where secrets burn

      На улице было тихо, слишком тихо для этой части города. Джером никогда не доверял такому спокойствию — оно всегда ощущалось затишьем перед бурей.       Он был в доме один. Скэриэл ушел еще утром, не сказав, куда. Только бросил, мол, «если будет кто-то искать — скажи, меня не будет допоздна», как будто кто-то имел бы наглость сюда явиться и требовать ответов, кроме разве что несмышленых малышей.       Когда в дверь постучали, Джером вздрогнул. Не из страха, просто… не ждал уже никого под вечер, кроме Скэриэла, а у того были ключи.       Он подошел к двери быстро, но не распахнул ее, прислушался. Тишина, потом еще один стук — ровный, уверенный, как будто человек за дверью не сомневался, что его впустят. Джером хмыкнул. Ему не нравилась слишком наглая уверенность.       Он открыл дверь резко и едва не отшатнулся.       — …Ты?       На пороге стоял Готье Хитклиф.       В этом его виде — слишком собранный, слишком чистый — было что-то, что Джерома моментально взбесило. Приглаженный весь, аккуратный… Как будто он пришел проверять, не пахнет ли у них в доме бедностью. Он даже волосы не потрудился нормально спрятать, словно бы наведался не в Запретные земли, а в дом Скэриэла в Центральном районе.       — Ты что здесь делаешь? — вырвалось у Джерома. Голос его прозвучал слишком грубо, но он не стал смягчать. — Следил?!       Хитклиф не моргнул даже, не дернулся, стоял и смотрел прямо.       — Я устал гадать, — сказал он настойчиво, — и хочу знать правду. Услышать ее своими ушами. Если не от Скэриэла, так от тебя. Давай, Джером, я могу помочь тебе чем-нибудь, не отказывайся. Мне всего-лишь важно понять, все ли у Скэриэла хорошо, не втянут ли он во что-то опасное.       Это звучало как просьба, но ею не было. Это было требование, завернутое в фальшивый фантик заботы и беспокойства. Какое Хитклифу было дело до секретов Скэриэла? Имел ли он на них право? Да черта с два!       Джером не был в восторге от некоторых поступков Лоу, порой даже побаивался его закономерно, но вываливать правду первому попавшемуся чистокровке, пусть тот и был Скэру другом — да хоть десять раз! — он был не намерен, особенно когда тот так нагло пришел и смеет чего-то требовать.       Джерому стало не по себе.       — И как только такой благородный чистокровный господин снизошел до визита сюда? — хмуро произнес он, отступив на шаг, но не давая пройти за собой. — Не боишься запачкаться?       — Ты бы удивился, сколько грязи бывает в домах чистокровных, — резко сказал Готье. — Но сейчас не об этом.       Этот маленький момент искренности удивил Джерома, но он не дрогнул. Готье смотрел не агрессивно, даже не дерзко, просто ждал, словно знал: Джером не прогонит. И этим бесил больше всего.       — Ты понятия не имеешь, куда лезешь, — прошипел Джером. — Здесь не место для твоих чистокровных игр в детектива. Это не игровая площадка, Хитклиф, свали.       — А ты? — парировал Готье. — Ты не играешь в молчание? В спасителя-конспиратора? В того, кто все знает, но никому не говорит?       Джером выдохнул коротко, как от удара под дых.       — Ты даже не знаешь, чего мне может стоить твое любопытство.       — Зато знаю, что молчание тебя не спасет, — Готье произнес это, и в голосе у него впервые проскользнуло что-то личное. — Не в этом мире, не при этих правилах. Ты же живешь за счет Скэриэла теперь? Если у него будут проблемы, тебе тоже придется несладко.       Это уже было лишнее и слишком точно ударило по гордости Джерома.       Он хотел выкинуть его: ударом плеча, словом. Если бы он владел темной материей, Хитклиф бы давно уже полетел с крыльца… Но тут Джером уловил звук подъезжающей машины.       «Вот дерьмо», — подумал он, но вслух сказал быстро:       — Уходи. Уходи, пока…       — Нет, — отрезал Хитклиф. — Пока ты не скажешь мне, что, черт побери, происходит со Скэром, я с места не двинусь.       Он сделал шаг, практически толкая Джерома внутрь, и этот шаг все изменил.       Джером знал, что теперь уже поздно. Если выгонит Хитклифа сейчас — Скэриэл столкнется с ним во дворе, если оставит — будет еще хуже. Скэриэл терпеть не мог сюрпризов, особенно тех, которые бродят по его территории и знают больше, чем положено.       Джером не сказал больше ни слова, только дернул Хитклифа за пальто, втаскивая в дом, закрыл дверь плотно и остался стоять между двумя мирами: между чужими правами и своей лояльностью, между тем, кого терпеть не мог, и тем, кого боялся любить.       Он не ожидал, что все случится так быстро. Еще секунду назад Готье стоял в дверях, нахмуренный, решительный, но все еще способный убраться отсюда. Если бы Джером был умнее — выгнал бы, не пустил. Захлопнул бы дверь перед его носом, и пусть сам бы разбирался со Скэрилом, объяснял бы ему свое появление. Но…       Джером боялся, что Скэриэл решит, что у них с чистокровкой какой-то заговор. Даже смешно: он и Хитклиф, кому сказать — не поверят. Не хотелось объяснять, что он не звал его, не выдавал ему адрес дома, не пускал на порог… хотя, технически, получалось теперь, что он сам впустил его.       