Превращение

      Умирать очень страшно. Такое ощущение, будто внутри тебя кишки выворачиваются по кругу и рвутся с характерным бульканьем, напоминающим то ли урчание, то ли чей-то стон. Голова тяжелеет, становится настоящей сто килограммовой гирей для и без того хрупкой шеи.       Мне больно. Горло распирается и разрывается, с трудом сдерживая рвоту. Я плачу и задыхаюсь, задыхаюсь и плачу, смотря на взбудораженный силуэт своей тёти. Она не понимает, что со мной. Либо просто настолько шокирована, что не хочет ничего понимать.       Вместо последних слов: «Вызови скорую», из меня вырывается лишь предсмертный, жалкий хрип. И уже после этого больше для меня ничего не важно. Омут воспоминаний о моей жизни затянул меня, не давая и шанса выбраться или вообще опомнится.       Аня. Я — Анна Андреевна Харитонова. Вообще не созвучно, знаю. Моим родителям было плевать как-то, они отказались от меня сразу после родов, купив мне билет в один конец в дом малютки. И видимо напоследок решили меня назвать в честь вещи, которая считается недосягаемой для детдомовцев вроде меня — Анна значит «Благоволение». Иронично и смешно, не придерешься. Родители у меня явно были с юмором или отсутствием фантазии.       Долго я в контрационном лагере для нелюбимых детей, чьи родители, видимо, считают ребенка ручным зверьком, не осталась. Фортуна впервые улыбнулась мне самой лучезарной улыбкой. Яркой и удивительно обманчивой, пускающей свои ядовитые корни надежды мне в сердце. В возрасте девяти лет меня забрала тётушка Белла Эдуардовна Гулуа и её муж, Адам Раильевич. И тогда же из захолустья где-то под Назранью я оправилась в Санкт-Петербург.       Как оказалось, фортуна вовсе не улыбалась тогда. Она нагло и отвратительно мне усмехалась прямо в лицо. Тётя была редкосным извергом, ровно как и её муж-каблук. Пара не могла иметь детей в силу их общей проблемы — низкой фертильности, равная почти нулю. Им даже ЭКО не помогло. Тогда совершенно случайно тётя Белла вспомнила о своей сестре, Амине, которая к тому времени благополучно ушла в туман. И о её брошенной дочке, рожденной от русского.       Эти люди меня совсем не любили. Должно быть, они были хуже тех, кто считал ребенка ручным зверьком. Лишь к тринадцати, когда во мне зашалили гормоны, я вдруг осознала, что пара Гулуа удочерила меня не из жалости и желания спасти наследство моей матери, а чисто ради галочки. Удивительно, как это не дошло до меня раньше. Они считали позором отсутствие возможности зачать, это было настоящим табу, делающим человека пустым и неполноценным. Заимев меня в дочери, они закрыли свой болезненный гештальт перед обществом. И тогда, казалось бы, они должны были бы меня просто игнорировать, как это делали воспитатели до них со мной. Возможно, будь они как те люди в приюте, моя жизнь была бы куда приятней и возможно даже счастливее.       Ровно в день моего удочерения моя жизнь поделилась на до и после. До нельзя было назвать сахаром. В приюте у меня был друг Юра, и с ним я рассталась, до конца своих дней не зная о его судьбе. Не то чтобы мне было так уж жаль, наверное, к пубертату он раз сто меня и забыл. И возможно, в приюте ко мне просто относились равнодушно, но вот после него жизнь стала для меня моим личным адом.       Банальные оскорбления и принижение моих умственных способностей — верхушка айсберга. Да какая верхушка? Это небо. Сколько бы я ни жаловалась, сколько бы ни рыдала, все без исключений говорили мне, что они просто очень строгие родители. Что это очень даже хорошо, с моими-то идеальными оценками и экзаменами, сданными на все баллы. Либо же они яро доказывали, что дело во мне. Я выношу ссору на публику, и публика смотрит на это, как всегда, равнодушно.       Казалось, будто мои «родители» контролировали меня везде. Они запрещали мне общаться с одними и разрешали с другими, говорили, как мне одеваться и краситься, дарили на день рождения не то что я хочу, а что мне, по их мнению, необходимо. Ведь действительно, девочке ведь не нужны конфеты или сладости, она же растолстеет. Лучше подарим ей скрипку. Фортепиано и свирель она же уже освоила. А лучше вообще ничего не подарим, видела ситуацию в стране? Деньги беречь надо!       