Всё, что нас окружает

Опустившаяся на долину ночь внезапно оказалась совершенно непредсказуемой. Пугод должен был остаться у себя после демонстрации Джасту какого-то очередного сложного механизма. Должен был показаться на глаза только завтра, чтобы привычно чмокнуть Модди на удачу, предвкушая тонну работы. Но Пугод стоит на его пороге. Растерянный, дрожащий, испуганный Пугод на его пороге, просится в объятия безмолвно и выглядит треснувшим. Модди только и может, что закрыть за ним дверь и утянуть внутрь, едва успев подхватить упавшее в его руки тело, что ноги не держат. На беспокойный зов по имени он не откликается, продолжая тяжело дышать, сминая моддичатовскую рубашку в бледных пальцах, и Модди замолкает, поглаживая его по напряжённой спине, ожидая, когда он сможет сказать хоть что-нибудь. Пугод поднимает глаза, улыбаясь криво, надтреснуто. — Я останусь у тебя, пожалуйста? И отказать ему не выходит. Модди и не собирался бы. Пугод на расспросы только отмахивается: «Я увидел кое-что неприятное, вот и всё», переодевается в широкую рубашку Модди, игнорируя комплект собственной одежды на полке рядом, и под бок ластится, укутываясь в кокон одеяла. Модди такой Пугод пугает, непонятный, молчаливый и по швам трещащий. Страшно. Не понятно. Хочется, чтобы Жираф был рядом, помогающий из их парня информацию достать непринуждённо или хотя бы обнимающий Пакета со спины, чтобы его заботой и мягкостью окружить со всех сторон. Но на предложение его позвать Пугода дрожь ещё сильнее накрывает. — Хей, милый. — шепчет МоддиЧат, его волосы перебирая мягко. — Я знаю, что был с ним очень близок сегодня, но от этого наша с тобой близость не меняется, ты ведь помнишь? — Помню. — отзывается Пугод, плечом ведя с нервным смешком. Не врёт, всегда знает и верит; в этом основа их отношений, их фундамент — доверие. — Дело не в этом. — Что же тогда… — Пожалуйста, Модди… — и в пугодовском голосе плаксивые нотки появляются, он жмётся в объятия ближе, глотая горькие слёзы, вдруг побежавшие по щекам. — Пожалуйста, позволь просто… — Тише, тише… Всё, что угодно, я рядом, хороший мой. Модди не знает, отчего Пугод всё чаще приходит к нему отдельно от Жирафа, отчего просыпаться начинает по ночам, усаживаясь на кухне с чашкой чая, заворачиваясь в плед, отчего глядит в окно задумчиво, и отчего всё чаще их во сне зовёт, плача горько, тихо. Он с Синьором беспокойством делится, взволновывая того до дрожи, но Пугод отмахивается от них двоих, привычно улыбаясь, припухшие глаза пряча под шляпой. Позволяет им обоим себя утянуть в объятия, губы кусая незаметно, и едва ли засыпает. Модди не знал, отчего. Пока не пришёл к Пугоду в таком же состоянии сам. — Ты знал с тех пор, — произносит он глухо, глядя в янтари треснувшие, что на него смотрят понимающе, сочувствующе, — Почему ты мне не сказал? — Я не знаю, — качает Пугод головой и заламывает брови в болезненной гримасе, — Я хотел верить, что я ошибся. Предательство осознавать оказалось гораздо болезненнее. Видеть наигранно спокойных, но сияющих изнутри Жирафа и Нео — удушающе. Они друг на друга не смотрят, но, чёрт возьми, всё так очевидно, что нечем дышать от кома в горле. Когда всё это началось? В ту ночь, после которой Жираф наконец пришёл к ним, успокоившийся со своей осенней хандрой? Или же эта самая хандра от измены и началась? А может ничего у них и не заканчивалось толком? Отчего тогда Жираф с ними встречаться начал, чтобы Нео на нервы действовать? Но ведь его глаза сияли рядом с ними! Неужели даже счастье Жираф смог своим актёрским мастерством подделать? Они не поняли раньше, не увидели, не разобрали — слишком сильно доверяли. Ждали, когда он откроет им свою душу, а вместо этого — оказались у разбитого корыта. Модди хочет напиться до беспамятства. Пугод хочет сбежать на Пепелэнд. Но это будет слишком жестоко по отношению к Модди, потому они остаются попеременно в постелях друг друга, прячась от боли, обманываясь, продолжая с Жирафом встречаться, словно ничего не знают. Словно всё ещё надеются, что он скажет им правду, извинится и постарается загладить вину. Пугод срывается первым. Вдруг больше не может выносить доброжелательную улыбку Нео и останавливается на полуслове, сдуваясь, как воздушный шарик, иглой проткнутый. Замолкает, ловя вопросительный взгляд собеседника, и знает, что не время, не место — они посреди спавна с кучей народа. Но чужое лицемерие слишком сильно сдавливает сердце, заставляя выдержку по швам трещать. — Оно того стоило, Нео? — спрашивает внезапно, так горько, что друг отшатывается, в лице меняясь. И Пугод, нервный смешок испустив, уходит со спавна, оставляя всех в замешательстве. Слухи мгновенно сгущаются над долиной, что неужели Пугод как второй Жираф теперь, и Модди его не осуждает, гладя по голове, пока тот, пачкая белоснежный плащ в пыли недорытых тоннелей, прячется от боли в его объятиях. Там их находит Жираф, и Модди смотрит на него так же, как смотрел на Нео в начале их отношений на троих: холодно, настороженно и с твердой решимостью — ближе не подпускать. Защищать своё. Тот останавливается послушно в десяти шагах; на лице — вина и желание объясниться, но Модди говорит только: — Уходи. Сейчас — уходи. Не давая чужой проскользнувшей боли задеть струны его души. Доверия этой боли больше нет. Теперь единственная боль, его заботящаяся, помимо своей собственной, — пугодовская.