Всё, что нас окружает

Жираф любил звёзды. Сияющие вдали огненные шары притягивали взгляд, завораживая, привлекая, пробуждая в душе что–то невиданное. Когда он сказал об этом друзьям, ещё в далёком детстве, те только посмеялись, называя его ботаником, и после этого Жираф больше никому об увлечении не рассказывали. Он не занудный зубрила — астрономическая теория высасывала из него душу — он романтик. Древние легенды о происхождении светил и созвездий привлекали его гораздо больше нудных парсеков, а навигационные свойства пригодились не раз, когда вместе с новыми уже друзьями блуждали по лесам и полям, изучая неизведанные ещё миры. Тогда, оставшись на страже сна их маленького кемпинга вместе с МоддиЧатом, Жираф впервые за годы заговорил о звёздах вслух, указывая сквозь еловые ветви на небесные искры. — Видишь, Модди, — говорил он тихо–тихо, чтобы никого не разбудить, из–за чего Модди наклонялся к нему близко–близко, стараясь расслышать, — Вон в том созвездии есть звезда, которая практически незаметна в обычную ночь, но во время бурь она сияет ярче, будто показывая себя во всей красе. Почти как ты во время сражений, знаешь. Ты ведь обычно весь из себя безобидный на вид, а дай тебе топор — и ты хоть армию положишь! Модди тогда кашлянул смущённо, отвернувшись, и Жираф, испуганный тем, что переборщил, сболтнул лишнего, слишком заболтался, больше тему не поднимал. Но Модди его никогда этим не подстёбывал, не смеялся с другими над чужим увлечением. За это Модди был достоин уважения, среди прочих своих достижений. Пугод сам сиял, как маленькая звёздочка — только загорающаяся, ещё с Земли не видная, но у которой столько свершений было впереди. С ним Жираф забылся снова, проводя экскурсию допоздна: — Вон там две звезды, Пугод, видишь? — сказал он, поддерживая чужую флиртообразную шутку, — Они как твои глаза во время смеха, что выглядывают из–под шляпы. Эти самые янтарные глаза распахнулись широко–широко, захлопали ресницами в изумлении, обрамляясь румянцем на щеках, и Жираф прикусил язык снова. Вскоре Пугод лицо под шляпой спрятал, но те самые звёздочки в небе всё ещё всплывали в памяти, когда звонкий смех доносился до ушей. На вечеринке майншилдовцев он определённо перебрал, потому выполз наружу, доползя до набережной только оформляющейся. Морской бриз приятно путался в кудрях, выдувая из головы хмельное помутнение, принося умиротворение. Рука захмелевшего Модди опустилась на его плечо, Пугод встал по другую сторону — волновались, пошли проверить. — На звёзды смотришь? — хохотнул МоддиЧат, пьяненько щурясь, и Жираф перевёл взгляд на созвездия, прекращая контролировать язык. Выливал на соклановцев всё: древние легенды, любимые созвездия, свои ассоциации с ними. А наутро, собирая голову по кускам от похмелья, сожалел, что дал волю: теперь друзья будут думать, что он не весёлый и шебутной, а занудный. Но друзья не. Они принесли ему лекарство, вкусный обед и слушали рассказы о любимом деле с огромным удовольствием, предлагая взглянуть на звёзды однажды вместе. И как–то так понемногу Жираф выяснил, что звёздами завоевал их сердца. И зажигал в них такие же огни своими словами. Когда Пугод выдыхался, сомневаясь в себе и собственной компетенции как лидера Пепелэнда, Жираф прижимался своим лбом к его и шептал в самые губы, глаза в глаза глядя: «Все идут за тобой, как за путеводной звёздочкой, и, хотя в мире есть не меньше таких же сияющих, они выбрали следовать именно за тобой». Когда МоддиЧат замыкался и падал духом, Жираф обнимал его со спины, зарываясь носом в отрастающие кудри, и говорил так же тихо, как в те ночи у костра: «Наша пылающая звезда, я уверяю, придёт момент, и ты озаришь своим светом ужас на их лицах, просто дерзай». И в дни, когда сам Жираф зарывался с головой в постель, не желая контактировать с миром, его звёзды оставались с ним, давая надежду на то, что новый день будет лучше. А большего и не нужно.