Превращение

      Смерть — штука тяжёлая и грустная. Я видела лица одноклассников, у кого умирали бабушки, дедушки, дяди, тёти, коты, хомячки. И все как будто близнецы, выражение лица совсем как на одного. К смерти родителей, если она вообще была, я, увы, никак не относилась, мне было совершенно всё равно, хотя возможно где-то глубоко внутри и притом очень давно я чувствовала грусть оттого, что никогда не увижу их.       Максимум, чья гибель заставляла меня рыдать — кошки Шуши, что жила в нашей парадной. Какой-то урод беременную её ошпарил кипятком и избил, та спустя пару дней с трудом родила котят и склеила ласты от осложнений, а всех пятерых забрали соседи.       Тем не менее, наверное, никто, по крайней мере здесь, не сталкивался с проблемой, которая встала передо мной. Мне нужно было как-то пережить свою собственную, не клиническую, а бесповоротную, абсолютную смерть, при этом будучи…живой. Интересный челлендж о котором никто не напишет в интернете, уверяю.       Первые дни я почти не разговаривала, пребывала в «своей» комнате и выходила оттуда лишь когда тот мужчина звал меня есть. Там с тоской я глядела буквально на всё, что могло прервать мою новую жизнь: окно, зеркало, что я могла разбить и чьим осколком заколоться, простыни, на которых, пусть и не так сильно, но хотелось повеситься. Казалось, я была совсем на грани, балансируя между желанием жить и убить себя. По одну сторону этого каната, по которому я шла, была жизнь, по другую за мои ноги отчаянно пыталась ухватиться сама смерть. Что-то меня всё равно удерживало. И этим что-то стали сказанные тем мужчиной слова.       «Какая ещё надежда? Я по уши в дерьме…» — однажды подумала я и тут же осеклась. В дерьме… Нет, уж в дерьме я точно не была. Гулуа нет, точнее они настолько далеко, что даже и не знают меня. Я свободна. Тут же в голове пронеслись роковые слова, что, пусть и ненадолго, но притупили мою душевную боль. — «Это новая жизнь. Я ребёнок, и я могу начать всё сначала. С чистого листа. Тот мужчина был прав. Я не хочу умирать. По крайней мере, сейчас»       Кстати о нём. Вашему вниманию Сэмюэль Олдфорд Сэллоу, мой…прости господи, дядя. За эти дни я не раз замечала как косо он глядел мне в спину. Должно быть, всё дело было в поведении.       День за днём я урывками получала воспоминания о прошлой жизни этой девятилетней девочки. Её звали Сондра Элинора Сэллоу, и она была сиротой. Со слов дяди, её мать, Эстер Сэллоу, умерла во время родов, а отец-полукровка погиб от рук магла, его застрелили. И ещё при жизни Сэмюэль и Эстер заключили Непреложный обет, что в случае чего Сондра не останется без защиты и будет под его покровительством. Говоря о девочке, можно было сказать, что она была как мать — весёлая хохотушка, такая же неугомонная, жизнерадостная, пусть и осиротелая.       Я же кардинально отличалась от Сондры, а оттого-то возможно моя молчаливость и в целом внешняя подавленность в некотором смысле пугали дядю. Оно и неудивительно, я редко не просто разговаривала, а вообще порождала какие-либо звуки, отчего между нами часто висело неловкое молчание. К тому же я почти не выходила из комнаты и, пребывая там, в основном глядела либо в окно, либо в потолок. В последнее месяцы у Гулуа я занималась именно этим…       Однако вместо тупого лежания как тогда я обдумывала ситуацию, чьим заложником невольно стала. То, что я попала в тело маленькой девятилетней девочки, меня удивило и даже рассмешило. Как иронично. В девять лет меня удочерили...        Но больше всего меня поражало осознание, что я переродилась в мир Поттерианы.       Я и любила Гарри Поттера, и ненавидела одновременно. С одной стороны книга помогала мне отвлечься от мрачной реальности. С другой же эта история давала мне мнимую надежду, опьяняющую рассудительность. Я тоже хотела выбраться из дома тёти, тоже мечтала добиться таких же высот и быть избранной, как Гарри, тоже желала стать такой же умной подругой главного героя, как Гермиона. Как бы горько это ни звучало, но я тоже хотела свободы. А книга есть книга. Она не даёт желаемого, лишь дразнит. Она вызывала во мне гулкую зависть наравне с восхищением…и надеждой.       Масштаб ситуации я осознала лишь через три дня после той сцены с боггартом, к сожалению, перерождение сделало меня тугодумом. И, должно быть, я должна как бы пищать от радости, поскольку ещё тогда, будучи Аней, была помешана на книгах Роулинг.       