И тогда, к окончанию школы, меня это доконало. Многие в состоянии терпеть своих истеричных родных матерей десятилетиями, но я не была в состоянии вынести даже свою тётю! Я больше не могла терпеть ни издевательства со стороны одноклассников, ни упрёков и рукоприкладства Бэллы. Как-то доказывать свои права было бесполезно, обращаться в опеку — тоже. Я пробовала. Да и даже если меня у них заберут, куда я пойду? Снова в приют, увы.       Сколько бы я ни пыталась сломать эту систему, в которой я была, у меня всё выходило с точность да наоборот. В лучшем случае меня бы за непослушание ставили на горох или сажали на диету из воды и хлеба (в семнадцать-то лет!), а в худшем — избивали, не брезговали даже пальцы ломать.       Безусловно, строгость «родителей» выработала во мне определенную хитрость. Тайком от них я курила, гуляла по ночам, флиртовала с парнями и даже лишилась девственности. Они не знали о моих ночных рандеву, хотя раз пять или даже больше я была на самом волоске от того, чтобы получить парочку синяков и ушибов.       И тем не менее, повторюсь, я больше не могла этого терпеть. И затем последним гвоздем в крышку моего гроба стало то, что муж тёти, вышеупомянутый Адам Раильевич, лишился работы. Более того, он сел за взяточничество и крупные коррупционные махинации. И поначалу эта новость воспринималась мной как последний лучик надежды среди этой непроглядной кучи дерьма. Я думала: "Первый мой мучитель получил по заслугам. Наверное, скоро накажут и саму Беллу".       Но я ошиблась. И мой просчёт был связан с тётей. Она не выдержала судебных страстей и вечных обысков. Из-за дела она лишилась большинства своих друзей, после — практически всех. И именно тогда её новым товарищем стал алкоголь. Сначала она пила раз в месяц, затем каждую неделю, а потом ушла в полноценный первый запой. Всего я застала три таких, длиной в два месяца, и ни один из них я не переживала без пинков, волочения за волосы и ударов удлинителем. Далее — темнота.       Моё последние воспоминание было связано со смертью. Не её речью тогда, где через слово шло оскорбление в мой адрес. Шлюха, содержанка, нахлебница, которая совсем скоро залетит от какого-нибудь наркомана. Это всё конечно очень круто, но в тот вечер я готовилась к экзамену. ЕГЭ по обществознанию было у меня на носу.       Я ненавидела свою специальность — государственное и муниципальное управление, которое выбрала Гулуа. Я хотела пойти в мед, на реаниматолога, но убедить Беллу в том, что такие специалисты зарабатывают очень хорошо и оплачивать моё обучение не потребуется, не получилось.       Когда она в очередной раз начала колотить мою забаррикадированную дверь, я не смогла сдержать истерики. Меня просто в очередной раз за полгода осенила мысль, что я не хочу так больше жить. Я не могу и не желаю жить по указке других людей. Что я устала, а мои силы иссякли. Что-то мне подсказывало, что даже после совершеннолетия я могла быть зависима от Беллы, и это вводило меня в апатию. Страшную...       Потом наступило воскресение. Завтра был первый экзамен, не по обществознанию. По профильной математике. Накануне вечером я не пробегалась по конспектам и не созванивалась с репетитором. Стоило мне посмотреть на рабочий стол, как глаза чуть ли не размывались, и я не могла концентрироваться. Хотя, если посмотреть с другой стороны, я как будто не хотела. Тайком от тёти я отменила в тот вечер все занятия, с решительной и веселой улыбкой заверив всех учителей, что я готова и совсем не волнуюсь.       А я и правда не волновалась. Мне было всё равно на свою готовность, результаты, на собственное поступление. Я вообще словно ничего не чувствовала. Всё самое хорошее во мне покинуло меня. Я и сама не понимала зачем тогда им всем наврала, что готова. Голова и сердце были пусты.              Хотя, возможно, я им не врала. Я готова, однако к совсем другому.       Это был очень душный день. Мне захотелось проветрить комнату, я встала с кровати, где второй час пилила взглядом стену, и обомлела, когда открывала окно. Какой прекрасный закат. Алый, как кровь. Солнечный диск почти наполовину скрылся за горизонтом, последние лучи, исходящие из него, испепеляли негустые кучерявые облака, и те отбрасывали бордовые тени, гонимые южным ветром на север.        