Девочка со спичками

5 января 1999 года. Я стою посреди пустой квартиры, ощущая себя под стать интерьеру. Рука в кармане с силой сжимает металлического дракончика, а под закрытыми веками плывут картинки. Ее глаза смеющиеся, но теплые. В них нет злости или надменности. Только домашний уют. В который хочется завернуться, как в большое пуховое одеяло после длительной прогулки на морозе. Как я всю дорогу назад нес ее подарок в руке, оберегая, словно сокровище. Как в мире, где всю мою жизнь была лишь бесконечная черная полоса и череда неправильных решений, однажды замаячил свет после одной лишь ее фразы. Чтобы ты помнил, что не все в этом мире тебя ненавидят. Гнев поднялся из желудка. Едкий, как рвота. — Все было враньем! — моя рука дернулась сама. Резко. Грубо. С ненавистью и обидой, которую я не мог контролировать. Дракончик ударился об стену с глухим лязгом, и отскочил, оставляя на обоях царапину. Ты собрала меня по осколкам — осторожно, словно боясь порезаться о мои края. Скрупулезно складывала часть к части, склеивая трещины тихими словами и теплыми ладошками. Поставила на полку, как готовую работу, и я почти поверил, что снова целый. А потом… Взмах руки, звон керамики, и я рассыпался на куски снова, но теперь уже с пониманием — ты никогда не хотела меня склеивать. Ты просто любила звук, с которым я разбиваюсь. — Сука! Какая же ты сука! — тело отказывается меня слушаться и я падаю на колени, опираясь ладонями на грязный пол. Первая слеза. Она упала на пол с гулким плюхом. Потом вторая. Третья. Я не всхлипывал, не рыдал — эти дурацкие слезы текли молча, как кровь из незаметной раны. Как любовь, которую никто не увидел. А потом — яркий комочек света. Сначала крохотный, где-то в углу. Затем все ярче. Больше. И — резкая боль. Холод. Металлический привкус во рту. Я зажмуриваюсь, закрываясь от яркого света, бьющего прямо в лицо. *** 28 декабря 1998 года. Резкий щелчок отстегивающихся ремней. Холодный металл кресла под голой кожей. Свет — слишком яркий и режущий, как лезвие. Я подаюсь вперед, инстинктивно пытаясь встать, но наручники брякнули, возвращая запястья обратно к подлокотникам. — Заключенный 9302, Драко Люциус Малфой, ваша адаптация к условиям проживания в маггловском мире успешно завершена. Сознание возвращалось ко мне волнами — сначала глухой гул в ушах, потом свет, пробивающий веки. Я зажмурился, и открыл глаза, пытаясь сфокусироваться. Вокруг — зеркальная комната, наверху, под стеклом — люди в белых мантиях, записывающие что-то на пергаментах. Я сижу на жесткой поверхности кресла, руки пристегнуты к подлокотникам, ноги — зафиксированы ремнями. — Заключенный номер 9302, возвращение сознания подтверждено. Голос — четкий, безэмоциональный, как запись. — Что… — голос охрип, а в горле пересохло как после долгого крика. Сглатываю, заставляя себя говорить четко. — Где я? — В исследовательском отделе Министерства Магии. — отвечает мужчина в белой мантии, не поднимая головы от пергамента. — Что это было? — сжимаю кулаки, чувствуя как гнев заполняет каждую клеточку тела. — Тест на адаптацию к маггловской жизни. Это — модернизированный омут памяти. Только показывает не прошлое, а вероятное будущее, основываясь на триггерных точках и особенностях поведения. Вы находились в искусственной реальности. — Искусственной… — я замер, пока мозг судорожно собирал обрывки воспоминаний. Грейнджер. Квартира. Метро. Ее руки на моей коже. Подарок. Ее губы. — Вы создали ее? — голос дрогнул, но это меня волновало в последнюю очередь. — Вы сами создали ее, мистер Малфой. Искусственная реальность генерировалась на основе ваших воспоминаний и триггеров. Ваше подсознание выбрало образ Гермионы Грейнджер как проводника в