Седьмой лепесток

Я очень болен, я почти умираю

А где-то ты и ничего не узнаешь

      Он не думал, что всё может оказаться в этой точке.       Хотя, если быть честным, от жизни он всегда мало что ожидал. Не то боялся выдвинуть собственные мысли на волю суда судьбы, не то попросту сразу просек то, что сколько не думай и не представляй — выйдет по другому.       У Горошко были какие-то мысли, взгляды и мечты, слова из разряда «как хорошо, если бы...» и короткие, наполненные эмоциями эпические описания того куда приведёт его судьба, но никогда они не были тем самым путём, подсвеченным каким-то иным светом.             Никогда не были «верной» или «неверной» дорожкой. И никогда он не был уверен в том, что концовка в принципе есть, всегда казалось, что из любого исхода его может раскрутить на сколько угодно градусов, подставить в новый угол и заставить жить иной жизнью.       Быть не актёром, а певцом, быть владельцем бизнеса или художником, хоть шашлыки жарить хоть мороженое готовить и продавать детям. Целовать женщину или мужчину.       Он весь состоял из двух (а может и больше) радикально разных сторон которые при этом особо не конфликтовали, достигнув своеобразного дзена. И казалось, что он был готов к любому исходу, пускай и не ждал его.       Но будто впервые за все свои двадцать семь он пришёл в конечную точку. Ту самую, подсвеченную красным, финишную черту.       И она оказалась каким-то... Слишком странным по виду и по ощущениям. Точка была окончанием не его жизни, тут уж отвело, но была концом чего-то другого. Ощутимо бóльшего.       Правда, Дима, стоящий рядом с ним на набережной Москвы примерно в четвёртом часу утра не выглядел таким уж исполином. Не был великаном, не выглядел по королевски. Побритый, заметно уставший, с видными морщинками у глаз — гусиными лапками.       Он почему-то только сейчас рассмотрел это возрастное, взрослое, в какой-то степени мужское и опытное хотя казалось бы раньше, когда сам он был воробушком, его внимание должно было быть к этому приковано. Мол, контраст и извечная потребность в ком-то постарше, поинтереснее, поопытнее.       Но тогда этого не было, а сейчас когда кожа пускай и не особо заметно, но изменилась, когда лицо в общем стало старше и видно уставше, это стало увлекать. В принципе стало замечаться, потому что от вида диминого лица, его ежиных иголок сбритых машинкой волос и рук с тёмными волосками хотелось замереть и просто смотреть.       У Сергея на душе было странно. Не тоскливо, как даже парой минут назад и не скребуще кошкой по стеклу, а скорее... Никак. Ровный, но такой странный штиль. И та самая конечная точка. До того непривычная, что не верилось.       Потому, что над головами словно висела известная концовка Ералаша. Разноцветное «ВСЁ!» разлеталось в стороны с характерном звуком и повторялось, как заевший на DVD выпуск известного киножурнала.       И всё казалось таким киношным. Где-то через уже начавшую кипеть проезжую часть сидит в именном кресле режиссёр, командует процессом пока вся съёмочно-муравьиная группа бегает туда сюда — гримм поправить, одежду, поднять подбородок выше, а локти положить по другому; подёргать пушистым микрофоном над головой и зазумить кадр по новой, приблизить сначала димино, а потом и его лица. Передать, отыграть эмоцию выученного сценария.       А потом обязательно разойтись на обед, обязательно вместе в один вагончик. Как принято стало чуть ли не с двадцатого года.       Чеботарёв когда-то тогда же ему сказал, чтобы он не путал сцену и жизнь и Серёже это показалось поучительным клише, которое тот сказал лишь для того, чтобы утереть ему нос при том в буквальном смысле.       Но за эти пять лет эмоции с сугубо юношескими гормонами поутихли и всё больше приходило понимание, что не каждый человек подошёл к нему и сказал клише с целью стать пародией сварливого препода. Иногда это клише работает и передаётся из уст в уста и Дима просто передал его Серёже. Так сказать, с заботой и вниманием от Димы Че.       Сергей выучился не сожалеть о том, что уже безвозвратно прошло, но не может не потосковать — ему бы очень хотелось, чтобы он внемлил чужим клише раньше. Ведь так многое можно было поменять и так много могло быть иначе.       И этот конец на рассвете у реки в самом сердце Москвы, абсолютно кинематографичный и записываемый на эстетичные, залитые солнцем, кадры, мог бы вообще не случится. — Блин. Я даже не спросил как у тебя дела. — Да чего спрашивать, — и улыбка угловатая сияет на губах, а руки так и норовят свестись, но вместо того удобнее ложатся на каменное ограждение. — Всё хорошо. — Это хорошо. Очень рад за тебя, Серёг. И «Серёг» это царапнуло пониже груди и вбилось туда остриём.       