С улицы раздались шаги, приминающие снег. Скэриэл выматерился где-то на крыльце, стуча подошвами сапог по ступеням, чтобы отряхнуть их — неужели, наконец, запомнил просьбу Джерома не тащить в дом это безобразие? — и зашуршал курткой, видимо искал в карманах ключи.       — Черт, — выругался Джером почти беззвучно. — Черт, черт, черт. Иди сюда. Быстро.       Он схватил Готье за локоть, потянул за собой по коридору, мимо тусклого торшера, в маленькую комнату, в которой хранились книги, которые Скэриэл скупал по дешевке и на досуге разбирал на предмет цензуры, чтобы поставить в библиотеку только то, что сам считал приемлемым для образования детей. Кроме книг в комнате были только небольшой стол и кресло, в которое Джером и толкнул Готье.       — Сядь, — велел он. — Ни слова. Ни шороха. Если ты себя выдашь, он…       — Что? — прошептал Готье растерянно. — Он что?       — Не спрашивай.       Джером не стал хлопать дверью. Прикрыл ее медленно, почти до щелчка. Вдохнул, выдохнул, и сделал несколько шагов в комнату, чтобы не привлекать к двери внимания.       Дверь в гостиную открылась с шумом.       — Ну и где тебя носит, — бросил Скэриэл, проходя мимо, как будто разговор уже начался. Он снял перчатки и швырнул их на журнальный столик. — Я тут уже целую тираду подготовил, пока тебя не было.       Он говорил в обычной манере. Сухо, с усмешкой, но в голосе был странный надлом, который Джером почувствовал сразу.       — Скэр… — начал он, но не успел.       — Я, кажется, скоро сдохну, — произнес тот и повернулся лицом. — По-крайней мере, так все должно быть по планам мистера Эн.       Джером даже не сразу понял, что нужно что-то сказать в ответ.       — Ты… — начал он, но Скэриэл махнул рукой, обрывая его.       — Я же говорил тебе, Джером. Говорил, что это рано или поздно начнется. И вот оно. Сегодня у дома в Центре пасся человек из круга мистера Эн. Думаешь, совпадение?       — Это не…       — У меня есть подозрение, — продолжал Скэриэл, словно не слыша, — что он знал уже давно, и просто ждал, когда я начну лажать. А я не лажал, работал слишком хорошо, и теперь стал проблемой.       Джером шагнул к нему, пытаясь отвлечь, увести, но Скэриэл упал на диван и прикрыл глаза рукой, словно пытаясь оградиться от света.       — Кто сегодня здесь был? — резко спросил он, не открывая лица.       Джером поежился.       — Дети, как и обычно.       — Джером. Недавно кто был в доме? Во дворе свежие следы.       — Я никого не видел, — сказал Джером. Ложь сорвалась с губ быстрее, чем он успел ее обдумать. — Может и приходил кто, но я был в дальних комнатах, прибирался. Не слышал ничего.       — И, возможно, позволил проникнуть в дом постороннему. Удивительная беспечность. Где твое оружие? — Скэриэл убрал с лица ладонь и чуть приподнялся. — Тебе мало было прошлого раза? Или так не терпится на тот свет отъехать? Если думаешь, что придя за мной, тебя не тронут — ты наивный.       Джером вспыхнул.       — Я не ношу оружие при детях, ты же знаешь.       Скэриэл смерил его холодным взглядом. Джером под ним ощутил себя таким жалким, что стало тошно. Он попытался перевести тему:       — Послушай, ты… просто параноишь. У тебя был тяжелый день. Ты еще утром говорил, что не можешь нормально спать. Может, стоит…       — Нет, — перебил его Скэриэл. Голос его вдруг стал слишком тихим. — Нет, Джером.       Он сел, ссутулившись, как будто кто-то вытащил у него позвоночник.       — Я пытаюсь делать все, что могу, — он вздохнул. — Но это все впустую. Он все равно от меня избавится, потому что я знаю слишком много. И потому что он меня боится. Боится, что я в один день я заражу не кого-то по его приказу, а его самого.       — Мы что-нибудь придумаем, — Джером шагнул к нему ближе. — Ты будешь в порядке. У тебя есть я, Эдвард. Мы…       — Джером, — Скэриэл поднял взгляд на него медленно. — Ты уверен, что никто не заходил в дом, пока ты убирался?       Джером замер.       — Нет, — выдавил он.       — Лучше бы это и правда было так, — сказал Скэриэл, и на этот раз в его голосе не было ни насмешки, ни злобы, только обнаженное бессилие. — Я чертовски устал. Этот новый заказ… Нужно придумать, как слиться. Он ведь просто решил меня угробить вот так, даже не утруждая своих ручных уродцев.       Тишина зависла между ними, тягучая и плотная. Скэриэл сидел на диване, не глядя ни на Джерома, ни куда-то еще — просто в пустоту. Взгляд его был странно расфокусирован, как будто он увидел что-то, что существовало не в комнате, а в воспоминаниях.       Джером надеялся, что Хитклиф не услышал и не понял достаточно, чтобы, выйдя из их дома, начать звонить в полицию или папаше, или кем там он ему приходился. Выдать его Скэриэлу сейчас значило подписать себе и ему смертный приговор, но и отпустить его просто так Джером не мог. Нужно было пригрозить ему… Сказать, что если он проболтается кому-либо про Скэриэла, Джером не станет скрывать, что он — приемный.       