мир магглов. — Вы видели все? — я почти шиплю, а спина напряглась, как у зверя перед прыжком. Молчание. Один из магов нервно переглянулся с коллегой. — Наблюдение велось для анализа вашего поведения. Я закрываю глаза, чувствуя, как стыд, ярость и боль перемешиваются внутри в уродливый коктейль. Они видели. Они все видели. Видели, как я плакал. Как хватался за нее. Как… как и все остальное, блять. — Вы удовлетворены результатом? — сухо уточняю, собрав себя в холодный комок ненависти. — Вы прошли тест. Теперь вам предоставят жилье в маггловском мире и ежемесячные пособия. Также министерство выделяет компенсацию на получение высшего образования. Если вас это заинтересует. — Как мило. Два охранника в мантиях без опознавательных знаков расстегнули наручники. Металл брякнул, освобождая запястья, и я размял их. — Подпишите здесь. — маг с пергаментом протянул мне перо. Беру его, ощущая легкое покалывание в ноге от браслета. Это Магический контракт? — Что будет, если я откажусь? — Азкабан. — ответили мне без интонации. Я подписал свое имя с размашистым шиком, как делал в детстве на семейных контрактах. *** Во дворе меня ждала машина — такая же, как и в виртуальной реальности — черная, похожая на гроб. — Садись. Дверь захлопнулась, и мой мир сузился до размеров салона. Провожу пальцами по сиденью — искусственная кожа холодная, липкая. В воздухе витает запах табака и чего-то кислого. Двигатель зарычал, и Лондон поплыл за стеклом — размытый, безразличный. Смотрю в окно — и вижу совсем другое. Ее руки, аккуратно обрабатывающие мои раны. Ее смех в метро, когда я испугался эскалатора. Ее взгляд перед тем, как дверь закрылась. Черт, Грейнджер. А была ли хоть капля тебя настоящей? Мотаю головой, и хищно улыбаюсь. Нет, Малфой. Даже не мечтай. Настоящая Грейнджер ненавидит тебя. Настоящая Грейнджер заперла бы тебя в Азкабане. Настоящая Грейнджер… Никогда бы не смотрела на тебя так, как в той реальности. Машина остановилась у знакомого подъезда. — Твои ключи, документы, телефон и деньги. Не теряй. Выхожу, не поблагодарив. Двор был пуст, если не считать бродячую кошку, вылизывающую лапу у мусорных баков. Входная дверь скрипнула, также омерзительно, как и в иллюзии. Я замер на пороге — все было точно таким же — пыльные полы, пятно от чего то липкого, разруха в комнате. Не было только ее. — Блять! — швыряю ключи в стену. Проклятья льются бесконечным водопадом — на Министерство за этот демонический эксперимент. На себя — за то, что поверил, повелся, как идиот, на голограмму. На нее — за то, что заставила чувствовать что-то снова. Я неистово колотил стену, пока костяшки не закровоточили, но ничего не ломалось. Даже это удовольствие стало недоступным. Квартира давит на меня, словно мокрая одежда — тяжелая, липкая, невыносимая. Голова раскалывалась на части. Одна половина кричит — это была иллюзия. Ты цепляешься за то, чего нет и быть не может. Другая это тут же опровергает — а если нет? А вдруг, что-то было настоящим? Я схватился за голову и упал на колени. Хватит. Прекрати. Я не могу больше думать. Я просто. Хочу. Домой. Взгляд цепляется за отблеск. Что-то на мгновение засветилось за ножкой кровати и тут же исчезло вновь. Я тянусь дрожащей рукой за грубый каркас. И достаю металлического дракончика. Он был по прежнему нелеп — все такой же, как и при покупке, но только уже оба глаза отвалились, а хвост загнулся еще больше, будто протыкая дракону его же собственную шею. И вдруг — смех. Горький. Хриплый. Нечеловеческий. — Хорошо. — шепчу я хрипло, поднимаясь. — Хорошо. Я понял. Сжимаю в кулаке дракона. Все еще нелепого, но теперь настоящего. Пусть она добьет меня окончательно. Пусть вышвырнет вон. Пусть назовет убогим. Пусть