Все ещё рядом

Македонский скользит по четвертой, как тень, беззвучно, как будто бы летит, и виден только свитер, серебристо-синий, как тучи в грозу. Свитеров у него стало больше, они висят на изголовье кровати или валяются, чтобы ночью было что сжать в руках. Непонятно, когда Горбач успевает вязать столько и откуда берет пряжу. Они длинные и широкие, как мешки, но снизу на резинке, чтобы не задирались. С узким, но невысоким горлом, чтобы не сваливался с плеч, но и не душило, как кандалы. С длинными рукавами, чтобы не показывать руки. У Македонского все ладони в царапинах, ссадинах и порезах. Как же ошибался Табаки, когда подумал, что услужливый ангел окажется хорошим помощником в нарезании бутербродов и готовке: крови в тазу было по ощущениям больше, чем очистков, а сама картошка больше напоминала треугольник. Потом его приставили резать хлеб, и опять – от батона остались одни крошки, а Мак стоит с окровавленными пальцами во рту. Это, конечно, давно было, но руки постоянно мокрые, вот и ранки все никак не заживут. А по ночам он забирает кошмары. Боль электрическим током проходит по коже, обжигает подушечки пальцев, дребезжащим потоком идёт под кожей, пока не доберется до головы. Там растекается по черепу, и оставшийся день в висках немного стучит. А руки потом как обугленные, чувство, будто ещё немного, и дым пойдет. Македонский верит, что постоянные ожоги у него из-за этого, а не потому, что с электроплиткой он обращаться, к жуткому стыду, умеет не очень хорошо. Горбач приобнимет его со спины (так теплее), а Мак тихо зашипит от боли и стыдливо спрячет взгляд. И Горбач как-то без слов поймет, что Македонский часами стоит под горячим душем, почти кипятком, а потом сворачивается в комок и расцарапывает распаренную мягкую кожу на спине ногтями. Захочет что-то сказать, но не сможет найти слов: сам такой же, да и обсуждать тут нечего. Лучше так, чем если Мак найдет какой-нибудь другой способ прорезаться ангельским крыльям. Они не выходят на крышу, чтобы не вызывать лишних воспоминаний, но на звёзды все равно смотрят, сидя на крыльце у черного выхода, рядом с дворницкой. И тишина стоит абсолютная, она, как накатывающие морские волны, даже глушит шорохи одежды и дыхание. Они держатся за руки, сидят на одной куртке, чтоб не было холодно. Друг от друга исходит тепло. Обычно в тишине, особенно ночью, к горлу подкатывает смертельный, животный страх, ненависть к себе, и ощущение, будто до утра не доживешь, да и незачем. Ежижься у себя в кровати и кусаешь одеяло. А в такие, звёздные ночи тишина выходит приятной, осмысленной, она оседает в сердце, в голове, и становится невозможно спокойно. Все плохое будто растекается по бесконечному черному небу, и почти исчезает, ведь горизонт такой далёкий. А по пальцам у Македонского проходит электричество, но он не подаёт виду. Горбач не догадается, он не такой, как Волк. А это самое маленькое чудо, которое ангел может сделать. Чудо только для одного Горбача. Они, как слепые котята, ковыляют куда-то и постоянно натыкаются на стены, падают. По одиночке оно страшно, а вдвоем уже нет. Они не говорят "люблю тебя", не читают нотаций, найдя на теле новый шрам, не охают, узнав о новой страшной тайне. Ранки заклеивают пластырями и мажут зелёнкой, тихо слушают, если кто-то решится рассказать, что у него на душе, говорят "я все ещё рядом". Македонский все еще рядом, он даже кровать выпросил поближе, и ночью можно услышать, как она скрипит. Македонский во сне не мечется, но вжимается в матрас и цепляется за простынь пальцами. Он рядом, а значит в эту ночь Горбач не умрет в одиночестве, тихо, во сне. Он много раз себе представлял, что однажды этот сковывающий дикий страх смерти оправдается, и четвертая поймет, что он уже не дышит, только к полудню, когда попытается растормошить, чтобы впихнуть ворованный бутерброд. Может, оно и к лучшему? Горбач уверен, что после его смерти ничего бы не изменилось. Разве что, Нанетта бы разбуянилась, и бродячие собаки остались бы голодными. И те обойдутся без горбатого урода. Но Македонский рядом, а это значит, что он все ещё ему нужен, несмотря на недвижимую гору недостатков, и непонятно, что ангел нашел хорошего в этом лохматом дураке, но Горбач чувствует, что он нужен кому-то, и приятное тепло разливается по телу и освобождает мышцы от напряжённого ужаса. Горбач рядом, вот он, сопит на втором ярусе кровати и чиркает на стене стихи, а значит, Македонский не такой уж и страшный. Ведь не за маску, не за услужливость и бесконечное робкое "извини" его полюбили. Горбач увидел, разглядел что-то под мутными от устаности глазами, под мозолистой кожей, под тканью свалявшегося грязно-серого свитера. Этот взгляд Македонский узнает из тысячи, человек смотрит совершенно по-особенному, когда видит тебя без маски, настоящего, насквозь. Македонский сжался от страха, когда Горбач впервые посмотрел на него вот так, будто мысленно снял кожу, но глаза напротив не загорелись волчьим огнем, а на лице не расцвела хищная ухмылка. Горбачу тогда показалось, что Мак изнутри светится золотым, а за спиной расплавлены два белоснежных крыла. Не страшно. Ангелы они как птицы, а к ним Горбач относился с необъятной добротой, всей, которая только помещалась в сердце. Горбач все ещё рядом, и любит, а значит, то, что Македонский загнал в самый темный угол своей души и окружил стеной страха, может быть, и не такое уж ужасное и некрасивое. Они рядом, так теплее и спокойнее, и этого достаточно. А вокруг будто хлещет лядной ветер, сухостью обжигает кожу; черные волны холодного океана так высоки, уносят на дно; посреди арктической пустоши свистит метель, медленно заносит маленькую фигурку снегом; тонешь в болоте, вязнешь, а все попытки выбраться бесполезны, кричишь, а никто не слышит. А вдвоем и на плоту через Северный Ледовитый не так страшно, и болота преодолеть можно, и посреди пустоши костер развести. Глупо, знают ведь оба, что шансов выжить мало, но надежда внутри все разгорается и разгорается с каждой родной улыбкой, с каждым стуком вязальных спиц, с каждым прикосновением. До выпуска оставалось всего ничего. Эта духота чувствовалась в воздухе, проникала под кожу паразитом. Было страшно. В Наружности они никому не нужны, за порогом Дома все маски падают на пол, разбиваются на маленькие осколки, люди остаются голыми и крохотными, как улитки без панциря, пока их не разотрут на кусочки, не затушат, как свечки. У Горбача и не было сил, чтобы ваять себе маску, да и смотрелось бы это нелепо. Его разорвут просто так. За последнее время многое изменилось, и теперь по ночам они ходят на крышу. Время смысло с этого места плохие воспоминания. – Мы остаёмся? Македонский в ответ кивнул головой, лежащей у Горбача на плече. Не задумываясь. – Найдемся. Под лунным светом новый белый свитер Македонского блестит серебряным.