Однако ничего подобного, я в истерике. Отчего? Да не знаю, наверное всё дело было в том, что я попала не в тот отрезок времени, не в девяносто первый год, скажем, а в тридцать шестой, когда на носу Вторая Мировая война, кризисы, нацисты, нападки на грязнокровок, а где-то на фоне ужаленный в жопу Гриндевальд бегает на свободе вместе со своими сподвижниками, сколачивая армию и убивая всех неугодных.       Да, я в Англии, и разве это умаляет масштаб трагедии? Как тут не забиться истерике? Мира нет ни магловском мире, ни в волшебном. Лучше бы я попала в тело девочки, живущей уже после магической войны, битвы за Хогвартс, смерти Волан-де-Морта…       Ах да… Волан-де-Морт. Я буду учиться с антагонистом номер один, поаплодируем моему везению. Ладно если я буду на Слизерине, может, он будет ко мне относится как к какой-то амебной девчушке. Но если я стану гриффиндоркой? Боже, а ведь он во время обучения сколотил вальпургиевых рыцарей и те творили какую-то херню… Да и к тому же почти все они — будущие пожиратели. И мне что, получается, придётся не просто учиться, а жить под одной крышей с зеками и людьми, что уже одной ногой в могиле?!       А что же после школы? После выпуска через время Володя так-то начал убивать с Пожирателями. Маглы, маглорожденные — неважно! Они даже чистокровных волшебников гасили, я уже молчу тогда о том, что они способные сделать со мной... Мне придётся тогда покинуть Англию, либо вести скромный, типичный образ жизни, живя в какой-нибудь глуши. А оно мне надо?       В общем, собственное положение меня вообще не устраивало. Я представительница малоизвестного магического рода, так ещё и полукровка по отцу, живу в Ист-энде, который к сороковому году будет разбомблен чуть ли не до основания. Повторюсь, буду учится с отморозками, и причём скорее всего те меня загнобят из-за происхождения.       К тому же я опять зависима от кого-то старше и сильнее меня. Если в тот раз я склоняла голову от Бэллы Гулуа, которую читала как открытую книгу, то вот Сэмюэля Сэллоу я знала плохо и лишь по туманным воспоминаниям Сондры. Да, она любила его, но это вовсе не означало, что его должна буду любить я.       Я не могу довериться взрослому вновь. Это как рефлекс, выработанный во мне как в собаках Павлова. Однажды я поверила конченой семейке Гулуа, подумала, что меня не бросят, что они-то точно отличаются от моей непутёвой матери и от воспитателей, которым было далеко не до меня. Мне вонзили иголки под ногти и втоптали в грязь. Я не могу и не хочу допустить повторения истории, поэтому легче дистанцироваться от Сэллоу, оградиться заранее от боли, что он может мне причинить.       — Шайни? Ты здесь? — спросил как раз мужчина за дверью. Я мгновенно скорчилась, удивившись, что не услышала его шагов. Поправив розовое платье с рукавами-фонариками и белым накрахмаленным воротничком, отвечаю:       — Да, дядя. Что такое?       — Пойдём, обед готов.       Я молча отперла дверь и увидела у порога Сэмюэля. В ту ночь он казался куда выше, на деле у него рост едва ли выше среднего. Ещё я заметила, что несмотря на то он мне лишь дядя, мы невероятно похожи. У него тоже тёмно-каштановые волнистые волосы, золотистые глаза, загорела кожа, усыпанная сотнями веснушек, густые брови-мохнатки.       Мы спустились вниз, к прихожей, оттуда в гостиную в совсем маленький зал с камином и пианино, совмещённый каким-то волшебным образом со столовой. На кухне Сэмюэль не ел, а на мою инициативу есть там в одиночестве отвечал лишь подозрительным взглядом.       В зале было тепло, даже душно. Все окна тут были открыты нараспашку, и приятный августовский ветер проникал сюда и продувал мне платье и волосы до поясницы. Мы сели за стол, домовой эльф по имени Сиши, с длинными тонкими ушами и огромными болотными глазами, смиренно налила мне из супницы грибной суп с картофелем, всучила хлеб, к которому я никогда не притрагивалась.       Сэмюэль первый притронулся к еде, я следом, украдкой внимательно вглядываясь в его движения. Он был напряжён, руки и плечи вжимались в его туловище, делая позу сжатой. Ел он куда быстрее меня, что за две-три минуты от силы съела пять ложек.       