ударит. Да что угодно. Но я должен посмотреть ей в глаза, когда она это сделает. Иногда, чтобы не разбиться, нужно бежать прямо в стену. Вдруг и в кирпичах окажется дверь? *** Город встретил меня холодом. Не тем, что щиплет щеки и заставляет кутаться в куртку, а другим — глухим. Безразличным. Таким, что проникает под кожу и остается там, как ржавчина. Я шел, не разбирая дороги. Костяшки на руке все еще ныли, но эта перманентная боль была даже к месту — напоминала, что я еще жив. Хотя после всего, что случилось, это скорее казалось наказанием. Первый час я еще пытался сориентироваться. Запомнить вывески, номера домов. Но буквы сливались, цифры не оставались в голове дольше чем на пару минут. Маггловский мир для меня был чужим, враждебным. На второй час голод скрутил желудок. Я остановился у ларька с едой, сунул руку в карман — пусто. Все осталось в квартире. — Эй, мужик, подвинься! — кто-то толкнул меня в плечо. Но я даже не обернулся. К третьему часу ноги начали подкашиваться. Я присел на скамейку в каком-то тупичке, пытаясь воспроизвести в памяти, как в иллюзии попал к дому Грейнджер. Но увы — ничего. Четвертый час я встретил на той же лавочке, оглядываясь вокруг себя. Холодно. Узкие переулки, грязные домишки. Где-то в окнах смеялись, ругались, жили. А я был призраком — без прошлого, без будущего. — О, и ты тоже? Голос хриплый, надменный. Походу, это адресовано мне. Поднимаю голову. Рядом стоит мужик. Кривая усмешка. Сигарета в зубах. И указательный палец, нацеленный на мой браслет. Блять. — Не очкуй. И я тоже. — он задирает штанину. На его лодыжке — практически такой же браслет. Молча киваю. — За что сидел? — мужик докурил и двумя пальцами отбросил тлеющий уголек в снег. — Государственная измена. — ну, я даже не соврал в общем-то. Не понимаю, кто он. Волшебник? Не похож. Магл? Но зачем тогда ему браслет? — Ух ты. — мужик хрипло рассмеялся. — Это я одобряю. Он кивнул мне, будто только что мы заключили какую-то сделку. — Хочешь? Протягивает мне открытую пачку сигарет. Я беру всю. — Оставь себе. Вижу, пригодятся. Я тоже когда только откинулся шатался по районам, как потерянный. Не знал, что и делать со свободой после девяти лет под стражей. Но знаешь что? — он протянул мне зажженную спичку, рукой показывая, что надо достать сигарету. — Привык. Не сразу, конечно. Постепенно. Я закашлялся от первой затяжки. Гадость редкостная, но она расслабляла. Запуская по телу странные мурашки. И легкое головокружение. — Чего сидишь тут? Мороз все-таки. — Я дом искал. — Какой? Я задумался. А и правда — какой? — Свой. Мужик хмыкнул, будто понял что-то, чего я и сам не осознавал. Потом неожиданно тыкнул пальцем в сторону подъезда: — Зайдем ко мне. У меня есть карта. Отметим, где ты уже был. Его квартира оказалась еще меньше моей: кухня, заваленная пустыми бутылками и комната с разбитым диваном. На стене — карта города, испещренная маленькими крестиками. — Вот. — мужик тыкнул в нее грязным пальцем. — Смотри, где был? Мой новый знакомый снял карту со стены и разложил на заляпанном кухонном столе, прижав края пустыми бутылками. Я молча указал на районы, где примерно проходил. Примерно, потому что абсолютно не знаю города. — Да ты полгорода исколесил, как бродячий пес! — он присвистнул, разглядывая отметины. Я промолчал. Не знаю, как себя вести. Вроде и мужик нормальный, помочь хочет. Но как-то в его обществе неуютно. Очень. — Смотри. — он достал из-под стопки газет коробок спичек и высыпал несколько штук на карту. Разломал одну пополам, воткнул одну в район старых фабрик. — Тут не ходи. Территория «черных» — если увидят нового, забьют насмерть. Вторую спичку положил крестом на рынок. — Тут тоже. Менты каждый день