Всё, что нас окружает

Жираф разбит. Его жена, его дорогая подруга буквально отдала жизнь в обмен на рождение их ребёнка. Пожертвовала будущим, возможностями, всем — ради этого маленького комочка, что сейчас спокойно сопел в медицинском коробе за толстым стеклом, пока её семья кричала, надрывая глотки, что у Жирафа в голове их обвинения набатом: «Это ты её принудил!», «Это ты во всём виноват!», «Ты заставил её рожать!». А он не заставлял, он не знал — она все прогнозы врача скрыла, все противопоказания проигнорировала, желая чего? Жираф её завещание зачитал до дыр, но так и не понял ни цели, ни стремлений. Эта женщина отдала свою жизнь сыну, а сына — ему. И что делать теперь? Пугод в ярости. Брак по расчёту никогда не казался ему хорошей идеей, но любви в жизни высшего класса места не находится, так что пришлось довольствоваться взаимовыгодным сожительством. Он честно считал, что с женой отношения сложились доверительные, что они партнёрами стали хорошими. Даже не спали ни разу — никакого «мученья жоп» друг друга — и ребёнка завели через его донорство спермы, чтобы всё по-честному, но с комфортом максимальным. И, о, да, конечно, именно с течением беременности она стала невыносимой, проявляя себя, наконец, а небольшой анатомический дефект дочери стал для неё весомой причиной отказаться от него с концами. Подумаешь, один из глаз не сформировался, что вместо него — пустая глазница, это не мозговая мутация! Справиться будет не так тяжело! Но Пугод злой и уставший, так что теперь его ждёт развод грязный и будущее счастливое с его дочерью — он для этого всё, что может, сделает. МоддиЧат в шоке. Он всегда знал, что его старший брат — отброс редкостный, что жену себе он нашёл под стать. Модди о брате в последний раз слышал несчётное количество недель назад, а не видел его — месяцы. Потому звонка из органов опеки с холодным, расчётливым «Ваш брат и его жена скончались в результате автомобильной аварии, не желаете взять опеку над их сыном?» его сбросил с каньона. Кому ребёнка — ему? Они смеются? Ещё и предполагаемую жертву бесконечного алкогольного и наркотического пьянства матери, для которой беременность наверняка не была преградой для новой дозы. МоддиЧата провожают в родильное отделение — малыш успел родиться до смерти невестки — усаживают у толстого стекла, тыкают в одну из колебелей, что-то объясняют торопливо, впихивая бумаги какие-то, и оставляют одного в растерянности. Почти одного. Они втроём сидят на одном мягком диванчике, пялясь в стекло несчастное. У Жирафа взгляд пустой, у Пугода полон решимости оскорблённой, у Модди — всё ещё потеряный. И они, почему-то, начинают говорить друг с другом. Долго, тихо, медленно. Доверительно. Ещё не зная, что через несколько месяцев будут втроём смотреть в умиротворённой тишине на огонь в пугодовском камине, держа на руках мирно сопящих детей, утопая в мягких дорогих креслах, и с облегчением рассуждать о планах на будущее, потому что все судебные тяжбы с разводами, опеками и запретительными ордерами завершены, и теперь они официально отцы, что ради своих детей готовы хоть мир уничтожить. И никто их счастье не посмеет отнять.