В отличии от Сондры, у которой особых проблем с питанием не было, (если конечно не считать характерную для возраста капризность и избирательность в еде) я была малоежкой, причём из-за каких-то психических, а не физических отклонений. В приюте на это не обращали внимание, и за мной часто доедали мои приятели, а вот Гулуа устраивали скандалы на этой почве и не раз хлестали меня ремнём, смирившись лишь к моему шестнадцатилетию.       Но тут краем глаза я замечаю, как мужчина открывает рот. Он хочет что-то сказать, наверное снова что-то из разряда: «Всё в порядке? Ты здорова, Сондра?». По правде сказать, это местами раздражает, хотя чаще всего просто обескураживает. Может он это из вежливости делает?       В любом случае предвещая его слова, что, видимо, ненадолго застряли в горле (может он обдумывал как ко мне подойти), я опережаю его и говорю:       — Я думала о той сказке, что ты мне рассказал. И о твоих словах.       Первое время Сэмюэль молчит, внимательно вглядываясь мне в глаза. От этого мне становиться неловко и я первая отвожу взгляд, переводя его на Сиши, что молча начала убирать посуду со стола, как будто вслушиваясь в наш диалог.       — Ты поэтому такая…подавленная? Мне не послышалось в ту ночь?       «Тепло.» — думаю я, проглотив медленно нарастающий в горле ком. — «Но нет»       — Нет, дядя. Я думала о смерти.       — Мерлин, Сондра… — мужчина схватился за голову, поставив локоть на стол. Меня его реакция смутила, на миг я даже сняла маску «Сондры» и обескураженно на него выпучилась. — Что же ты не сказала? Тебя испугала сказка?       — Не то чтобы…       — Да, ты пока не готова к таким рассказам. Позволишь загладить вину?       Я вздрогнула от его слов, но виду не подала, мило улыбнувшись в ответ. Улыбка явно вышла натянутой…       — Как, дядя?       — Прогуляемся? Мы давно не выходили. Вместе, по крайней мере, я знаю, как ты любишь гулять одна. Не знаю что тебя так манит в мире маглов, но всё же я готов составить тебе компанию.       Его предложение заставило меня замереть. Мой язык онемел, прирос к нёбу, а голова словно налилась свинцом и была будто готова в любой момент лопнуть как бомба.       С Гулуа мы никогда не гуляли. Нет, первые месяцы они меня знакомили с родными, водя на выставки, семейные ужины, однако то была мишура. Под предлогом милой посиделки они медленно и верно стягивали на моей шее удавку, как бы вводя в семью. Как это называется?.. А, да. Боевое крещение это было.       Сначала оно проявлялось не так сильно: они просто говорили мне одевать то и не носить это, не говорить прямо, не выражать свои эмоции, что переполняли меня в первые дни удочерения до краёв, слишком ярко. Затем, когда некая эйфория прошла, я стала менее покладистой, и в ход пошли крики, кулаки, ругательства и голодовки. Гулуа быстренько сняли маску дружелюбия и обнажили своё истинное лицо…       Сэмюэль вызывал во мне противоречивые чувства. Воспоминания Сондры говорили мне, что она любила его. Изредка после работы или в выходные дядя не брезговал играть с девочкой в салки, жмурки, а особенно в прятки-догонялки. Он никогда не колотил девочку, да, повышал голос, устраивал аресты, даже бил по столу, но не наказывал ремнём, несмотря на суровые нравы двадцатого века.       Его наказания я бы назвала…никакими, от слова совсем. Пару раз лишал сладкого, заставлял вместо сказок читать учебники по транфигурации за седьмой курс и пересказывать, да и запрещал гулять. Всё.       — Конечно. — ответила я.       Отказать было бы слишком подозрительно, да и мне невыгодно. И нет, я согласилась не потому что убедилась в искренности Сэмюэля. Он всё ещё вызывает вопросы.       Уже наверху у себя я оделась в коричнево-бордовый сарафанчик и лимонную лёгкую рубашку с короткими рукавами. Сиши магией обуздала мои непослушные волосы, завязав их в большую длинную косу.       Я же тогда старалась казаться спокойной, потому что одна только мысль, что я маг и все в моем небольшом окружении умеют колдовать, вызывало во мне и трепет, и страх, и тревогу. К третьему и второму я давно привыкла, я бы даже сказала, они стали моими «верными» спутниками по жизни, но вот от первого я чувствовала себя довольно сконфужено. Хотя чего уж стесняться, лучше говорить на чистоту. Несмотря на целый микс из и приятных, и ужасных чувств, я была отчасти счастлива, что являюсь частью именно Магического мира.       