облавы устраивают. Третью — у моста. — А здесь, — оскалился. — Бабки у подъездов сидят. Учуют, что ты не местный — заложат за милую душу. Я сжал зубы. Даже в Азкабане не было таких четких разделений на зоны «смерти». — Что, думал, на свободе проще? — он заметил мой взгляд и хрипло рассмеялся. Потом неожиданно ткнул грязным ногтем в чистый участок карты — тихий спальный район у реки. — Попробуй тут. Дворы глухие, люди свои дела делают. Если и искать дом из прошлой жизни, то здесь. Он оторвал клочок газеты и нарисовал карандашом что-то вроде схемы. — Идти около часа. Накидал тебе ориентиры, чтобы не заплутал. Беру дрожащей рукой бумажку. — Спасибо. — искренне. — Не благодари. — мужик швырнул мне коробок спичек и кивнул. — Прикурить. Но имей в виду — в следующий раз, когда увижу тебя замерзшим на улице — пущу по кругу шапку. На похороны. *** Ледяной ветер воет в переулках, срывая с крыш хлопья снега. Я шел, спотыкаясь о неровности тротуара, пока мое дыхание превращалось в белесые клубы пара. Я уже не чувствовал холода — только странное, тягучее онемение, будто тело постепенно превращалось в кусок льда. А что мне ей сказать? Эта навязчивая мысль не давала покоя. Прости — слишком просто. Я идиот — ничего не изменит. Я не могу без тебя — звучит жалко даже в моей собственной голове. Дома стояли, как солдаты на параде — одинаковые серые коробки с квадратными окнами. В некоторых горел свет, за шторами мелькали тени чужих жизней. Я останавливался у каждого дома, вглядывался в стекла, искал знакомые черты. Я не знаю, как жить без магии. Я не знаю, как жить вообще. Но все эти слова казались пустыми. Фальшивыми. Даже если бы она стояла сейчас здесь — чтобы это изменило? Первый дом. Останавливаюсь, задерживая дыхание. Окна горят теплым желтым светом. За одним из них — женский силуэт. Подхожу ближе, приподнимаясь на носках. Пытаюсь разглядеть. Не она. Женщина на кухне что-то помешивала в кастрюле. Рядом крутился маленький мальчик. Чужая жизнь. Чужая семья. Не тот дом. Я отвернулся и пошел дальше. Второй дом. Темные окна. Пустота. Но на секунду показалось, что там внутри есть движение. Я прижимаюсь лицом к стеклу, заслоняя глаза от бликов. Но — ничего. Только отражение фонаря и мое искаженное лицо. Грейнджер, где же ты? Третий дом. Здесь горит свет в гостиной. За шторой мелькнула рыжая голова. Уизли? Сердце заколотилось в предвкушении. Делаю шаг вперед — и в дверях появляется незнакомый мужчина с младенцем на руках. Просто рыжий. Просто случайность. Сжимаю челюсть и иду дальше. Четвертый дом. Пятый. Шестой. С каждым шагом надежда таяла, как снег на лице. Ветер выжигал тепло тела насквозь, но я почти не чувствовал этого — только странное, тягучее отчаяние, подступающее к горлу. Но тут — седьмой дом. Я сразу его узнал. Не по внешнему виду — нет, это был такой же серый, облезлый дом, как и все остальные. Но что-то внутри сжалось — эта входная дверь, эти ступеньки, эта форточка на втором этаже. Подхожу ближе. Руки дрожат не то от холода, не то от волнения. За окном — темно. Может, уже все спят? Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Внутри — пустота. Но та самая — узнаваемая до мурашек. Тот самый пол, на который рухнул Уизли после моего удара. Та самая трещина на перилах. Даже обои — бледно-голубые, с едва заметными цветами — те самые. Но ни вещей, ни мебели, ни ее. Только пыль на подоконнике и следы от ножек дивана на паркете — как шрамы. Я медленно сползаю вниз, на ступеньки. В кармане лежит тот самый брелок — дракончик, уже без глаз. Единственное доказательство, что что-то было на самом деле. Или что я окончательно сошел с ума. Снег бесшумно падает, укутывая мир в мертвое белое покрывало. А я сижу