У него мимика сразу изменилось и губы заходили сами собой, подминаясь одна на другую, как какие-то два пыльных ковра. — Знаешь, а я так давно не видел Москву такой, — Димин взгляд был где-то на холодной воде, но Серёжа всё равно поёжился так, будто он смотрит прямо ему в лицо со своим добрым выражением, слишком тёплым, чтобы быть реальным. Слишком тёплым, чтобы касаться серёжиного лица. — И, честно, не думал, что увижу её с тобой.       Опять, подумал он. Клише. Первый раз это случайность, а десятый — закономерность... Но Горошко очень старался «не принимать близко к сердцу», да и вообще поменьше замечать огрызки плохого сценария. Его дело малое — играть, а не писать диалоги тем более когда режиссёр — жизнь. — А я не думал, что вообще буду тут, — подумал немного. Опять перевернулся на месте, уперев поясницу в холодный камень. Решил добавить. — снова.       На этот раз Дима поднял голову. Больше того — повернулся, глянул. И всё же одарил его взглядом, которого он уже не заслуживает.       Сергей сглотнул комок как мог, постарался перенести ментальное на телесное — потёр пальцами по шее, надавил на голове пониже макушки, словно делая массаж, способный вернуть его к жизни.       Но как-то не очень уж вышло. — И надолго ты? — Пока не надоест, — с привычным смешком пускай особо смешно и не было.       Но Чеботарёв поддержал, потянул уголки в стороны и прикрыл глаза, да снова отвёл их к воде. Успокаивался так что ли постоянно сводя туда взгляд... — Понятно. Я слышал, что у тебя теперь бар есть, — слишком «широкое» понятие, подумал Горошко, но смерился с тем, что Дима просто шутил. Он же в прежнем тоне продолжил. — Далеко отсюда? — Минут двадцать на такси. — Это хорошо, — больше дежурно, не закладывая особых эмоций.       Серёжа не сдержался и тоже опустил взгляд к воде. Вода текла не стремительно, никуда толком не торопилась, в отличие кажется от всех в столице, бегающих даже в такой ранний час.       Река была спокойна, а вода в ней была наливисто синего оттенка с тёмным и глубоким отблеском. Дна не видно совсем и кажется, словно она бездна вовсе. — Как Стикс. — М? — подал голос Дима, а Серёжа осёкся, что сказал это вслух. Опять дурак. — Да так. Течение спокойное. Непривычно.       Дима угугнул что-то, а может и просто молча кивнул, Горошко не заметил, потому что уже снова посмотрел туда же. На свой личный Стикс.       Река несла какие-то маленькие веточки, листики, ещё что-то совсем блёклое и толком не видное, а ещё воспоминания. Потому что Сергей смотрел прямо в эту налито синюю темноту, рассматривал едва видные завитки волн и видел как являются кудри чужих чёрных волос, как очертания тонких губ — собственных губ — жмутся ближе к знакомой солнечной коже.       Серёге было двадцать три и много кто считал, что это не возраст, а так — пшик и по факту так оно и было, но он отчаянно доказывал иное. И пытался выдрать ответственность, чтобы показать то, что и с ним можно считаться и при том на равных.       Только потом как-то очень быстро ощутил как кости покрываются трещинами от этой ответственности. От осознания того, что за ним и перед ним есть люди. Есть люди, что зависят от него. Такого простого, в сущности, парня, прошедшего свою театрально-военную подготовку.       Всегда готовый к бою, но никогда к разговору.       И для многих было наверно удивлением (статистики, к сожалению, не вёл, но понимал), что у них всё так получилось. Да для него самого это было удивительно, чтобы такой как Дима вдруг оказался с таким, как он.       Взрыв и плюшевый медведь на фоне — какое-то очень уж абсурдное сочетание. Но рабочее, как он думал. А ещё очень-очень яркое.       Глаза от воспоминаний до сих пор жжёт.       Рядом с Димой как на пляже под пальмой — в меру тепло, свежо от прилива моря, а ещё очень комфортно, как извечно на отдыхе. При том что он, Дима, невероятно активный без движения ни дня, работой упивающийся.       Он как-то говорил ему — долго жил без возможности работать и показывать себя и раз сейчас есть возможность надо пользоваться и хвататься за всё. Сняться в одном нижнем бельё, самых абсурдных сценариях, взобраться на гору или опуститься под лёд? Что угодно, лишь бы испытать себя и попробовать. Лишь бы показать свой огонь в глазах, признать, что вот — точно его родное место, его правильный выбор.       