Дальше дороги не было. Дальше не было смысла существовать. Когда тётя отошла на балкон покурить, я тихо открыла дверь и дошла до кухни, не издав и звука. Там я достала из ящика с лекарствами ******, от которого тётя отключалась минимум на сутки, а затем пошла к себе. Медленно и методично мои руки освобождали снотворное от блистера. Я насчитала тридцать три таблетки.       Горло уже начало драть оттого, как много снотворного я выпила за раз. Казалось, они вообще с трудом пролезли в мою глотку и чуть было не застряли в пищеводе. Я поморщилась, когда почувствовала как одна за другой круглые твёрдые пилюли попадают мне в желудок. С каждым таким проталкиванием я всё чётче осознавала, что мои дни сочтены.       Записки нет. Наверное, я одна из тех самоубийц, кто думает о таком в самую последнюю очередь. Впрочем что писать такой как я? Будто у меня есть душеприказчик, который будет исполнять моё последнее желание.        Хотя я и ненавидела тётю, отчего-то в тот момент, когда я ждала действия лекарства, моя густая ненависть разбавилась каким-то предсмертным снисхождением. Я была почти в шаге от того, чтобы простить её. Возможно, она будет ещё больше обескуражена, когда найдёт меня и без записки. Да и так почти все самоубийцы делают. Хоть в чем-то нужно соответствовать.       Я села за стол и взяла чёрную гелевую ручку, встав в небольшой ступор. Поначалу лезли только оскорбления. Наконец спустя где-то двадцать пять минут я начала писать самым красивым почерком, какой могла вывести на бумаге:       «Я не люблю тебя. Ты мне точно не родной человек, но я готова простить тебя. Не знаю правда, на что тебе моё прощени…»       После этого меня начало клониться в сон и затошнило. Голова шла кругом. Как же это…быстро.       Так я и рухнула на стол без сил. Спустя ещё пару минут меня вырвало на пол. Туда же я и упала. Но решив, что умирать в собственной рвоте отвратительно, я с трудом встала и, нащупав кружку с остатками воды, облила обляпанные руки. И тогда же меня вырвало ещё раз. Живот воротило, в глазах появились искры и чёрные проплешины от боли. Несмело я коснулась кожи ниже живота и, чуть надавив, едва ли не закричала во всё горло. Это меня режут бесы. Без анестезии, без обезболивающего. Ещё через время начались судороги, я застонала.       Сознание помутилось. Я не помнила, когда рухнула на кровать без сознания, сложившись в позе эмбриона. Я была белее простыней, постеленных на кровати, белее подушек, что тут же стали влажными от моего пота и слёз. Наверное, сейчас я была очень похожа на змею: извивалась, слабо цепляясь за одеяло и наволочки и в бреду крутя головой из стороны в стороны.       Наконец-то. Настоящее небытие.       Проснулась я уже от отвратительного чувства. Хотелось вздохнуть, но вместо вдоха получался лишь хрип, я схватилась в панике за шею с невыносимым желанием вспороть её. Я задыхалась, но видела всё до самого последнего мига, сознание не притупилось ни на грамм. Я чувствовала, как сама жизнь уходит из моего тела, и как оно холодеет, начиная с ног и рук…              И затем ничего. Пусто. Мои воспоминания обрываются, как нить, обрезанная Мойрами, становясь лишь эфемерным и очень жутким наваждением. На миг я даже забываю себя. Я нигде.       Передо мной вход. Врата, построенные на костях. Некая сила ведёт меня туда, но я не хочу. Я чувствую убийственный жар и вместе с тем леденящий душу холод, когда приближаюсь к надписи, состоящей из маленьких человеческих пальцев: «Desine sperare qui hic intras»       Я слышу голоса. Они смеются и плачут надо мной, и их эхо раздаётся у меня в ушах как страшная симфония, состоящая из одной фальши и скрипа. И когда я подхожу ко вратам вплотную, до моих ушей доносится пронзительное, звучащее как приговор:       — Убийца.       Врата передо мной открываются. Я вижу самый страшный на свете пейзаж и кричу, закрывая лицо руками. Я не слышу своего крика. Ветер оттуда тянет меня туда, к лесу, где ожившие деревья терзают людей. В момент, когда ветка одного из таких деревьев дотягивается до моей груди и царапает, что-то меня вдруг отталкивает от них, и я лечу назад. Всё дальше и дальше. Оттуда я слышу настолько отчаянные вопли, что уши вянут.