Мы вышли из небольшого дома в три этажа. По сравнению с другими домами «наш» был очень узким и немного мрачноватым, и казалось, что два помпезных поместья по бокам, принадлежавшим каким-то буржуям-маглам, как бы держали в тисках этот дом.        По правде сказать такая логика пространства мне сразу показалась странной. Будь дом действительно настолько узким, коридоры бы там напоминали совсем уж мелкие закаулки, да и зал-столовая с пианино точно бы не впихнулись туда. Кто-то точно шалил с пространственными чарами, да, Сэмюэль?       Пройдя двести, может триста метров, Сэмюэль вдруг повёл меня в какой-то пустой закоулок, пропахший дешёвым джином, мочой и другими прелестными выделениями человеческого организма.       — Дядя? — насторожилась я и тут же попыталась вжаться в стену. Мне это не нравилось. Насколько мне известно, волшебники весьма сведущи в заклинании забвения. От этой мысли мне стало жутко. Может он что-то со мной сделает, а потом сотрёт память?       — Сондра, куда бы ты хотела отправиться? Может, на авеню какое-нибудь?       — Ты хочешь аппарировать?       — Да, в этом районе не на что смотреть кроме как на пьяных маглов и беспризорников из приюта миссис Коул. Странно, что ты здесь вообще любишь гулять… — сказал он, оглядываясь. — Ну так что?       В мою голову лезло много идей. Тауэр, Букингемский дворец, Тауэрский мост, да блин…тот же Биг-Бен и Харродс! Так хочется вдоль и поперёк обойти это всё, посмотреть на каждый дворец. Должно быть во мне взыграл ребёнок, потому что я никогда не была за границей. Гулуа были больно патриотичны.       — Гайд-парк. — ответила просто я, как будто и не решая дилемму у себя в голове. Сэмюэль усмехнулся, подняв удивлено брови, и глаза лукаво засверкали каким-то слизеринским блеском.       — Ты говорила там скучно.       — Я передумала. — с неким ребячеством завила я. — Там тихо.       — Ну хорошо. Гайд-парк так гайд-парк. Возьми меня за руку.       Я осторожно вложила свою маленькую руку в ладонь Сэмюэля, после чего он достал как будто из ниоткуда острую прямую палочку кремового, почти белого цвета с древесными яркими узорами.       «Самшит и волос единорога, девять дюймов.» — случайно вспоминаю я. Сондра знала даже такую мелочь?       И тут же трансгрессия нахлынула на меня так, словно ошпарила ледяной водой, и я позабыла будто обо всём. Никто не предупредил меня, что к аппарации готовится нужно и физически, и морально!       Я сжалась со всех сторон, чувствуя себя где-то конкретно и вместе с этим нигде, вокруг меня что-то засвистело, закричало, адски закрутилось в невыносимую тошнотворную карусель. И в следующий миг мои глаза открываются, а передо мной зелень, и я судорожно выдыхаю воздух, будто предыдущую долю секунды мне сдавили грудь.       Лондонская погода оставляла желать лучшего. Здесь было не так солнечно, как на нашей улице. Тучи сгустились над синим небом, окрашивая золотые солнечные лучи в цвет поганки. От этого трава и высокие сильные деревья казались в парке на два тона темнее, чем оно было на самом деле. Хотя чего я придираюсь, всё равно красиво.       Мы шли по грунтовой широкой дорожке, изредка поглядывая на совершенно разношерстных прохожих. Тут вам пожалуйста и молодые мамы с детьми младше меня, и юноши с девушками, видимо, студенты, и старики, почтенно шагающие с тростью или держа за локоть любовь всей своей жизни. В общем, интересно.       Причём отличались они от людей двадцать первого века не только одеждой, походкой, речью, но даже взглядом. У всех как у одного во взгляде читается страх неизвестности. Они мечтают о будущем, но с каждым днём оно им кажется всё мыльней и даже темней. Они пытаются держатся, опираться за что-то, но всё вокруг нечто как будто нарочно лишает их твердой почвы. И странней всего то, что они к подобным сюрпризам давно привыкли, хотя, казалось, привыкнуть к такому невозможно.       Глаза отличались только у меня. Моя прошлая жизнь оборвалась весьма печально, точнее, я её оборвала. Последние дни мой разум как лихорадке метался и бился в непонимании. Мне тяжело давалась адаптация к переменам, и сильнее всего я не могла смирится с тем, что меня как Анны Харитоновой больше нет.       