Всё, что нас окружает

— И что ты в этом Рунике нашёл? Модди отрывается от сметы строительных ресурсов и на Пугода пялится пустым взглядом. Моргает несколько раз, тупо уставившись на смятый ворот чужого пиджака, потому что в голове ещё расчёты нужного количества базальта отголосками. И поднимает взгляд на шляпу, где потенциально находятся чужие глаза. — Что? — переспрашивает Модди, не понимая. Пугод поджимает губы с ноткой раздражения и любезно повторяет вопрос, пропитанный ядовитым любопытством: — Что такого ты нашёл в Рунике? Понятнее не становится. Но Пакет даже не притопывает ногой, вообще не двигается — застыл, скрестив руки на груди, и ждёт ответ. Слишком серьёзен. Модди не может определиться, обеспокоен ли он таким его поведением или раздражён. Наверное, больше всё-таки раздражён. «Что ты в нём нашёл?» — как будто мать спрашивает о его жизненных решениях, ставя их под сомнение. Он слишком часто слышит критику в адрес своих действий, но настолько серьёзная конфронтация с Пугодом последний раз была дай бог из-за пропущенных смен на стройке Пирамиды — тот же спор за сухие кусты больше воспринимался обоими как большой фарс и шутка. Но никогда он прежде не приходил так, на пустом месте задавая пространные, неясные вопросы. — Косоглазие и талант, — бросает Модди свое экспертное врачебное заключение и честное мнение о новичке. Спорить по поводу причин принятия на МайнШилд новичков он устал ещё на первом витке, поэтому отворачивается от гостя, возвращая внимание сметам, всем видом показывая, что тема ему неприятна. — Что ещё ты хочешь от меня услышать? На это Пугод отвечать отказывается: только разозлённо рычит и вылетает из комплекса. Его сердитые шаги отскакивают от недостроенных ещё стен эхом, обидой оседая на плечах Модди. Обидой, которая укрепляется с прибытием Леоши. — Леоша там «темки» свои мутит, Пугод ему с одной помог. — рассказывает ему Жираф за пивом о пироговой авантюре и кактусовом НейроСуде, и Модди напрягается — с Пакетом он до сих пор не помирился, и его внезапная близость с новичком отчего-то вызывает настороженность. Которая только укрепляется, когда он лично замечает непринуждённую болтовню новоиспечённых деловых партнёров. Возможно, заточение Леоши в дурке имеет личный интерес. — Выпусти Леошу, — не просит — требует Пугод без приветствий и прелюдий — всё ещё злой. Модди холодеет тоже, такой наглостью застигнутый врасплох: — С чего бы? — С того, что нет ни единой причины его там держать. — руки снова скрещены на груди, губы сжаты в плотную линию. Раздражает. Бесит. — У меня есть причины. — Назови хоть одну. — голос Пакета пропитан скепсисом. Модди мог бы ему начать расписывать, что он сам в дурку пришёл, значит должен был быть готов, но чужой тон и поведение разочаровывают и злят, так что он зеркалит чужую позу и упрямо смотрит в чужие «глаза». — Это не твоё дело, Пугод. Я не обязан ничего тебе объяснять. — О, то есть Руника ты встретил тепло, а Леошу готов запереть под замок по надуманной причине? — терпения у собеседника не остётся — он всплёскивает руками, раздражением изливаясь, и, да Боже, отчего он так зациклен на Рунике? — Кто бы говорил. — фыркает он, припоминая чужую предвзятость. Пугод улавливает отсылку, но напор не сбавляет, отчего-то даже распаляется сильнее — Модди видит, как от злости краснеет кожа на чужой шее. — Это другое! — выпаливает он. «Другое», ха! Да где это вообще видано, чтобы Пугод так за кого-то, кроме своих людей заступался! Модди не может не чувствовать обиду, колющую где-то в груди. — И что в Леоше такого другого? Он не уверен, что хочет знать ответ. Но Пугод выпрямляется горделиво, «смотрит» решительно, уверенно, и открывает свой рот: — Харизма и талант. Леоша остаётся в дурке. Он выбирается оттуда сам, сговорившись с урупчанами, но Пугод всё ещё для него герой и помощь. Модди это бесит. Модди смотрит с другого конца спавна на их милый диалог, на руку Пугода на плече Леоши, на губы Пугода, шепчущие что-то Леоше на ухо, и сходит с ума — несанкционированно, стремительно, ощутимо. — А ты чего, Пугода к Леоше ревнуешь что ли? — спрашивает тот самый Серёжа Руник в войсе в ответ на моддичатовский бубнёж. Жираф ему в унисон хихикает гаденько: — Он Пугода к любому сухому кусту может приревновать! И Модди понимает, что губы он кусает не от обиды. От ревности. Эти руки должны быть на его плечах, в его ладонях, в его волосах, на его теле. Эти губы должны обжигать его уши, его шею, его кожу, его губы. Это неправильно. То, что его внимание на Леоше настолько пристально — неправильно. — Я тебя ревную, — выпаливает уставший от бесконечной беготни и нервотрёпки Модди, едва выйдя из адского пекла в пугодовский склад. Пугод, визита не ожидавший, выныривает из сундука, удивлённый. — Меня? — переспрашивает он, и в этом вопросе Модди слышит так много: интерес, польщённость, растерянность, негодование, злость и обиду. И понимает, наконец-то понимает, с одного слова с множеством интонаций за раз. — И ты меня тоже. Пугод вздрагивает, когда Модди прижимает его к стене собственного склада и целует жадно. — Смотри на меня, дурак, — бурчит, оторвавшись всего на мгновение, и тут же целует снова. Пугод, к радости Модди, не отталкивает его, тянет за ворот халата ближе. Его спина под рукой Модди расслабляется, будто невидимый груз отвалился, и МоддиЧат понимает — у него в груди сердце отплясывает чечётку, но в то же время в голове так легко и пусто, что хочется смеяться. Шляпа Пугода падает на пол — впервые за долгие, тягучие недели, — и янтарные глаза правда смотрят на него. На МоддиЧата. — Найди это во мне снова. — просит Модди, и выходит как-то до обидного жалобно. — Что-то «другое», из-за чего ты останешься со мной. Не понимает. В этих прекрасных глазах напротив — непонимание. И та же самая обида, которую Модди чувствовал последнее время. Та же самая ревность. — Я уже нашёл в тебе всё, что мне было нужно, уже давно, Модди. — говорит, вплетая пальцы — без перчаток — в кудри, и в мир Модди возвращается спокойствие и уверенность. Стабильность, которой он был лишён. Его гавань. Его сумасбродство. Его ян. Его Пугод. — Это ты всё бегаешь в поисках. МоддиЧат улыбается, прижимаясь к его лбу. — Ты, ревнивый придурок, — выдыхает он. — Я искал ресурсы на строительство, а не партнёра для измены. Пугод ворчит что-то неразборчивое на космической скорости себе под нос, но в его глазах успокаивается в штиль бушующее море ярости, поддаваясь накрывающему спокойствию. Поддаваясь своей Луне. Своему инь. Своему Модди. И это спокойствие нарушается новым поцелуем — теперь волны колышутся от трепета. От чувств, которые разделяют на двоих. Это невысказанное «люблю» существует только для них и ни для кого больше.