***

      Следующие несколько секунд я хотела вновь закричать, однако вместо этого из моего горла вырывались лишь тихие хрипы. Я подумала, что опять задыхаюсь, а оттого вскочила. Вокруг темно, комнату освещает лишь тусклый свет из окна. Луна глядела на меня равнодушно, будто меня и не было. Изредка её закрывали полупрозрачные мягкие тучи, скользящие по ночному небу.       Я встала, разочарованно покрутилась, поняв, что не умерла. Что мои лёгкие дышат и я всё ещё существую. Так захотелось разрыдаться. Или повесится. Нет, вешаться не надо, я теперь знаю, как же больно умирать от удушения.        От мрачных мыслей меня отвлекла странная деталь. Я почувствовала…лёгкость, такую странную, незнакомую. А ещё…у меня нет груди?!       Я тут же, стараясь вести себя тихо, пытаюсь найти выключатель. Не выходит, ни около двери, ни у странно высокой металической кровати я ничего не нахожу, будто его и нет. В итоге, когда мои адски болящие глаза привыкают к темноте, я замечаю на туалетном столике (которого никогда у меня не было!) зеркало. Беру его и подхожу к окну. Свет едва ли мог осветить мне вид на грудь, но с трудом мне всё же удалось разглядеть и нащупать. Да, я доска, да и к тому же одета в…ночнушку? Ладно, допустим.       И вдруг, когда я скользь пробегаюсь по собственному отражению, меня накрывает. Я роняю зеркало, но затем тут же ловлю практически у… паркета. Звоночек, у Гулуа дома белый ламинат.       — Что за херня… — шепчу я и тут же закрываю рот рукой. Это английский! Чистый, с шотландским акцентом…       Я вновь поднимаю зеркало, а там совершенно чужой мне человек. Руки дрожат, пальцы едва слушаются меня. У меня детское румяное лицо, немного округлое, но тем не менее с заметным подбородком и выраженной острой челюстью, большие орехово-медовые глаза, аккуратный прямой нос, выразительные изогнутые брови. Лицо этой девчонки было изуродовано шрамом от низа лба до самой скулы, рассекающим бровь. Сама она маленького роста, едва достает до высокой тумбы, значит где-то приблизительно метр сорок.       — Нет…нет-нет-нет!       Сзади я слышу шорох. И оборачиваясь, вижу Гулуа, морщинистую, сутулую, со злыми чёрными глазами и с огромной разинутой пастью, которая, быть может, могла бы проглотить мою голову целиком. Она похожа на Сатурна, пожирающего своего сына. Сзади неё настежь были открыты дверцы платяного шакафа. Она кралась ко мне, держа наготове когтистые сморщенные руки, и причём ведь почти дошла, между нами было всего пару шагов. На удивление, на этот раз мне удалось закричать.       Я бросаю зеркало и выбегаю из комнаты. Вокруг темно, хоть глаза выкалывай. Но мне всё равно, я бегу куда угодно лишь бы подальше от той комнаты.       В один момент я понимаю, что оно не бежит. Я оборачиваюсь. В свете луны вижу ещё один силуэт. То был высокий мужчина с длинными пальцами и изнеможенным бледным лицом, что выражало…обеспокоенность. Блять, что я опять сделала не так? И что он здесь делает?!       — Шайни, что случилось? Почему ты не в кровати?       «Шайни?! Какая я Шайни!» — думала я. Мой страх мгновенно превратился в злость, но, вовремя совладав, я говорю дрожащим тихим голосом:       — В-в моей комнате кто-то есть!       — Кто? — удивляется мужчина.       — Я…я не знаю! Я не знаю! Старая женщина, такая жуткая! — едва контролируя себя отвечаю я. Мне до сих пор трудно смириться с тем, что я на автомате говорю на английском, а не русском, причём как полноценный носитель.       — Ну пойдём, я посмотрю. — сказал он и я мгновенно заверещала:       — Нет! Не надо, нет, я не хочу туда! Пожалуйста!— из моих глаз сразу же полились градом слёзы. Хотя казалось бы, я сильная девушка, терпящая больше десяти лет свою полоумную тётушку, но это…это меня отчего-то зацепило за живое. Наверное, я думала, что уже всё, никогда не увижу свою мучительницу номер один, а тут такой твист.       — Сондра, страху нужно смотреть в глаза. — строго произнёс он и взял меня за руку. — Люмос.       Мгновенно темный коридор озарился неведомым мне светом. Я даже зажмурилась, а затем выпучила глаза на…палочку, что держал перед собой мужчина. Какого ***?!       Под белым светом мы быстро дошли до той комнаты, где я проснулась. Мужчина осторожно открыл дверь, сначала внимательно оглядывая комнату и уж потом заходя. Я шла сзади него, вцепившись в белую кружевную ночнушку. В какой-то момент мои глаза неотрывно смотрели на маленькие голые ноги, и мне с трудом приходило осознание, что они мои…       — Сондра, ну и где она? Здесь никого нет. — заметил мужчина. Он стоял ко мне спиной, но я чувствовала, как он усмехается.       «Хватит меня уже называть так! Я Аня, А-ня!» — злилась я, отвечая чуть ли не на грани истерики:       — Она была здесь! Выходила из шкафа, кралась ко мне!       — А-а-а. — протянул он с жуткой улыбкой. Наверное он думает, это выглядит мило. — Ну уж теперь всё понятно. Давненько к нам боггарт не наведывался…       Мужчина неведомой мне силой зажёг свет в комнате, постучал по шкафу, затем отошёл на два шага и выставил перед собой палочку. Шкаф в ответ задрожал, задребезжал как живой, а затем оттуда вывалился…волк. Какой-то человекоподобный волк, похожий скорее на ликантропа. Огромный, с красными бешеными глазами и когтями острее бритвы. Он зарычал с пеной у рта на мужчину, приготовился к прыжку, согнув лапы, и…       — Ридикулус!       Тут же облысел, приобрел полоски как у зебры, сам уменьшился до размера шпица, в из пасти его на моих же глазах выпали все клыки, сделав его беззубым, похожим на старика, который забыл вставить вставную челюсть. А улыбка-то у него какая…кхм, обворожительная, господи.       Над собой я услышала громкий и очень заразительный звонкий смех. Мужчина чуть ли не уписался со смеху, но а я напряженно молчала, недоумевающе глядя на то на него, то на шпица-волка-зебру. Даже столь комичная ситуация не вызывала у меня радости. Лишь раздражающее бессилие.       «Это какой-то сюр. Гулуа продала меня в цирк…» — устало вывела вердикт я, отведя взгляд, когда на моих глазах этот боггарт лопнул. — «Не понимаю…где я? Почему меня называют Сондра, я с другой внешностью, так ещё тут какие-то волшебные танцы с бубнами проворачиваются…»       И тут одна довольно неприятная вещица всплывает в моей голове, как бы невзначай. От неё я невольно морщусь, закрыв лицо руками, та мысль будто всковырнула старую рану. Нет…этого не может быть...        Мужчина замечает моей перемены настроения.       — Сондра, ну ты чего? — мужчина опустился на корточки и мягко взял меня за руки, с волнением вглядываясь в моё лицо. Мои щеки защипало от горячих непрошеных слёз, я всхлипнула. — Подумаешь боггарт! Ты потом тысячу раз будешь его изгонять.       — Я не из-за этого…Та женщина. — едва складывая звуки в слова оправдываюсь я, а рыдания мои тем временем лишь усиливаются.       — Он просто принял облик твоего страха! Та банши была ненастоящая, она даже не кричала. — попытался упокоить он, но заметив, что никакого результата нет…обнял меня. Я тут же затаила дыхание, сердце мгновенно замерло, ожидая чего угодно, да хоть ножа в спину. Но он просто гладил меня по макушке, положив тяжелую голову мне на плечо. — Всё хорошо. Никакие банши и боггарты со мной к тебе никогда не притронутся, я же рядом.       — Ты…меня защитишь? — с долей подозрения спрашиваю я. Мужчина смотрит на меня вымученно и изумлённо, как будто не веря, что в таком тоне говорю именно я.       — Конечно, Шайни, что ты такое говоришь! Я поклялся твоим родителям всегда оберегать тебя. Знай, ты для меня очень важна…       Я ему не верила. Его слова были пропитаны искренностью, из них так и лилось тепло, возможно, согревающее мне душу…но я ему не верила. И всё на этом. Все его льющейся речи напоролись на барьер моей психики. Потому я лишь молчала, глядя на него косо, почти исподлобья.       — Пойдём, я дам тебе зелье сна без сновидений. Поспишь у меня…       И он повел меня в другую комнату, что была по соседству. Я зашла в мрачную спальню с огромной металической кроватью и высокими полками с книгами, а также отдельной зоной у окна, видимо, предназначенной для то ли для созерцания, то ли для обеденного чая. В любом случае долго разглядывать я не могу и не хочу. Мужчина покинул меня, направился в соседнюю комнату, судя по всему кабинет. Послышался грохот, какой-то взрыв и я уже даже испугалась, что этот незнакомец не вернётся, Затем, кажется, отрыв из всего бардака там нужный пузырь, он со слабой, но такой лучезарной улыбкой протягивает его мне.       — Пей до дна и ложись рядом со мной, хорошо?       Мне ничего не оставалось сделать кроме как выпить снотворное этого человека, хотя и звучит, и выглядит это очень сомнительно. Язык тут же обжёг неопределённо неприятный вкус, чем-то напоминающий смекту и сироп солодки. Я кривилась, но всё же допила до последней капли, медленно подошла к кровати, где уже устроился тот мужчина, тихо поднырнула под одеяло и натянула его до самого носа. Меня била дрожь и после случившегося, и от осознания, не дающего мне думать о чём-то другом.       Я возродилась. И судя по всему, не в своём теле. Это тельце неизвестного мне девятилетнего ребёнка по имени Сондра. Так почему же смерть не дала мне покоя, почему после тех страданий, после тех последних удушающих секунд перед гибелью я просто не исчезла?..       — Хочешь я тебе сказку о трёх братьях расскажу? Ты её не слышала.       Мне было уже всё равно, поэтому я слабо кивнула. Мужчина продолжил тихим звучным голосом:       — Жили-были трое братьев, однажды отправились они путешествовать. Шли они в сумерках дальней дорогой и пришли к реке. Глубока она была — вброд не перейти, быстрая, что вплавь не перебраться, да только братья были искусными волшебниками, Взмахнули они волшебными палочками — и вырос над рекою мост. Братья были уже на середине моста, как вдруг смотрят — стоит посреди него кто-то, закутанный в плащ.       Я зевнула, прикрыв глаза. Сон наступал удивительно быстро, отчего я даже испугалась, попытавшись противостоять ему. А для этого я навострила уши и прислушалась к сказке лучше.       — ...И Смерть заговорила с ними. Она рассердилась, что три жертвы ускользнули от нее, ведь обычно путники тонули в реке. Однако Смерть не дурой была. Она притворилась, будто восхищена мастерством братьев, и предложила каждому выбрать себе награду за то, что они ее перехитрили…       «Смерть, забери меня.» — билась эта наивная, но слабая мысль в моей голове.       — Скажи… — зашептала я. Мужчина поднял голову. — Почему они не пошли в объятия смерти? Так легче.       — Такое решение нелегко принять. Каждый хочет жить.       — Нет. — покрутила я головой. — Есть те, кто не хочет.       Я не увидела изумления от такого намёка в глазах мужчины. Наверное было слишком темно, либо он их очень тщательно скрыл от меня, чтобы соль на рану не сыпать. Тот на удивление не заверещал и не попытался меня яростно переубеждать. Но продолжил, и сказанные им в ту злополучную ночь слова впились мне в память настолько, что я ни на день их не забывала:       — Они не хотят умереть, Сондра. Они хотят, чтобы боль, которую им причиняет жизнь, закончилась. — меня пробило. Сон всего на миг отступил, и я взглянула на мужчину испуганно. — И она закончится. Ты заснёшь. И жизнь даст тебе дар, что смерть дать не в силах — надежду. Не смей её терять даже в самые тёмные времена, и тогда тяга к смерти не застанет тебя врасплох. Никогда.       Но дальше слушать я просто не могла. Дрёма окутала меня, заковала к тиски, и я провалилась в сон так же резко, как и умерла…