Всё, что нас окружает

Я зависим от него. Это невероятно тяжело объяснить так, чтобы не выглядеть извращенцем — идиотом, от которого стоит держаться подальше. В голове человека роится ворох мыслей, которые нельзя говорить вслух — это нормально. До тех пор, пока они фильтруются и остаются мыслями, не приносящими вреда, — это нормально. Значит, я могу быть зависимым от него в своих мыслях — и это будет нормально. Он невероятный, это правда. И даже не всегда понятно, плохо или хорошо невероятный. Он бесит меня своей язвительностью и восхищает красноречием. Его действия одновременно поразительны и раздражающие. Я хожу по грани любви и ненависти, просто разговаривая с ним. Просто глядя на него. Просто… Просто. Нет, не просто. Сложно. Я имею наглость слушать его и восторгаться не только его словами, но и тембром его голоса — низким, чуть хрипловатым, играющим милейшими оттенками речевых дефектов. Я имею возможность смотреть на него и видеть не только устрашающую внушительность вкупе со шрамом на глазу, но и ослепительную красоту — ехидный прищур блестящих на солнце коньячных радужек, вьющиеся кольца каштановых кудрей, едва заметный изгиб улыбки и широкие плечи. Я имею дерзость говорить с ним и своими речами не только вдохновлять и интересовать его в ответ (что мне безмерно льстит), но и смущать его. Я зависим от этого — я зависим от его недовольного лица, окрашенного алыми пятнами. От пылающих кончиков ушей, едва ли заметных под непослушными волосами. От нахмуренных дрожащих бровей. От отведённого в сторону взгляда, который выдаёт так много, что хочется захлебнуться. От поджатых искусанных губ. Он так отчаянно пытается скрыть своё смущение за этим недовольством, но оно читается, читается так отчётливо, что мне становится нечем дышать. Я хочу его такого себе — без остатка. Чтобы это смущение было только для меня, что его причиной был только я. Хочу взять в руки его горячее лицо и заставить смотреть на меня — чтобы зрачки испуганно бегали по моему лицу, пытаясь этого не делать. Чтобы губы поджались сильнее. Чтобы брови выгнулись. Чтобы недовольство перешло в жалобную невысказанную просьбу: отпустить, дать спрятаться, не усугублять. Но я хочу усугублять. Я смею мечтать о том, чтобы это смущение было не только от внезапных комплиментов — от прикосновений. Вначале невинных, но после — смелых и дерзких. В моих жадных желаниях он задыхается от моих касаний, действий, слов — и выглядит так греховно, что я не имею никаких сил держать себя в руках, оскверняя этот образ в темноте своей комнаты по ночам. Я просто… Не просто это. Сложно. Дерзко. Невозможно. Но почему он смотрит на меня в ответ так, словно… Словно хочет, чтобы я получил всё это?