Всё, что нас окружает

Темно и тихо. МоддиЧат знал, что рано или поздно к этому придёт. Темно и тихо. Это было ожидаемо — зрение давным-давно начало ухудшаться, и без очков Модди стал слепым совухом. Однако же, это всё равно пугало: с каждым днём видеть всё более размытую картинку, а партнёров своих вычислять наощупь. Жираф хихикал хрипло, подставляя рога, и поглаживал его пальцы, а Пугод накрывал его ладонь на своей повязке и шептал тихо в самую макушку слова успокаивающие. Темно и тихо. Над ним частенько подшучивали, когда он на первых порах занимался самообманом и отказывался от очков. Его пугали, вышагивая по пятам или поджидая за углами, путали и обманывали, после искренне извиняясь — каким бы говнюком Модди по жизни не был, но уважением пользовался. Иногда, конечно, переходили границы, доводя дело до криков, не без этого. Однако все быстро поняли серьёзность проблемы, когда Модди не заметил ловушку прямо перед своим носом и серьёзно пострадал. Тогда заставили смотреть на мир сквозь толстые линзы. Но однажды и они перестали спасать. Темно и тихо. — Модди? — Пугода его отчаянная хватка на повязке удивляет — очки ведь на переносице. Но Модди дрожью колотит, глаза в панике бегают, а по губе стекает маленькая капля крови — слишком сильно прикусил. — Модди! — Жираф его руки с рогов перехватывает, сжимая крепко, испуганно его лицо изучая. А Модди больше даже в очках не видит ничего, кроме размытых пятен. И если раньше он любил прятаться в тишине и спокойствии, то с приближением слепоты всё чаще стал появляться в ярких и светлых местах, стараясь разглядеть как можно больше. Чтобы почувствовать себя хоть немного видящим. Мужья относятся к его недугу с такой искренней заботой, что у Модди в груди щемит. Они не говорят вслух, не заостряют внимание, не обращаются с ним, как с чёртовым инвалидом, но подгоняют их базы под нужды незрячих людей, ненавязчиво подхватывают под руки, на первый взгляд топя в романтичной слащавости, но вместе с тем корректируя направление его движения незаметно. И на свидания в цветные и яркие места водя. Модди осознаёт свою одиночную беспомощность, когда идёт один. И оказывается в опасной зоне, которую даже разглядеть не в силах. Тяжёлый кирпич падает откуда-то с потолка, ударяя его по затылку. Пробуждение таковым не ощущается совсем. Боль пульсирует в висках, в затылке, немного в теле от падения на твёрдую поверхность, однако сейчас под ним определённо его постель — знакомая ткань пододеяльника щекочет подушечки пальцев. По комнате сквозит — кто-то не закрыл дверь до конца, отчего поднялся сквозняк; скорее всего от всеобщей суматохи над его состоянием. На лбу под мокрой тряпкой его кожи касаются чуть шершавые пальцы — жирафьи, скорее всего. Значит, он не один, но отчего же так тихо? Может, Жираф просто тих, чтобы дать ему отдохнуть? Но дыхание ведь должно быть слышно?.. И своё и его… Разве не так? Глаза разлепляются с огромным трудом — веки тяжёлые. Но перед взором нет привычных «пушистых» мутных пятен. Только странное неописуемое ничего, что даже тьмой не назвать. Возможно, что это побочка от удара временная. Ведь так? Ведь так?! Пальцы Жирафа со лба пропадают резко, кто-то хватает его за плечо, кровать проминается, сквозняк усиливается. Но вокруг так темно и тихо. Модди осознаёт это совершенно чётко и оглушающе. Язык едва вертится, выдавая — он надеется, он так надеется — близкое по значению сочетание звуков. Сердце колотится, но стук не оглушает, лишь пульсирует в висках и давит в груди. Чужие пальцы плечо сжимают до отчаянного болезненно, воздух щекочет щёку, но ни звука, ни пятна света. Ни-че-го. Его положение в пространстве меняется быстро и чуть болезненно от незаживших ушибов, но так необходимо, потому что на чужом предплечье — знакомая до последнего стежка повязка, торс содрогается от глубокого тяжёлого дыхания — или крика. Ветер дрожащим потоком опаляет ухо. Пугод напуган. Модди тоже. Слёзы собираются на глазах сами, а горло скоро начинает болеть от дрожащего раздражения. Отчаянный вой рвётся наружу, пока его спутанные колтуны мягко гладят широкой ладонью в перчатке. Жираф обнимает его со спины, утыкаясь рожками в затылок, и этот ориентир пробивает на слёзы ещё сильнее. Он был готов смириться со слепотой, он почти её принял. Модди привыкал к мысли, что дальше его направлением станет звук, но осталось только чёртово осязание. Он больше не увидит мир, ну и к чёрту, он смог бы сделать хоть что-то и без зрения. Но он больше ничего не услышит, и это делает его буквальным инвалидом. Он больше не увидит своих мужей. Он больше не услышит родных голосов. Пугод перестаёт носить перчатки рядом с ним. Жираф касается так часто, как только может. Поначалу страшно и ломающе. Неловко ходить под руку, полагаясь только на спутников. Неловко вздрагивать от внезапных прикосновений. Ловить панички спросонья утомляет. Быть слепым и глухим страшно. Но МоддиЧат понемногу свыкается. Проложенные Нео дороги между базами довольно удобные оказываются, что Модди совсем скоро умудряется в одиночку выходить на прогулки, а указатели с выбитыми буквами читаются кончиками пальцев, направляя в нужные стороны. Все по разному хлопают его по плечу в качестве приветствия: например, руки Обси, Альцеста, Неркина и Секби самые тяжёлые, Барси более фриволен, Клэш будто чуть снизу касается. Жираф налетает объятиями спереди, стискивая крепко, Пугод мягко обхватывает сзади, укладывая голову на кудрявую макушку. Модди по привычке старается говорить, не хочет забывать это ощущение дрожащих голосовых связок, но уверен, что его скомканное «Привет, Пакет», например, звучит совершенно не так. Движение чужих грудных клеток сигнализирует об ответах вслух яркой душевной болью — они всё ещё надеются, что ничего не изменилось. Может быть однажды они смогут найти средства хотя бы от глухоты, может быть. Но пока в этой тихой темноте он может протянуть руку и встретить успокаивающее касание в ответ, Модди готов мириться. Пока его руку перемещают на бархатные рожки или на перештопанную повязку, чтобы он смог ухватиться и выдохнуть, Модди готов держаться. Потому что надёжные руки помогают ему не утонуть в отчаянии.