Дима активно пробовал, успевая возвращаться домой и любить так, как никто не любил, создавая вокруг себя какой-то отдельный другой мир, а Серёжа поддерживал и любил в ответ хоть и не понимал до конца того интереса к профессии. У него тоже такое было, конечно, но... То ли проявлялось по другому, то ли выхлоп у него был поменьше диминого и быстро смылся. — Как там Лиза? — словно новая волна намыла в его голову именно такой вопрос и он сам удивился тому, как озвучил его.       Дима улыбнулся и засиял больше обычного. Как всегда сиял в последнее время при разговорах о жене. Серёжа не спрашивал, но видел на видео, ощущал от текста в интервью.       Обожает. — Хорошо. Недавно вот узнали, что девочка будет. Уже имя придумали. — И какое? — Иванна. Плечи пошли ходуном. Мерзляво. — Красивое.       Серёге было двадцать пять и что-то внутри трескалось. И весь прежний мир на глазах таял и словно бы кто-то бегал и специально жёг его перед ним, делал больнее с каждым шагом, топчась по телу. — Я тебя видеть не хочу.       Он тогда сорвался и напился так, чтобы с утра на языке вязалась смесь всего самого плохого с ужасной виной, с воспоминаниями прошлой ночи. А воспоминаний там было немного, но от этого было только хуже — Димино лицо плыло едва различимыми пятнами. Его тёплые руки были всё более далёкими, а глаза ныли от какой-то такой непонятной смеси эмоций, что хотелось выть. Ничего хорошего там точно не было.       Дима ушёл — прямо в слишком морозный для Питера март, закутавшись в куртку, выглядя как-то по каменному. Сошедший со своего места атлант, оставивший небо рядом с серёжиным телом.       Ничего не сказал ни в тот день, ни позднее и наверно никогда уже не скажет о чем думал в тот раз, потому что попросту выбрал другой способ помочь.       Серёжа думает, что ему тогда никто кроме специалиста помочь не мог. Даже он сам себе.       Потом были таблетки и уход от тех, кто был близким очень долго и очень не долго.       Отрешённость. Переезд. Телесные и ментальные изменения, которые в совокупности одинаково тяжело давала в мозг.       Он смотрел в зеркало и касался тела то сжимая руку, то ногу. Ему не нравилось.       А через год, когда казалось стало легче и даже Чеботарёв снова был рядом после нового неплохого такого разговора и было всё так же хорошо и чувственно как и впервые, когда неловкое покашливание ещё было в его жизни — съёмки «Грома» и вся знакомая семья, вот тогда пришлось похудеть. И запереться в собственной ванной без света, сводя себя с ума ради того, чтобы выдать видимый в глазах идеал. Хотя бы попробовать его достичь. — Оно тебя в могилу сведёт, — говорил уже Дима, когда он просто отказался есть.       Не хотелось. Хотелось не подвести. Хотелось быть идеальным, но теперь надо было стараться лучше, потому что штамп гениального студента давно смылся и пора было укреплять свои таланты. Хотелось быть любимым.       И не свалиться на бегающую у ног Китти.       А ещё хотелось Диму ближе и больше. Потому, что ностальгии ему не хватало. И старого не хватало. И секса в гримёрке уже не хотелось так, как хотелось его в двадцать три, когда было достаточно только руки у щеки и голову рвало.                   Хотелось дома и далеко не секса. Просто Димы рядом. До стыдобы в щеках хотелось нежности и просто любви в самом типичном её проявлении.       А Дима на работе. Или в Москве. А сам он в Петербурге и у него тоже много дел и много новых компаний, друзей, перелётов. Новая группа, новые треки.       И Дима, присылающий ему слова поздравления с выходом трека, а потом альбома. Дима, который касается на съёмочной площадке.       Вечерами хотелось, чтобы в шкафу напротив вместо разного вида худи, костюмов и рубашек висела небольшая машинка времени. Чтобы нажал на кнопочку и оказался в той же квартире, только несколько лет назад.       Чтобы тёплые ладони легли на щеки и погладили, а щетина поцарапала лоб при поцелуе. Чтобы глаза были рядом и лицо было близко и его можно было коснуться и оно было таким же прекрасным, как впервые. Чтобы можно было сидеть в тишине рядом, а можно было бесится.       Жаль, что в шкафу висели только бесполезные шмотки. — Я уже вторую неделю думаю, чтобы на трамвайчике прокатится.       Обвёл пальцем по змее реке и Дима очень внимательно проследил за направлением, а потом заулыбался. — Самое время. Освежишься, город посмотришь спокойно, а не пробежками, — он помолчал с пару секунд, а потом решился дополнить. — Я когда в Питер приезжаю тоже думаю чисто туристически куда-то сходить. Сколько лет там был, а всё равно не отпускает как-то. — С Москвой не так? — поинтересовался Горошко. — Москва — уже дом.       