Девочка со спичками

Сознание возвращалось медленно, как первые лучи солнца после долгой полярной ночи. Сначала — лишь смутное ощущение собственного существования. Потом — тупая, пульсирующая боль в висках, будто кто-то методично вбивал гвоздь в череп. Затем — знакомое жжение в правой ноге, той самой, что не зажила до конца. Я застонал, и этот звук, хриплый и неестественный, заставил окончательно прийти в себя. Я медленно, с невероятным усилием разлепил ресницы, склеенные чем-то липким. Свет резал глаза, заставляя щуриться, но постепенно зрение адаптировалось. Потолок. Белый, с едва заметной паутиной трещин у угла. Знакомый. Слишком знакомый. Сердце сделало в груди резкий, болезненный скачок. Я резко приподнялся на локтях, простыня соскользнула с груди, обнажая бинты. Оглядел комнату, и каждый предмет, каждая деталь била по сознанию, как молотом: Та самая трещина на стенах у окна, похожая на молнию. Потертый дубовый стол с отколотой правой ножкой. Солнечный зайчик, танцующий на полу в том самом месте, где… Где он стоял тогда, в ту ночь, когда… Мысли путались. Я сжал веки, пытаясь собрать разлетающиеся осколки памяти. Я умер? Это… чистилище? Или снова тот проклятый тест Министерства? Новая изощренная пытка? Тихий скрип двери заставил меня вздрогнуть. Она. Гермиона замерла на пороге, в руках — дымящаяся кружка. Ее карие глаза расширились, когда она увидела, что я очнулся. В них мелькнуло столько эмоций — облегчение, тревога, что-то еще… что-то, что заставило мое сердце сжаться. — Нет, — ее голос дрогнул, — ты не умер, Малфой. Хотя… — она сделала шаг вперед, поставила кружку на стол, и аромат мятного чая заполнил пространство между нами, — судя по тому, в каком состоянии я тебя нашла — ты явно пытался выяснить, горят ли волшебники в аду. Она села на край кровати, и матрас слегка прогнулся под ее весом. Ее пальцы, теплые и живые, осторожно коснулись моей перебинтованной ноги. — Твоя нога… — Гермиона сжала губы, и я увидел, как дрожит ее нижняя губа, — обморожение и рваные раны. Мне пришлось наложить восемь швов. Ты вообще понимаешь… — ее голос сорвался, — что мог проснуться без нее? Что мог не проснуться вообще? Я смотрел на нее, на эти знакомые черты — веснушки на переносице, непослушные пряди волос, пульсирующую вену на шее. Язык прилип к небу, слова застряли где-то в горле, тяжелые и неудобные. — Грейнджер… — наконец выдавливаю, и мой собственный голос прозвучал странно — без привычной язвительности, без защитного сарказма. Просто… тепло. Она замерла, словно ожидая удара. Ее плечи напряглись, готовясь к привычной колкости, к ядовитой шутке, к тому, что я превращу этот момент во что-то нелепое и болезненное. Но вместо этого: — Спасибо. — шепчу ей, и это простое слово содержит в себе все, что я не мог сказать годами — извинения, стыд, что-то еще… что-то, что заставило ее глаза заблестеть. Гермиона резко вдохнула, отвернулась, поправила одеяло с каким-то неистовым усердием. — Не… не благодари. — она говорила в подушку, — Просто… в следующий раз… если снова решишь устроить тест на выживание в зимних условиях… — ее пальцы дрожали, когда она поправляла мою подушку, — позвони. Я… я принесу тебе плед. И глинтвейн. И… — голос сорвался, — черт возьми, Малфой, просто позвони! Тебе же выдали телефон! *** История дала ему второй шанс. Те же стены. Те же раны. Те же страхи. Но на этот раз — другие возможности. И где-то глубоко внутри, под слоями льда, что-то дрогнуло, сжалось, а потом… отпустило. Может, чудеса действительно существуют? Просто они не требуют волшебных палочек и заклинаний. Они — в тепле рук, которые не отпускают. В мятном чае, поставленном на стол. В ее взгляде, который, оказывается, может быть таким… мягким. И в этом странном, новом ощущении — что ты не один.