Всё, что нас окружает

У Модди забавная складка на лбу меж бровей, когда он сосредоточен. Губы поджимает мило, всё внимание посвящая делу. Жираф улыбается, заглядываясь на любимое лицо, обрамлённое влажными после душа кудрями, и тихонечко мычит от приятных ощущений, мурашками покрываясь, ловя отголоски щекотки. — Твои руки как пугодовский язык, знаешь, — хрипит, заставляя Модди потерять концентрацию на секунду, чтобы фыркнуть от смеха. — Ни в жизнь не поверю, что Пугод лизал тебе ноги, — отвечает Модди, щурясь. Усмехается широко и ярко, Жирафу даже кажется на секунду, что щетина в его бороде отливает медным в свете этой улыбки. — Я не это имел в виду, — закатывает глаза Синьор и свободной от чужой хватки стопой легонько пинает мужа в плечо, дрожащее от тихого, сдержанного смеха. Модди в отместку кончиками ногтей скользит по пятнистой пятке часто–часто, вынуждая дёрнуться. — Эй, без щекотки! — Ты же не боишься. — Нет, но всё равно. Смех у Модди нежный в своей сдержанности. Как и его пальцы, сминающие чужие уставшие после изнурительной тренировки стопы. Он давит мягко на напряжённые мышцы, вызывая тихие стоны чуть болезненные, но этим расслабляет их, помогая выдохнуть облегчённо. Неторопливо, сосредоточенно, приятно очень. Со стоп выше переходит постепенно, икры превращая в податливый пластилин, и Жираф в подушках тонет, откинув голову, искренне наслаждаясь наступающим расслаблением. Любимые руки замирают всего на мгновение. Модди хихикает тихонько, оставляет поцелуй на коленке и говорит быстро: — Перевернись. — и Жираф слушается, перекатываясь на живот, не ожидая почувствовать другие, не менее знакомые губы на шее. — С возвращением, — бурчит лениво, поворачиваясь немного неохотно. Пугод, уже переодетый в домашнее, их носами сталкивает нежно, на приветствие отвечает, по голой лопатке проводя ладонью. И к сеансу массажа присоединяется, сминает кожу на плечах, иногда мягко касаясь пигментных пятен губами. Ребром ладони по позвоночнику ведёт, надавливая, пока Модди продолжает мышцы его бедёр разминать настойчиво. Они между собой переглядываются, иногда целуются мимолётно и переговариваются тихонько о прошедшем дне, Жирафа в диалог не втягивая — надеются, видимо, что он, уставший на тренировке и разморённый лаской, уснёт быстро. Их голоса действительно работают, как колыбельная, и он проваливается в дрёму. Глаза открывает только когда рук на теле больше не чувствует — Пугод перебирает его пальцы любовно, заканчивая массаж на ладонях. У него взгляд сосредоточенный, всё внимание отдающий важному делу, пока лицо обманчиво расслабленным выглядит. Милый. Они взглядами сталкиваются — и Пакет расплывается в лёгкой улыбке. — Там Модди забирает доставку, — говорит, медленно и тихо, поддерживая атмосферу релаксации. Жираф мычит вопросительно, подставляя макушку под зарывшиеся во влажные ещё вихры длинные пальцы, что перебирают их будто задумчиво. — Мы заказали роллы. Курочка была бы слишком тяжёлой сейчас, а пиццу мы не захотели, но если вдруг, я могу… — Не, пойдёт, — Жираф поднимается на локтях, на постели садится, разминаясь с довольным стоном, и Пугода в объятия тянет, покрывая щёки поцелуями под аккомпанемент звонкого смеха до тех пор, пока Модди не входит в комнату, зовя их на ужин.