Не то чтобы кто-то стал слушать низшего, но по личной оценке Джерома этот Хитклиф был туповат, а еще труслив, ему такой причины молчать должно быть более, чем достаточно. Главное, дождаться, пока Скэр надумает зависнуть в душе или завалится сразу спать… Лишь бы ему на ум не пришло почитать какое-то старье перед сном.       Размышления Джерома прервал звук.       Звонкий, дерзкий, чужой. Мелодия, рванувшаяся в комнату с такой силой, будто кто-то специально поставил звук на максимум.       Джером замер. Сердце ударило болью, как будто споткнулось о ребро.       Скэриэл не среагировал сразу. Он медленно наклонил голову, веки его поднялись, и он повернулся на шум, будто в замедленном кадре.       Лицо его изменилось, словно с него кто-то снимал маску за маской, и под каждой скрывалась не ярость, не страх, а холодная, выжженная пустота.       Он сперва посмотрел на Джерома молча, и Джером почувствовал, как под этим взглядом у него стали вязнуть мысли, лишая его любой возможности придумать оправдание.       Потом Скэриэл перевел взгляд на дверь. На ту самую дверь.       Голос его прозвучал ровно, слишком спокойно, чтобы не пугать.       — Кто здесь?       Джером не ответил, не смог.       Скэриэл встал и сделал шаг, затем еще один. Не спеша, будто ступал по хрупкому льду, и в этих движениях не осталось ни мальчишки, с которым Джером когда-то познакомился в приюте, ни соратника, держащего его за окровавленную ладонь, только фигура, в которой чувствовались хищная опасность и приговор.       — Джером, — произнес он почти ласково. — Скажи мне, кто за этой дверью.       Джером сглотнул медленно, с трудом. Он чувствовал, как у него вспотели ладони, как стало трудно дышать. Он знал: солгать теперь — это самый тупой выбор из возможных, но в какие слова облечь правду, чтобы она не выглядела предательством, не понимал.       — Это не… — начал он, но голос его сорвался.       Скэриэл не шелохнулся, только смотрел прямо, не мигая.       — Кто. Здесь.       — Готье, — выдохнул Джером, и с этими словами все в комнате как будто сжалось до точки.       Скэриэл отвел глаза не сразу, задержал их на лице Джерома на одну короткую секунду, но этого хватило, чтобы понять: он не ожидал такого поворота событий.       Он подошел ближе, почти вплотную к двери, и сказал громче, без нажима:       — Выходи.       Тишина.       — Готи, — позвал он. — Я не сделаю ничего. Просто… покажись. Ты не можешь сидеть там вечно и делать вид, что тебя здесь нет.       Голос его звучал слишком спокойно, слишком тихо, и от этого становилось только страшнее.       За дверью послышалось движение.       Готье вышел не сразу. Сначала показался силуэт, потом — лицо. Побелевшее, собранное, сосредоточенное. Он не просто побледнел — он поблек, будто что-то, долго кипящее внутри, резко замерзло — и смотрел прямо на Скэриэла, не отводя взгляда.       — Ты подслушивал. Как нехорошо, Готи! — сказал Скэриэл наконец таким тоном, словно разговаривал с ребенком. — Как долго ты там стоял?       Голос у него был не обвиняющим — скорее, проверяющим, как будто он еще допускал иное объяснение, и все же уже знал правду.       — Я не подслушивал, — произнес тот. — Я пришел за ответами. И получил их.       — Как много ты слышал? — спросил Скэриэл совсем тихо, даже не шепотом — выдохом.       Готье выпрямился, расправил плечи, храбрясь, и ответил:       — Достаточно, чтобы понять, что теперь ты не сможешь делать вид, будто все как раньше.       Скэриэл не ответил ничего, но все в его лице стало жестче. Он подступил к Готье вплотную — уже не просто близко, а так, что между ними не осталось ничего: ни воздуха, ни пространства, ни тайны, которую можно было бы попытаться припорошить снегом и сказать, что пока не видно — не существует. Готье не отступил.       — Хотел ли ты, чтобы я однажды узнал? — спросил он нерешительно.       — Нет, — спокойно ответил Скэриэл. — Никогда.       Джером не знал, нужно ли вмешаться. Не знал, можно ли, потому что в этой сцене вдруг возникло что-то интимное, закрытое, будто если он заговорит — разрушит нечто гораздо большее, чем просто разговор.       — Тебе не стоило это слышать, — сказал Скэриэл с обреченным бессилием. — Ни тебе, ни кому-либо еще.       — Но я услышал, — ответил Готье упрямо. — И я здесь. Только не говори, что мы и это не обсудим. Ты — переносчик смерти! Ты…       О! О… Хитклиф думал, что они поговорят. Джером настороженно оценил позу Скэриэла. Тот выглядел подозрительно расслабленным, но Джером не обманывался. Скэриэл вот так иногда улыбался ему и замирал, а после хватал за волосы и тянул назад больно, до слез в глазах, жгучих и обидных.       Скэриэл медленно поднял руку. Движение было безобидным, словно нерешительным. Он положил ее на плечо Готье, просто положил, не сжимая, не причиняя боли, и в этом касании было что-то безумно тихое и потому страшное.       — Ты же понимаешь, — сказал Скэриэл, — теперь у тебя есть выбор. Или ты исчезаешь из моей жизни и молчишь…       Пауза. Она длилась недолго, но Джерому показалось — целую жизнь.       — Или…       Он не закончил, и Джером был уверен, что Скэриэл просто сам не знает, что должно последовать за этим «или». Он слишком привязался к этому чистокровному, и Джером теперь уже не знал, радоваться ему этому факту или переживать. С одной стороны, он чертова Хитклифа терпеть не мог, но с другой… Он даже думать не хотел о том, что будет, прикончи они чистокровного, и не просто какого-то, а сына такой важной шишки.       Готье стоял неподвижно. Он не пытался отстраниться, не отводил взгляда, будто не боялся, не понимал, насколько тонка грань, на которой он стоял.       Он так и замер под взглядом Скэриэла, под весом его руки на плече, под всем, что можно было бы расценить как угрозу, и все равно не двигался, только грудь чуть чаще вздымалась, выдавая нервное напряжение.       Готье заговорил не сразу. Сначала посмотрел Скэриэлу в глаза, даже чуть подался к нему, сближаясь с ним лицами, и только после этого сказал негромко, но так, будто на каждое слово у него ушли все силы:       — Неужели ты правда думал, что я вот так просто от тебя откажусь?       Слова прозвучали просто, без пафоса и героики, и в этом была их сила. Джером позволил себе шумно выдохнуть. Хитклиф тоже умел играть словами? Как интересно. А может, он и не играл, но слова явно задели Скэриэла, который отшатнулся, словно ожидал совсем другой реакции — страха, лжи, попытки сбежать.       Готье шагнул ближе, снова сокращая дистанцию между ними. Он остановился совсем рядом и положил руки на плечи Скэриэла.       — Посмотри на меня, — сказал он. — Пожалуйста.       Скэриэл поднял взгляд не сразу, словно решал: смотреть или нет? Будет ли в этом слабость или еще одно оружие? Но в итоге все же поднял голову, и их глаза встретились.       Ни один из них не улыбался.       Джером не шевелился. Он стоял чуть в стороне и в этот момент не знал, должен ли он сделать шаг ближе, встать между ними, выдернуть Скэриэла из того, что могло быть как их спасением, так и последним толчком в пропасть. Или отступить, молча наблюдать, как двое на его глазах проживают что-то, что явно не укладывалось ни в один из скэриэловых планов.       Скэриэл молчал еще долгую секунду. Казалось, он разглядывает в Готье не человека — не того, кого знал не первый год, с кем делил дружескую близость, одеяло и долгие теплые объятия — а вопрос. Сложный, опасный, тот, на который не хочешь знать ответа, но все равно тянешься, надеясь, что ответ будет иным, чем ты боишься.       Он выдохнул негромко, словно от долгого напряжения что-то в нем наконец чуть осело, и сказал:       — Ты совершаешь ошибку, Готи.       Ни угрозы, ни печали — будто это просто констатация факта, который остается только принять.       — Теперь ты знаешь, с кем связался. Прав был твой отец, а?       И с этими словами что-то изменилось. Без резких движений Скэриэл сдвинулся на полшага, плечо его ушло вправо, ладонь чуть подалась вниз, как если бы он собирался поправить рукав, но в этом движении была не небрежность, а слишком знакомая опасность.       Джером заметил это первым. Он вздрогнул, тело его среагировало раньше разума. Он подался вперед, потому что знал — слишком хорошо знал — что Скэриэл собирался сделать, и не мог позволить этому случиться.       Он шагнул вперед, готовый, если нужно, встать между ними или поймать Скэриэла за руку. Даже не ради Готье — ради Скэриэла, ради того, чтобы остановить его в том, чего он потом не простит себе сам.       Но жест не завершился.       Рука Скэриэла замерла на полпути. Он все так же смотрел на Готье — прямо, ровно, куда-то глубоко в самую его суть — и Джером вдруг понял: Скэриэл действительно колебался. Это пугало: не то, что Скэриэл злился, не то, что чувствовал себя преданным, а то, что он стоял на самом краю и еще не решил, с кем из них упасть.       Готье стоял все так же, с руками на плечах Скэриэла. Его пальцы не дрожали, них была решимость — упрямая, глупая, настоящая. Он держал в руках не человека даже — свою иллюзию.       Скэриэл не шевелился. Казалось, он оценивает все, что между ними: что было в прошлом, что может ждать впереди; все, как на весах, что перевесит — страх или привязанность, воспоминания или безопасность? Готье или все, что он был вынужден скрывать годами?       Джером так и не выпрямился после движения вперед. Плечи его были напряжены, взгляд метался между ними, как если бы он ждал, что все-таки придется вмешаться, что момент еще не миновал, и угроза может вернуться в любое мгновение.       Скэриэл вдруг отступил. Он сбросил руки Готье с себя, шагнув назад, развернулся, отвел взгляд, пошел прочь — не из комнаты, но к окну.       