Перья и стальные цепи

      Штаб Комиссии Героев встретил их холодным светом флуоресцентных ламп. Полупустые коридоры, приглушённые голоса дежурных - ночная смена явно не ожидала гостей.       Дверь медпункта распахнулась с лёгким скрипом. За столом, уткнувшись в бумаги, сидел молодой врач. Его черные короткие волосы, очки с толстыми линзами, сползающие по переносице, выдавали европейскую внешность. На бейдже красовалось имя: "Макс Брайс". - Опять вы? - вздохнул он, поднимая голову. - Ястреб, ну сколько можно? Вчера с крылом, сегодня с... - Взгляд скользнул к Инки, и врач резко замолчал.       Её плечо было рассечено когтями, рукав пропитаны кровью, а под глазами залегли тёмные круги, будто её неделю не выпускали из боя. Она стояла, слегка пошатываясь, цепляясь за дверной косяк. Ей явно не хватало отдыха. - На кушетку. Бегом.       Инки не сопротивлялась. Она опустилась на холодный металл, закрыв глаза, пока ловкие пальцы врача обрабатывали раны. Антисептик жёг, но она даже не дрогнула - лишь сжала кулаки, чувствуя, как цепи под кожей напрягаются в ответ на боль. - Яда нет - подытожил Макс закончив работу. - Что? - Тихо проговорила Инки, но она начала набирать энергию от неожиданной информации.       Ястреб тоже был в недоумении - Что слышали, никаких токсинов в крови, - Макс снял очки, протирая линзы. - Только след от когтей. - Но почему он.. - начал Ястреб, но тут же его перебила Инки - Похоже он боится или не может себя заставить, что то делать со мной, учитывая нашу прошлую дружбу.. Или будто.. - она задумалась, но не сказала свою мысль - Но я не уверена       Небольшая тишина и тут Инки встала, её ноги немного подкосились от усталости. - Нам нужно идти - Верно, Цепная. Ну, Макс, спасибо, что выручил...       Ястреб не договорил. Макс молниеносно перекрыл выход, щелкнув замком. - Вы никуда не идете. Ты - на грани обморока, а он со своим искалеченным крылом - легкая добыча для этой твари. - Маааакс, - протянул Ястреб, изображая обиду. - Мы же герои, сколько можно объяснять? - Вы дебилы, - огрызнулся Макс.       Ястреб фыркнул, закатив глаза. - Ну... ладно, здесь есть окно, - язвительно заметил он, разворачиваясь к противоположной стене.       Но Макс опередил его - два пальца коснулись лба Ястреба. Ястреб зная его причуду хотел увернуться, но не успел. Веки героя слиплись, тело обмякло. Макс еле удержал бесчувственное тело. - Черт, сам гиря, а еще эти проклятые крылья... - пробормотал он. - Что вы сделали? - прошептала Инки в недоумении. - Причуда "Морфей". Два пальца ко лбу и человек отключается. Полностью. - Он зевнул. - Но жертвую своей энергией. Сколько сна он отнимает - столько же теряю сам. Думаю, отдал шесть часов, как бы не больше.       Инки молча обвила Ястреба цепями, помогая Максу уложить его на койку. - А вы, мисс Инки? - прищурился Макс. - Надеюсь, Ястреб не заразил вас геройским мазохизмом? Или тоже будете упрямиться? - Нет-нет, я... - Она слабо улыбнулась, опускаясь на соседнюю койку. - Не тратьте на меня силы. - Ну и хорошо.       Тишина растянулась, как тень в предрассветные часы. Мысли о Филиппе и Ястребе кружились в голове Инки. Наконец она не выдержала: - Макс, да? - Спите уже. - Простите... Просто мысли не дают. Вы... хорошо знаете Пернатого?       Перо врача замерло над бумагой. Затем он усмехнулся: - Не сказал бы. Мы не друзья. Но могу описать: он как зомбированный солдат...       Макс отложил ручку, откинувшись назад. - Когда я только начинал здесь работу как стажёр, мне поручили следить за "героем-вундеркиндом". - В его голосе звучала горькая ирония. - Сколько раз он являлся ко мне полумёртвым! Другие хоть себя берегут, а этот... едва залатаю - уже рвётся в бой. Худший пациент за всю мою практику.       Инки вспомнила разговор с Комиссией. - Наверное, так на него действует Комиссия Героев... - прошептала она.       Макс пожал плечами: - Кто знает? Он ничего не рассказывает. Только отшучивается.       Инки мыкнула в ответ, веки становились тяжелее. - Надо... с ним поговорить... - слова растворились в сонном выдохе. - М-м? - Макс обернулся и увидел её спящее лицо. - Уснула. И хорошо.       Он потянулся к выключателю, погружая комнату в мягкую тьму, где только мерцание монитора освещало две фигуры - крылатого героя и девушку с цепями. Здесь, в этой маленькой комнате, время будто остановилось, давая им передышку перед новым витком борьбы.