***

Пугод ненавидит разгребать завалы работы. Приходится сидеть по несколько часов за рабочим столом, убивая свои шансы на жизнь со здоровой спиной. Зевает устало, бросая взгляд на часы в углу экрана: полвторого ночи. Чай в кружке закончился. Плечи, шея и поясница отваливаются, голова раскалывается. Последнее — самое ужасное: ему нужно сосредоточиться на оставшихся документах, а музыка в наушниках помогает это сделать, и лишиться её он не хочет. Ужасно, просто ужасно. За звуками «плейлиста, под который удобно думать, что ты котёнок–поварёнок» Пугод не слышит тихий скрип двери — только чувствует тяжёлую ладонь на своём плече и то, как наушники покидают его голову. — Пойдём отдыхать, — шепчет Модди хрипло, носом в его волосы зарываясь. Он сонный, уже уснул наверняка и встал попить водички, поэтому его тут нашёл. — Завтра закончишь, Пакет, идём. Пугод хочет возразить, хочет настоять, что ему нужно поработать ещё, но ощущение уюта, обволакивающее моментально, как и руки Модди обнимают его за плечи. И он сдувается, откидываясь назад поудобнее, прикрывая глаза. Модди фырчит, дёргая его за рукав футболки несколько раз — слабо, но отчётливо. — Не здесь, к Жирафу, в постельку. Беззвучные щелчки мыши не бьют по вискам отголосками мигрени, но всё равно раздражают уставшее сознание. Модди упёрт несмотря на сонливость: стоит в дверях ванной, зевая, пока ждёт, что Пугод умоется и подготовится ко сну. В его мутных карих глазах нежность плещется вперемешку с беспокойством; наверняка они с Жирафом на него также смотрят, когда он себя изводит работой тоже. Жираф встречает их в постели непониманием: проснулся то ли от пустоты, то ли от шума. Моргает смешно, привставая, и руки тянет навстречу. Пугод позволяет себе упасть на подушку рядом с ним и стать живой подушкой — рядом с Жирафом спать опасно, загребёт в объятия и не подавится. Модди его поддерживает, закидывая руку на пугодовскую талию. Чтоб не сбежал обратно работать. А Пугод и не хочет обратно работать, Пугод засыпает, обретая душевное спокойствие. Он может закончить с работой завтра, как только наберётся сил.

***

Модди дышит шумно; так же, как урчит его желудок. Есть хочет, но не может, потому что крупно встрял со своими брекетами: сложная конструкция, соединяющая его верхние «семёрки» проволокой вдоль нёба неприятно трётся о язык, а резинки на коронках вряд ли позволят раскусить хотя бы котлету. Да и немного боязно: не слетит ли вся эта мудрёная штуковина? Зубы понемногу начинают ныть, осознавая проволочное заточение. Отвратительно. Грустно. Оплаченная сумма за приём тоже заставляет взгрустнуть, но чуть меньше, чем невозможность поесть. Дома пахнет вкусно: Пугод с Жирафом в самом разгаре готовки, шебуршат в кухне, гремя посудой. Мужья подпевают музыке из колонки, хихикают между собой громко, и это душу греет, заставляя расплыться в улыбке. На плите картошка булькает, пока Жираф Пугода утягивает в какой–то незамысловатый танец, кружа с ним по кухне — завораживает. — Модди! — и голоса их, звонкие, задыхающиеся от смеха, такие родные и тёплые. Они о Модди не забывают ни разу: тоже втягивают в танец, кружа по кухне, и едва не пропускают момент, когда вода из картошки выкипать начинает. И самое милое, что Модди заставляет в лужу растечься, это подбор блюд к ужину. — Так, смотри, — перечисляет Жираф, ставя перед ним тарелку, — Толчёнка с подливкой и запечённая форелька. — Мы с помидоров сняли кожицу, чтобы она у тебя в брекетах не застряла, — добавляет Пугод, заваривая чай — судя по запаху, что–то фруктовое. Модди оглядывает картофельное пюре без комочков, запечённое в духовке розовое филе форели с кусочком помидор и чувствует разливающуюся в груди благодарность. Его мужья позаботились о его комфорте во время ужина, зная, что после процедуры он определённо снова испытает дискомфорт от еды, поэтому приготовили что–то мягкое. Мягкое, как его ляжки, каждую из которых Жираф с Пугодом облюбовали после ужина, слушая недовольное бурчание о нарастающей боли и о каждом красном светофоре, что Модди по дороге домой поймал. Но живот больше не урчит, полный еды, как и их сердца полны любви друг к другу.