Казалось, что во всём этом выражение и был весь Дима. — А ты в Хабаровске когда последний раз был? — Лет пять назад. Ещё до «Грома»       Как-то привычно чиркнула в руках зажигалка, легла удобно и «как обычно». Он последнее время думал курить поменьше — пришло такое озарение — но всё сейчас как будто вынуждало.       Зажал между губ, поджёг. Задымил и задумался. — Всё думаю съездить опять. Но пока как-то, — помял губы и развёл руками. — Не до этого.       Серёжа кивнул. В родной город съездить это всегда не до этого. Тем более, когда так много всего... — Хоть фотки потом отправь. С океаном. — Конечно, — усмехнулся одними глазами.       Сигаретный дым поплыл перед глазами, расплылся, став тенью тихо ползущих облаков.       Про Лизу он знал как-то с самого начала. И Дима немного говорил и лично он её как-то видел то там, то здесь. С бывшими у актёров как-то всегда так — нет-нет, да увидишь кого-то своего или чужого. А то и сниматься вместе начнёшь.       Ревности не было. Горошко просто смотрел на неё, на вид её лица, такого же доброго и красивого в непривычном понимании. Она не была девушкой, которые кружились рядом с ним, она была постарше их и выглядела подобающе.       Но в ней было что-то магнитное, какая-то своя очень приятная красота.                   Спокойная, своя. Прекрасная.       И с Димой она, конечно, очень хорошо смотрелась. Когда они вместе снимались в «Караморе» люди удивлялись, узнавая то, что они на самом деле не пара и Серёжа чувствовал себя странно. Неприкаянно. И очень неправильно. Как будто занял чьё-то место или просто держит его какое-то время, словно ожидая маму как пацан в очереди.       Он конечно знал, что она для Чеботарёва значила, каким она была человеком, но пока они были вместе и любили этому он не уделял внимания. И даже во время съёмок «Игры» , несмотря на всю сложность и его буквальное сумасшествие, он всё ещё хоть ощущал своё неправильное место, но устойчиво находился в нём.       Но наступил Новый год, а потом всё как-то быстро докатилось до его дня рождения. Двадцать седьмого дня рождения.       И почему-то Горошко понял, что так дальше никак. С этой неправильностью просто не жить.       Он и сам стал пропадать на съёмках и квартирниках, возвращался вечерами, едва волочась, но далеко не из-за усталости.       А в какой-то момент Дима начал раздражать и он снова кинул что-то броское, как и пару лет назад.       И Дима опять ушёл, но теперь совсем по-другому, потому что если раньше это был жест помощи, то теперь... Уже потом, обнимая его на Хомяконе, пришло понимание того, что оборвалось и хоть рядом было так хорошо тепло и приятно, Серёжа понимал — не его.       Потом узнал, что он сделал ей предложение. Потом беременность.       Потом у Горошко всё полетело в ад и пришлось снова вернуться к доктору, хотя хотелось забиться в самый стрёмный угол на свете и сидеть там годами. Гнить.       А потом тоже само как-то постепенно отпустило, хоть и продолжало подрывать от каждого сообщения и поста. Но полегче, веселее.       Ну, а уже после этого всего клубка событий он оказался в Москве как бы «на совсем». Пока не надоест.       И как-то собрался с силами, надумал разных слов и предложений и написал Диме. И Дима ответил и послушал и сказал сам.       Где-то к третьему часу ночи ему стало душно и он спросил «не хочешь прогуляться?» и Серёже не захотелось отпираться.       Они гуляли по сине глубинным улицам и какой-то змейкой выползли к набережной, к воде. А над головой поднимался рассвет. — Серёг. — М? — Можно поборзеть?       Почему-то оно звучало так смешно с его уст, что Горошко не сдержался и вместе с сигаретным кашлем улыбнулся. — Можно. — Угостишь коктейлем?       Серёжа докурил и бросил сигарету в урну.       И теперь всё стало живым, а не киношным. Он словно глотнул живого, чистого воздуха.       Дима смотрел на него также как раньше, также как два и три года назад, как впервые смотрел на него так и смотрел на него теперь. И всё его лицо, каждая его часть пускай и изменилась, но была так Серёже привычна, что казалось, что ничего и не поменялось. До каждой морщинки от улыбки такой же.       Только он другой. Правильный. И на месте рядом с Димой правильный человек.       И не тяжко. И принятие раскатилось по груди как приятное и тёплое. Что-то в детвстве забытое, пыльное в комплекте с приятной ностальгией. — Пошли.       Ладонь легла на плечо и Дима спокойно улыбнулся, уведя свою руку на его.       Длинные темновато-рыжие тени тянулись всё дальше и дальше пока Серёжа с Димой шли вместе в четыре утра в бар, чтобы выпить по коктейлю, а потом разойтись каждый в свой дом на двух разных концах большой столицы.

Продолженье сна, дивная пора.