жвачка в волосах

‎ — два ебучих года ты со мной не контактировал, мразь. других мальчиков для увеселения нашёл? — глеб ему в ухо шипит совсем по-змеиному, мочку прикусывая, а после по хрящу языком нарочито медленно ведёт, зная, что этот жест всегда доводил блядского серафима до блядских мурашек. и хуй что изменится от того, что сейчас они это делают не в скрипучей отельной кровати или прокуренной однушке где-то за пределами города, а на полу в грязной гримёрке, которую, вероятно, не мыли со времён распада советского союза. серафим в ответ усмехается нагло, словно веселится от ситуации, но глеб точно знает, что у сидорина каждый новый вдох в лёгких застревает и там оседает пеплом, наружу так и не выпорхнув. это исчадие ада его за бёдра хватает своими идеальными мозолистыми пальцами, даже сквозь плотную ткань джинс чувствующимися, и в жаждущую плоть впивается, словно пытаясь до кости разодрать, сломать викторову обе ноги к чертям, чтобы больше не ушёл, не исчез, не растворился в новом алкогольном глотке или очередной дозе. ‎— ревнуешь, зайчик? — веселится сука такая. насмехается, зная, что глеба от всех этих карамельных прозвищ блевать тянет. но внизу живота у него сейчас тянет и горит гораздо больше. именно это становится причиной того, что викторов чужую челюсть в пыль не разъебашивает, вместо этого в губы приоткрытые яростно впиваясь, ища чужой язык, чтобы в плен захватить, искусать яростно, но серафим не поддаётся, отвечая хриплым смешком. дразнит как ебучий кот, поймавший мышь в свои когти. ‎ ‎— нахуй ты всрался, ревновать тебя ещё...— звучит жалко и отвратительно. сидорин это тоже понимает, потому что ржёт ярче. глебу даже на секунду обидно становится. будто он здесь как шлюха на чужих бедрах извивается, моля, чтобы ему присунули наконец. однако, это чувство мгновенно забывается, когда старший его в области подбородка вылизывает размашисто, до губ добираясь, но не целует, а лишь шепчет какую-то похабщину своим уебищным низким тембром, от которого у глеба перед глазами не просто искры, а сразу пожар вспыхивает. гореть ему в котле адским пламенем вместе с этим татуированным уебком. — не разговаривай со мной таким тоном, я же сдохну... ‎ ‎знал же, что это не сработает. серафим никогда его мольбы не слышит, если только они его собственного члена не касаются. он наоборот еще больше голос понижает, пальцами в короткие вьющиеся пряди впиваясь, а сам джинсы с викторова тянет, на пол заваливая. глеб затылком прямо рядом с чьим-то харчком влетает и мысленно молится, чтобы сдохнуть побыстрее. или не сдохнуть, а быть выебанным. он уже не знает, что из этого хуже. или лучше? хуй его поймёт. ‎ ‎— курва... ‎ ‎— о, ты в мемологи подался или польский внезапно выучил? — серафим угорает, ловким движением с чужой ширинкой справляясь и ткань узкую по ногам стягивая. опытный, сука, и от этой мысли тошнит больше чем от фейкового ощущения чьей-то обсосанной жвачки в волосах. — блять, гондонов то нет... ‎ ‎— как нет? вот же, один надо мной сидит, — язвит глеб, тут же шлепок по губам выхватывая. дохуя иронично, учитывая, что за пределами гримёрки какая-то всратая музыка для бдсм активизируется. рот горит огнём, но викторова уже несёт так, что хер угомонишь. — под бит сможешь или слабо? ‎ ‎нарвался. у серафима очень многозначительные глаза. и сейчас они означают только одно: глебу определённо пиздец.