от того что кричать было нельзя я видела особняк как рану посреди деревьев, стены которого впитывали кровь, как губка дождь сбивал мне с лица слёзы или наоборот, я уже не знала что лилось по щекам, но я знала, что он там Осаму, там Одасаку. И если я сейчас не увижу их обоих живыми, если я сейчас войду и найду лишь холодную пустоту, я больше не стану Наоми, не стану человеком, не стану ничем. Я распахнула дверь руками с которых капала моя собственная кровь и шагнула в пасть дома который ждал меня тишиной. На лестнице, вырезанной из мрамора и чужих смертей, медленно спускался он — Осаму, без усмешки, без тени былого света в глазах каждый шаг его гремел в моей голове как выстрел и с каждой ступенькой, что разделяла нас, я всё яснее понимала, что он идёт один, а Сакуноске нет. Его шаги не отзывались эхом другого голоса, не сопровождались его тёплым взглядом, не обнимали меня даже надеждой. Я стояла внизу, как вкопанная, как могильный камень на пустой земле и только губы мои шевельнулись будто сами собой. — Где он? Осаму, где Ода?.. — мой голос дрожал, как стёклышко в руке ребёнка, нашедшего осколок от битого будущего, но Осаму не ответил он сошёл на последнюю ступень и посмотрел на меня так будто я задала самый жестокий вопрос на свете и как будто я не имела права знать. — Не смей, — сказал он резко, срываясь, будто я предала что-то важное, будто я виновата что живу, что спрашиваю, что хочу вернуть хоть кого-нибудь из мёртвых — не говори о нём. Его голос был будто нож, и я вздрогнула, потому что он звучал слишком громко в этой пустоте особняка, где всё уже умерло. — Ты знаешь, — прошептал он, подступая ближе, сжимая кулаки, будто всё это время держал не боль, а меня — и теперь готов был выплеснуть всё разом — ты же знала, что он не выйдет, знала! И всё равно пришла сюда, как будто можно что-то исправить, наивная девка. Его глаза были полны тьмы, небо в них давно потухло, и теперь там только пепел оседал на остатках человека которого я когда-то знала. Я не отвечала, не могла сказать ни слова потому что всё уже было сказано его одиночеством, этой лестницей, и тем, что он спустился по ней один. Осаму вдруг резко подошел ближе и схватил меня за плечи так сильно что кости заговорили болью, но я не вырывалась потому что мне нужно было только одно — услышать хоть что-то что будет легче правды. — Ты пришла сюда, Наоми, чтобы что? — голос Дазая больше не был голосом близкого человека, он был сорванной жилой на горле что ещё держит жизнь в теле — Ты думала ты что-то изменишь? Ты думала твои слёзы ему помогут? Твоё жалкое «почему» спасёт хоть одного мёртвого? Его пальцы врезались в меня сильнее он будто пытался через меня удержать всё что срывалось в бездну. — Отвечай мне, Наоми, зачем ты пришла сюда? Зачем ты рыдаешь на костях того кто был для тебя светом? Я хотела сказать «потому что я не могу иначе». Хотела сказать «я пришла за тобой тоже». Хотела сказать «не оставляй меня здесь одну с этим» но он не дал мне ни слова. — Все они мертвы, понимаешь? Все! И он тоже! — выкрикнул он мне прямо в лицо и голос его сломался будто что-то внутри него рвалось наружу сквозь кровь и ярость — И я не хочу слышать ни звука, ни шороха, ни твоего жалкого дыхания об этом больше никогда. Он отпустил меня так резко что я едва не упала на мрамор по которому стекала чья-то чужая кровь и только тишина между нами теперь кричала громче, чем он сам. — Уходи, Наоми. — шёпотом, почти молитвой он выдохнул, не глядя мне в глаза. — Уходи… и не ищи меня сегодня ночью.
Примечания:
тгк с музыкой и подборками: miniruuui
буду очень благодарна вашим отзывам!