Я не понимала кто я. Уже спустя пару дней после моего…кхм, перерождения, границы между мной, а точнее моей душой, и Сондрой Сэллоу стирались, растворяясь в друг-друге. Чем-то мы были похожи, правда, в основном наше сходство замечалось в отрицательных чертах. Например, несмотря на в целом весёлый нрав, часто Сондра тоже испытывала стыд за своё поведение, она тоже порой очень остро чувствовала никчёмность и собственную бесполезность, её тоже разрывало на части постоянные шумы в голове в виде собственных противоречивых мыслей. Что уж ожидать от…сироток, ненужным даже собственным родителям.       — Шайни, что с тобой? Ты бледна. — заметил Сэмюэль. Я шла подле него обособленно, не держась за руку и поникнув.       — Мама Сонд…меня любила? — еле шевеля языком спрашиваю я. Сэмюэль нахмурился и остановился как раз рядом со скамейкой рядом с небольшим заросшим прудом, усыпанным листьями и лепестками отцветших цветов. Сев, он мягко и крепко взял меня за обе руки.       — Ты была самым долгожданным ребёнком. Когда мама узнала, что беременна, заплакала от счастья. — начал он размеренным тихим голосом. Я не поднимала головы, но внимательно вслушивалась в его слова, пытаясь найти проблеск лжи. — Понимаешь, Сондра…есть такие женщины, которым очень сложно завести ребёнка. Твоя мама была из таких, поэтому изо всех сил оберегала тебя в утробе…       — А папа? — резко спросила я дрогнувшим голосом. Меня одолевала глухая зависть. — Почему он позволил себя убить? Он же волшебник!       — Сондра, всё не так однозначно…       — Расскажи мне всё! Почему такие добрые люди умерли? Почему они постоянно умирают и обязательно оставляют после себя таких, как я? — зашипела я, сузив глаза, чтобы как-то сдержать слёзы обиды и стыда за собственные чувства, вдруг взявшими надо мной вверх.       Я завидовала Сондре. Её родители, по крайней мере из рассказов, действительно хотели её рождения. Блин, они бы её реально любили. Любили, а не строили бы пьесы с крайне паршивой актёрской игрой перед знакомыми и друзьями.        Где-то глубоко я поняла, как мне повезло. На секунду моя смерть вызвала во мне радость, ведь дальше терпеть своих дорогих Гулуа я бы не смогла. Вместе с этим мне почему-то показалось, что я лишила Сондру будущего. Скорее всего она умерла вместо меня, потому что её последнее воспоминание — то, как она от боли, схватившись за грудь и горло, просыпается посреди ночи — сильно напоминало…агонию, совсем как у меня тогда.       — Сондра…       — Как хотя бы звали моего отца.? — мой голос предательски задрожал, и по щеке прокатилась первая горячая слеза. Сэмюэль сжал губы в плотную полоску, нахмурил брови так, что весь его лоб покрылся как будто злыми складками, а сосуды словно опухли.       — Я не могу тебе ничего о нём сказать, Сондра. Пойми, это для твоего же блага. Наступит день и ты сама о нём узнаешь. Знаешь…       — Поклянись тогда, что все твои слова — правда. — быстро смахнув слёзы твёрдо сказала я.       — Все до единого. — серьезно ответил он. — Я не лгу тебе, Сондра. Надеюсь, взрослой ты меня поймёшь.       «Лжет» — горько подытожила я и резко отвернулась от Сэмюэля. Мысленно я дала себе пощечину и даже поморщилась, почувствовав почти физически, как это больно. —«Соберись!»       Слёзы уже не текли, я смогла обуздать эмоции и надеть хлипкую маску спокойствия. Я всегда так делала, когда накатывала истерика у Гулуа. И нет, сейчас истерика была не от «трагичного» прошлого Сондры.       Просто…я уже не вывожу. В принципе. Я должна была сдавать экзамены и поступать на нелюбимое направление, грезя о меде, а в итоге я здесь. Как так вообще вышло, что я попала сюда? Помню только свою смерть, после неё — как в склейке, будто что-то очень важное вырезали из моих воспоминаний. С одной стороны, об этом хочется узнать, с другой — что-то мне подсказывало, меньше знаешь — крепче спишь...       — Дядя, я хочу мороженое. Можно? — спросила я, пытаясь соскочить с темы. Сэмюэль был искренне изумлён такой сменой настроения, даже чуть приоткрыл рот, будто я сказала что-то крышесносное. Потом он улыбнулся одними уголками губ и мягко сказал мне,       — Конечно. Шоколадное, да?       — Нет, малиновое.       Сэмюэль очевидно ожидал услышать обратное. Что поделаешь, телом я может и ребёнок, а душой — неудавшейся реаниматолог, что по иронии судьбы наглотался таблеток. К чему я это? Чёрт его знает, в последнее время я вообще ни на что не влияю, даже на саму себя...