Спина его была напряжена, будто каждое движение давалось с усилием, и уже у окна, не оборачиваясь, он бросил:       — Джером, запри входную дверь изнутри.       Голос был ровный, но в нем звенело смутное напряжение.       И Джером, не задавая вопросов, пошел исполнять приказ, потому что знал: сейчас не время спорить, время закрыть дверь и удержать всех троих в этой комнате, пока не стало поздно.       После того как Скэриэл бросил эту фразу, в комнате что-то будто застыло.       Готье сделал несколько шагов назад так осторожно, будто бы ноги отказывались подчиняться сразу. Он не выглядел напуганным настолько, как ожидал Джером. Ни истерики, ни паники — только остекленевший взгляд, в котором странно смешались решимость и отчаяние.       Понимал ли он хоть немного, насколько Скэриэл опасен?       Готье добрался до дивана и сел на самый край. Ткань скрипнула под ним, и этот звук прозвучал в тишине слишком громко, слишком живо. Он не откинулся, не расправил плечи, не сделал ни одного жеста, уместного для разговора — только замер на краю, как будто сам стал частью этой комнаты.       Скэриэл по-прежнему стоял у окна. Ладонь его лежала на подоконнике, словно он не мог оторваться от него, будто только это касание держало его на месте, в этом моменте, не позволяя разрушиться. Его плечи не дрожали, но были как вырублены из твердого камня. Он не выглядел так, как будто обдумывает план — скорее напоминал человека, который сдерживает внутреннюю дрожь изо всех сил, лишь бы не разлететься на куски.       Джером не сразу понял, что слишком крепко сжал кулаки, только когда ногти впились в кожу до крови, он ощутил, как сильно ему хочется действовать. Хотелось крикнуть, швырнуть что-нибудь в стену, чтобы разбить эту проклятую тишину, которая с каждой секундой только крепче сжималась вокруг них.       Он чувствовал, как тело требует всего сразу. Взять Скэриэла за плечи, встряхнуть, сказать ему, чтобы прекратил молчать, или броситься к Хитклифу и вытащить его прочь, за дверь, вон из этой комнаты, где уже было невозможно дышать от напряжения.       Но Джером не сделал ни одного движения. Он стоял, как пришитый, храня молчание.       Лицо Скэриэла нельзя было прочитать. Он не оборачивался, не давал подсказки ни телом, ни взглядом.       Готье тоже молчал. Он, казалось, боялся дышать громко. Джером видел, как у него чуть дрожат пальцы, стиснутые в замок на коленях, но в остальном он держался неплохо, сидя в комнате с тем, кто легко мог его убить. Не стонал, не жаловался, не молил, просто смотрел в спину Скэриэлу, не смея заговорить первым.       Прошло, наверное, полминуты. Или полжизни. А может, и не прошло вовсе — просто мир остановился, и теперь ждал, кто из них осмелится первым нарушить молчание.       Первым тишину нарушить решился Готье. В голосе его, когда он заговорил, будто не осталось ни надежды, ни страха, только вопрос:       — Что теперь будет? Будешь держать меня здесь, чтобы я никому не сказал?       Скэриэл не ответил сразу. Он не повернулся, только пальцы его — те, что лежали на подоконнике — сжались. Джером бы и не увидел этого, если бы не смотрел с такой одержимой сосредоточенностью, если бы не чувствовал каждой клеткой кожи: там, под этой замершей позой, бушует шторм.       Джером уже почти шагнул к ним — хотел сказать хоть что-то, чтобы разорвать эту паузу, когда Скэриэл вдруг обернулся, как будто бы все это время он копил в себе дыхание, и только теперь смог собраться, чтобы выдохнуть.       — Я просто не хочу, чтобы кто-то еще услышал, — сказал он. — Я… объясню. Только дай мне секунду. Пожалуйста.       Он посмотрел на Готье, не на Джерома. Только на него, и в этом взгляде не было гнева или угрозы, только… истощение.       — Я не знаю, — продолжил он наконец хриплым голосом, будто молчал до этого не минуту, а несколько лет. — Правда, Готи. Я не знаю, как это объяснить.       Он вдруг оторвался от окна, подошел к Готье и опустился на пол у его ног. Вид у него был беспомощный, растерянный, и Джером уловил эту его стратегию — взять жалостью, показать свою уязвимость, ведь Хитклиф не из тех, кто добивает лежачих.       Эта его поза, смиренная и покорная, положение ниже, блеск в глазах — Джерому едва самому не стало его жаль, таким несчастным Скэриэл выглядел теперь — все словно призывало даровать ему прощение за все грехи.       — Ты хочешь ответа. А у меня его нет, — вздохнул Скэриэл. — Я… просто пытаюсь выжить. Это не так просто здесь, если ты еще не понял.       Он не плакал, но голос его слегка дрожал.       — И я не хотел, чтобы ты узнал так, — тихо добавил он. — Не хотел, чтобы ты вообще знал про эту часть моей жизни. Я ее не выбирал, но здесь либо ты делаешь то, что тебе велят те, у кого есть власть, либо ты мертв. Третьего не дано.       Готье не отвернулся.       — Но Джером знал, — слегка неуверенно сказал он. — Ему ты, значит, доверяешь, а мне нет?       Скэриэл опустил голову.       — Я не мог скрыть это от него, — признался он, качнув в сторону Джерома головой. — После… Ну… Мне обычно нехорошо. Джером помогает мне подлечиться. Было бы сложно скрывать это, живя под одной крышей.       Джером не выдержал.       — Это касается только нас двоих, — сказал он, шагнув ближе. — Чистокровные не должны совать нос в дела Запретных земель.       Скэриэл повернул к нему голову. Глаза его были одновременно сердитыми и благодарными.       Готье же нахмурился.       — Я — не мой отец, — сказал он, явно подбирая слова, чтобы не ошибиться. — И если ты думаешь, что все, что я видел, услышал, все, что я знаю — это повод отказаться от тебя… ты не так хорошо меня знаешь, как думал. Почему ты ни разу за эти годы даже не подумал поделиться? Это же так… Страшно.       — А тебе была бы нужна такая гнилая правда? — Скэриэл грустно улыбнулся. — Ложь во благо, слышал? У тебя был друг, с которым можно расслабиться и повеселиться, у меня был друг, который не шарахается от меня в ужасе. Кажется, всех все устраивало.       Готье сердито, но очень решительно протянул руку и опустил ее на макушку Скэриэла.       — Вот, — таким же сердитым, как его взгляд, тоном произнес он. — Вот я тебя касаюсь. Я не шарахаюсь. Мне не противно. Я тебя не боюсь.       Скэриэл замер под его рукой, как уличный кот, которого впервые в жизни кто-то решил почесать за ухом. Готье продолжил:       — Мне очень не нравится, когда что-то решают за меня. Ты за меня решил, что так будет лучше, но нет, лучше не стало. Помнишь наш разговор про материю? Разве я тогда отвернулся от тебя?       — Это другое! — Скэриэл хотел что-то еще возразить, но рука Хитклифа сползла с его макушки и остановилась на щеке. Они смотрели друг на друга и вдруг покраснели оба совершенно по идиотски, неуместно. Хитклиф отдернул руку, Скэриэл отстранился, хотя видно было, что желал он совершенно другого.       У Джерома внутри все загорелось. Он не знал, на кого злился больше — на Скэра, на Готье, на себя, но гнев был таким ярким, что казалось: если открыть рот — он пожалеет.       Скэриэл стелился перед этим чистокровным — ради плана ли теперь? — и Джерома это ужасно злило. Нет, убивать конечно его было нельзя, да и Джером бы не хотел, но припугнуть? Шантажировать? У Скэриэла в кабинете на Хитклифа лежало целое досье, неужели он не мог из него выудить что-то, чтобы закрыть ему рот? Неужели единственным способом было продолжать притворяться его ручным другом-полукровкой, который в ответ на удар улыбается и подставляет вторую щеку?       О том, что Скэриэл совершенно точно уже не играл, Джером предпочитал не думать вовсе.       — Ты правда думаешь, что я могу тебя сдать? — внезапно спросил Готье. — Пойти в полицию и сказать, что мой лучший друг — переносчик, а его сосед — нелегально проникший в Центр низший, и помогает ему?       Скэриэл вздрогнул на слове «переносчик». Плечи его опустились еще ниже, как будто этот вопрос придавил его к земле окончательно.       — Джером здесь не при чем, — твердо ответил он к удивлению Джерома. — Он никому не причинил вреда.       — Я знаю, — Готье закатил глаза нетерпеливо, — и я к тому, что это никогда не было вариантом. Я не пойду в полицию или к отцу, я просто хочу понять, кто ты такой, Скэриэл. Могу ли я тебе доверять, потому что…       Он замялся вдруг и сложил руки на груди. Уж не решил ли он и сам в чем-то признаться? Это было бы так глупо, но от Хитклифа можно было ожидать чего угодно — Скэриэл часто поражал Джерома рассказами о внезапных порывах друга.       — Я устал, Готи, — Скэриэл обнял себя за плечи. — Устал бояться. Устал прятаться.       — Я хочу помочь, — сказал Готье без колебаний. — Но ты должен мне доверять. Иначе… зачем все это?       — Не знаю, — выдохнул Скэриэл. — Я привык, что в этом мире не могу доверять никому.       Джером возмущенно фыркнул, и Скэриэл исправился:       — Кроме Джерома, конечно. И Эдварда. Но это другое. Мы повязаны этим местом, здесь приходится держаться друг за друга, чтобы выжить.       Готье вдруг вздохнул и сполз к Скэриэлу на пол.       Джером не сразу понял, что тот делает. На миг — только на миг — ему показалось, что он решил напасть, что потянулся к Скэриэлу, чтобы вонзить что-то под ребра, что сейчас случится что-то страшное, и только когда Готье прижал Скэриэла к себе, когда его ладони легли ему на лопатки, Джером осознал, что это не нападение.       Он чуть не выругался вслух.       Хитклиф был сумасшедшим. Ну кто в здравом уме, услышав, что человек переносчик, потянется его обнять? Видимо, только кто-то же настолько идиотский, как тот, кто потянулся обнимать, услышав: «Мы устроим революцию и свергнем совет старейшин».       Готье молчал. Он сидел на полу, обнимая Скэриэла, и было в этом движении нечто большее, чем просто сочувствие. Что-то, от чего в горле Джерома застрял горький ком.       Готье потянулся к Скэриэлу ближе, губами почти к уху.       — Ты всегда слушал о моих проблемах, — прошептал он. — Конечно, я выслушаю и твои. Что бы это ни было, Скэр.       