на ступеньках чужого дома, сжимая в руке последнее, что у меня осталось, и смотрел в темное окно, за которым больше не было света. Значит, это конец. Все было не настоящее. Поднимаюсь, и из моего кармана падают спички. Те самые, что любезно одолжил мне дядька. Усмехаюсь. Как у той девочки со спичками. Конец примерно одинаковый. Подождите-ка, а что, если… Верчу коробок перед носом. Жалкий кусок картона, пахнущей какой-то рыбой. Это идиотизм. Сказки для нищих и маленьких детишек, которые верят всему, что им скажут. Или для тех, у кого больше ничего нет, кроме глупых надежд. А с другой стороны, что еще мне остается? Я чиркнул первой спичкой. И мир вокруг вспыхнул. Не просто свет — целая жизнь. Я вижу теплую кухню, где пахнет корицей и яблоками. Слышу свой собственный смех — совершенно незнакомый. Ее руку на моем плече — легкую, но уверенную. «Ешь, — говорит она. — овсянка полезна для здоровья». И в ее глазах — не жалость, не снисхождение, а что-то другое. Что-то, от чего в груди все сжимается. Но спичка гаснет. И я снова погружаюсь во тьму. И холод, въевшийся в кости. Судорожно достаю вторую спичку и поджигаю. Теперь я вижу ее лицо, близко — так близко, что можно пересчитать все веснушки на носу. Ее пальцы касаются моей щеки, и это не сон. Не бред. «Я здесь. — шепчет она. — Я не уйду». И самое страшное — я верю в это. Кап. Снежинка потушила спичку. Резко. С шипящим звуком. В ход идет третья. И теперь я вижу все. Как в одиннадцать лет сжал кулак, когда кто-то с моего факультета назвал ее «грязнокровкой» — не из благородства, а потому что ее глаза тогда стали такими яркими… живыми. И я сам начал ее называть так же, надеясь увидеть эту жизнь вновь. Как на шестом курсе украдкой следил за ней в библиотеке — и злился на себя за это. Как после войны видел ее во сне — и просыпался с ощущением, будто потерял что-то важное. Что-то не успел сделать. Сказать. Получается, все это время, я не ненавидел ее? Я поджигаю все спички из коробка. Пламя бьет вверх — ослепительное, яркое. На секунду — я снова там. В тепле. В свете. В отражении ее зрачков. Теперь я понимаю. Теперь я все понимаю, отец. За что ты так ненавидел магглорожденных. Они умеют любить так, что даже мы не устоим. Но спички догорают, оставляя за собой лишь пепел. Холод. Пустоту. Меня трясет. Я замерзаю не только снаружи. Этот лед в груди, в жилах, в том месте, где когда-то билось сердце. Пытаюсь пошевелиться, но ноги не слушаются. Руки онемели от холода. Так вот как умирают магглы. Без магии. Без величия. Как та маленькая девочка — обманутая, одинокая, поверившая в собственные фантазии. Пепел еще разлетелся по снегу, когда до слуха донеслись шаги — осторожные, неспешные. — Грейнджер? — мелькнуло в сознании, но нет. Голос, который раздался следом, был чужим — резким, пронизанным брезгливостью: — Эй, а ну проваливай отсюда! Ты что, решил спалить чужой дом? Я поднимаю голову. Передо мной стоит пожилая женщина в расстегнутой шубе и тяжелой сумкой в руках. Ее лицо искажала гримаса отвращения. Она видит во мне грязь. Отброса. То, чем я и стал. Пытаюсь встать — но ноги по-прежнему отказываются слушаться. Будто примерзли к ступеням. — Я сказала, проваливай отсюда! Наркоман! — женщина сделала шаг вперед, замахнувшись на меня сумкой. Адреналин ударил в виски. Я собрал все свои оставшиеся силы и рванул прочь — спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Не видя, куда бегу. Где-то рядом заскрипел снег под колесами. Лязг тормозов. Два слепящих огонька. И потом — удар. Не боль, не страх. Просто тьма, уничтожающая все разом — и спички, и голос, и этот проклятый холод. Наверное, так даже лучше. Потому что чудес не бывает. Ни рождественских, ни в принципе.