***

В глухом лесу живут двое. О них не ходит слухов среди городских, они не принимают гостей и уже которую вечность не ходили в гости сами. Над поляной возвышается дуб, он очень стар и крона уходит почти под облака, а толстые ветви хитро сплетаются и похожи на лапы. На одной такой ветке расположилась небольшая избушка, от нее вокруг ствола идут ступеньки до самой земли. Из маленьких окон избушки, обитых резными наличниками, виден сверху бескрайний лес. Под выстилает искуссно сотканный ковёр, на нем изображено чистое голубое небо и пестрые цветочные поля, в углу стоит сундук, обитый железом, расписанным цветочками, посередине подвешены два гамака. Ангельские крылья не помещаются на кровати. Лестницей двое пользуются нечасто – проще долететь. У первого ангела на крыльях вместо перьев – маленькие листики, шелестящие на ветру. Весной и летом они зелёные, а осенью и зимой окаршиваются в ярко-рыжий, багряный и золотой. Он играет на выструганной из дерева дудочке волшебные мелодии, музыка сливается с ветром и приманивает к дубу разных лесных зверей: от ёжиков (иногда они приходят целыми колючими стаями) до медведей и лосей. Ангел ходит босиком, в широких льняных штанах и свитере, сверху уже покрывшемся мхом. По нему ползают улитки, а на венок из цветов на лохматой голове всегда прилетают жужжащие пчёлы и шмели. У второго ангела белоснежные широкие крылья, когда он ими взмахивает, все пуховые макушки серебристых одуванчиков осыпаются и разлетаются далеко-далеко, как снег. Одет он в свободную белую тогу, и тоже босиком, на голове венок из луговых цветов: там маки, васильки, маргаритки и клевер. В волосах всегда россыпь маленьких лепесточков сирени, яблони или вишни. И если на звук дудочки приковыляет больной зверь, ангел приложит ему к больному месту ладонь, все вокруг озарится короткой вспышкой золотого света, и болезни как ни бывало. Ангелы могут болтать о всякой ерунде ночами, но большую часть времени молчат. Они летают над лесом, купаются в речке и в отражении кристально чистой журачащей воды видят бесконечно счастливых людей. Свободных и очень красивых.