Скэриэл обнял его в ответ и пробормотал куда-то в плечо Готье:       — Ты не должен был знать. Никто не должен был.       — Но теперь знаю, — ответил Готье. — Правда того стоит.       — Ты пожалеешь.       — Возможно. Но никогда о том, что ты мне доверился.       Джером посмотрел на эту сцену, которую никак не мог понять. В его мире все было другим, слишком простым. Ты узнаешь страшное и бежишь. Или боишься, но остаешься, потому что нет выбора. Но чтобы вот так? Слушать? Обнимать?       Он вдруг понял, что не знает Хитклифа. Совсем. Но его знал Скэриэл, и знал не только, как объект манипуляции, не только как «этого наивного чистокровного», он знал его много лет, дружил с ним — как бы Джерому ни горько было это признавать — дорожил им, и действительно его понимал.       Если Скэриэл выбрал ему доверять, мог ли Джером довериться его решению? У него не было выбора, но он хотел довериться своему другу. Хотел не просчитывать опасность, не теряться в догадках, а просто поверить в то, что Скэриэл выбрал путь, который их всех спасет.       Скэриэл прошептал что-то едва слышно. Джером не расслышал, но по тому, как Готье ответил — тихо, спокойно, будто знал это всегда — понял, что между ними идет разговор, в который третьему входа нет.       Готье сказал ему что-то, от чего Скэриэл замер, попытался отстраниться, но Готье не дал ему, обнял крепче, вцепился в его свитер и удержал на месте, зашептал что-то снова Скэриэлу на ухо, горячо-горячо, быстро, совсем не заботясь о том, что в комнате есть третий.       — …избавлюсь от них… никто не посмеет причинить тебе вред… — до Джерома долетали лишь обрывки фраз, понять из которых было невозможно ничего. — …обещаю! …вместе…       Договорив, он уткнулся Скэриэлу в плечо, шумно дыша, словно только что прыгнул с огромной высоты и не мог прийти в себя.       И в какой-то момент Скэриэл приподнял подбородок, повернул голову едва-едва, не до конца, чтобы не вырваться из объятия, и поднял глаза.       Сначала взгляд его был направлен в никуда, как если бы он не решался посмотреть туда, куда хотел, но потом он встретился взглядом с Джеромом.       Это было не случайно.       Скэриэл не моргнул. Только кивнул, едва заметно, настолько сдержанно, что тот, кто не знал его как Джером, никогда бы не уловил.       Как уловил и легкое движение. Нож, который Скэриэл носил с собой в рукаве всегда с момента, как ему начали повсюду видеться враги, блеснул у самой его ладони. Скэриэл отпустил его, позволяя лезвию скрыться обратно в рукаве.       Джером сжал губы в тонкую линию. Он не отвел взгляда. Ему не нужно было пояснений, чтобы понять — Хитклиф прошелся по этому лезвию и выторговал себе жизнь своей слепой верой в Скэриэла и чем-то еще, что он нашептал ему в порыве.       Потом Скэриэл слегка опустил веки, словно извиняясь перед Джеромом, и одними губами произнес: «Порядок».       Готье не видел этого. Его лоб все еще касался плеча Скэриэла, он не дернулся, когда тот положил руку ему на затылок — мягко и осторожно — и нежно растрепал его волосы.       Никто из них не знал, что будет дальше. Мир все еще мог рухнуть в любой момент, а они все еще были на краю, в подвешенном состоянии, но в этот момент между «ты подслушал» и «ты все равно остался» — возникло что-то, что было крепче, чем страх.       Это был выбор.       — Извини, что не признался раньше, Готи. Мне было очень страшно. Я… боялся, что ты отвернешься от меня.       Это звучало искренне, слишком искренне, и доля правды в этом безусловно была.       — Я понимаю, — тихо ответил Готье. — Для меня это не причина разрушать нашу дружбу, хотя, конечно, я совсем не рад был услышать, что тебе приходится делать… такое.       Скэриэл вздохнул, словно сбрасывая груз, который нес слишком долго.       — Спасибо, — прошептал он.       Джером посмотрел на них, и ему захотелось засмеяться то ли потому что нервное напряжение спало, то ли потому что Скэриэл в своей лжи был гениален — даже когда он был раздавлен, знал, как выглядеть слабым ровно настолько, чтобы его пожалели. И Хитклиф купился.       Когда за ним спустя пару часов захлопнулась дверь, звук получился чуть громче, чем было бы уместно для прощания. Джером, закрывая дверь на все замки, раздраженно понадеялся, что Хитклиф снаружи дернулся от этого звука, потому что выходил из дома он какой-то слишком уж довольный.       Скэриэл остался на кухне, стоя в дверном проеме с тем видом, как будто только что выскользнул из-под удара. Лицо вымотанное, как после долгой дороги, плечи опущены, дыхание рваное. Но под всем этим было и что-то странное — легкий свет, почти незаметный, как отражение луны в луже грязной воды.       Джерому хотелось вернуть Скэриэла к реальности, плюнуть в это сияние и спросить: «Ты правда думаешь, он просто уйдет и будет молчать?». Хотелось ткнуть пальцем, прижать к стене, узнать, не сошел ли он с ума.       — Надеюсь, хотя бы ты не подслушивал, — сказал Скэриэл устало.       Джером пожал плечами. Губы его искривились.       — Хотел, — честно признался он, — но не стал. Слушать ваши розовые сопли… Фу.       Скэриэл коротко фыркнул, и вдруг — будто кто-то повернул рычаг в его спине — перешел в совершенно другое состояние. Прежнее. Он шагнул к Джерому и легко, беззлобно закинул руку ему на плечо.       Пальцы Скэриэла скользнули по вороту джеромовой рубашки, будто между делом. Потом он наклонился и выдохнул, почти касаясь губами уха:       — Хорошие новости. Наследный принц у нас в кармане.       Джером вздрогнул всем телом.       — Ты… что? — моргнул он. — Это метафора?       — Нет, — отозвался Скэриэл, уже отворачиваясь и запрыгивая задницей на край кухонного стола. — Не метафора. Думаю, еще пара таких проникновенных разговоров, и я смогу рассказать ему побольше. Оказывается, мой Готи не так уж и прост.       — Можешь рассказать нормально? — Джером осторожно посмотрел на него.       — Помнишь легенду о выжившем принце? — Скэриэл беззаботно рассмеялся, — Если Готье не обманул дружок его брата, он и есть тот самый принц. Киллиан Парис Берко… Проверить бы как-нибудь, конечно, но похоже, он в это верит.       — Ты рехнулся, — выдохнул Джером. Он отступил на шаг и уперся спиной в стену. — Ты с ума сошел, Скэр. Ты даже ничем не пригрозил ему? Послушал эти глупости и отпустил?       — Он никому не расскажет, — спокойно возразил Скэриэл. — По-крайней мере, пока верит в то, что я — жертва обстоятельств.       — Что ты сказал ему?       Скэриэл отмахнулся.       — Ничего особенного. Что меня в детстве поймали на улице, когда я сам не знал, что со мной и как этим управлять. И что дали выбор — или я убиваю, или… — он сделал многозначительный жест руками.       Могло ли быть это правдой, которую Скэриэл называл теперь выдумкой? Надежды получить ответы у Джерома давно не было.       — Думаешь, он поверил?       — Будто у него был выбор. Я немного всплакнул для убедительности. Показал ему пару шрамов, — он задрал свитер, обнажая едва заметные следы на боку, — Рассказал, что никогда не трогаю детей и женщин. Он поплыл.       Джером почувствовал, как внутри все сдавливается. Плечи задергались.       — Ты влюбился в него, да? — выплюнул он. — Вот прямо так?       Скэриэл хмыкнул.       — Дело не в этом. Просто… он нужен нам. Серьезно, Джером. Все, что мы хотели — возможно. А еще у нас будет его происхождение, его поддержка. И он будет не один, рядом с ним с еще большей охотой сплотится больше союзников…       — Чистокровок.       — Чистокровных, — поправил его Скэриэл. — Мы не сможем их всех перебить или изгнать, Джером. Да это и не нужно. Когда мы очистим Октавию от этой гнили, которая с восторгом внимает Совету, эти тупые законы, разделяющие общество, падут. Если для этого мне нужно будет перекроить планы и немного склонить голову…       Он ухмыльнулся.       — А ты? — с горечью спросил Джером. — Тебя мы куда денем, когда он устанет от твоих игр?       Скэриэл не ответил сразу. Он вытянул ноги, коснулся Джерома босой ногой в почти извиняющемся жесте.       — Не злись, — тихо сказал он. — Все под контролем.       И в этот момент Джером увидел то, что сперва пропустил. До этого его взгляд был занят движениями, голосом, словами, но теперь он зацепился за лицо. Губы. Они были чуть припухшие. Не разбитые, не покусанные, просто… так выглядят губы после долгих поцелуев.       Поцелуев, в которые ты уходишь не на секунду, а ныряешь с головой. Джером знал это, потому что именно так выглядели губы Скэриэла после того, как тот приходил к нему в комнату ночью, забирался под одеяло и позволял Джерому чуть больше обычного.       Сердце забилось быстрее.       Он хотел спросить: «Когда ты успел?». Хотел выкрикнуть: «Ты специально меня выдворил?». Хотел ударить его или что-нибудь разбить. Уйти. Сделать хоть что-то.       Но Скэриэл смотрел слишком спокойно.       — Джером, — позвал он мягко. — Ты всегда знал, что я не остановлюсь. Просто теперь наши шансы не погибнуть на этом пути резко повысились.       Джером сглотнул.       — Это все… слишком красиво звучит, — тихо сказал он.       — Нет, — сказал Скэриэл. — Это просто шаг на новую ступень. Дальше все будет сложнее, но теперь у нас есть более четкое направление.       Он снова подался ближе, теперь уже не касаясь. Просто смотрел с сиянием в глазах, которого Джером так давно не видел.       — Значит, все было ради него, — глухо сказал Джером. — Или теперь ради него?       — Все было ради нас. И ради революции, — Скэриэл улыбнулся, но голос его звучал не слишком уверенно. Он подался вперед, к Джерому, и обнял его, прижался лбом к его лбу, и Джером обнял его в ответ, позволяя Скэриэлу отпустить все напряжение из тела.       Это не принц был у них в кармане. Это Скэриэл — со своей маленькой войной, со своими планами, с руками в крови — был в кармане у Готье.       И Джером, черт возьми, был с ними в одной лодке.