***

      В это время, в заброшенном квартале, где даже уличные фонари боялись светить в полную силу, по переулкам волочилась искалеченная тень. Филипп прижимал лапой окровавленное бедро, оставляя за собой неровный кровавый след. Его дыхание сбивалось, превращаясь в хриплые всхлипы, когда он наконец добрался до ржавой двери своей квартиры.       Дверь скрипнула, впуская его в затхлый полумрак. Он рухнул на колени, едва добравшись до аптечки, сотрясаясь от приступов боли. Его длинный чешуйчатый хвост дрожаще сбросил с полки коробку с медикаментами. Дрожащие ладони с полувтянутыми когтями лихорадочно рылись среди бинтов, шприцев и флаконов с мутными жидкостями, рассыпавшихся по потрёпанному линолеуму. "Щека... два шва. Рука... перевязка. Грудь... четыре часа на восстановление. Нога - семь часов. Но кости... кости срастутся быстрее", - бормотал он механически. Его тело уже начинало процесс регенерации - чешуйки на спине поблёскивали влажным блеском, подтягиваясь к свежим ранам.       Вспыхнувшая лампа вырвала из темноты его истинный облик — спина, покрытая переливающейся бирюзовой чешуёй, мускулистое тело, где человеческая кожа на груди и предплечьях постепенно переходила в рептильные узоры. Шрамы, новые и старые, слабо виднелись сквозь молодую ткань - свидетельство ускоренной регенерации. Вдруг его пальцы замерли над последней повязкой. "Она увидела. Узнала. Вспомнила."       Уголки губ непроизвольно дёрнулись, а глаза на мгновение стали полностью человеческими, изобразив нечто среднее между улыбкой и гримасой боли - выражение, не принадлежащее ни человеку, ни зверю.       Закончив перевязку, он с трудом поднялся, волоча повреждённую ногу, и направился в ванную. В зеркале отразилось измождённое лицо, и вдруг зрачки сузились до тонких вертикальных щелей. - Придурок... - его голос сорвался на низкий, шипящий рык. Когти впились в раковину, оставляя царапины на эмали. - Почему я не вколол ей яд?! СЛАБАК!       Он опустил голову, судорожно глотая воздух. Капли пота смешивались с кровью на висках. - Я не должен был показывать лицо... - его голос внезапно смягчился, приобрел странную певучесть, будто он обращался к невидимой аудитории. - Просто разрезать... грудь, лицо... Превратить в очередной холст... Нет... - он резко встряхнулся, когти впились в дверной косяк. - Нет, что-то другое...       Хромая, он направился в соседнюю комнату, волоча хвост по полу. В дверном проеме внезапно замер. - Эти глазки... эти веснушки... - его пальцы дрожали, касаясь собственных шрамов на лице. - Совсем не изменилась... - шепот сорвался с губ, неожиданно нежный, почти человеческий.       Яркий свет ламп ударил по глазам, обнажая кошмарную мастерскую. Стены, увешанные фотографиями жертв, застывших в последних судорогах. Эскизы, где анатомическая точность граничила с безумием. И в углу - единственное живое существо, достойное его заботы: крупная ящерица под ультрафиолетовой лампой. - Хорошо поспал, Огурчик? - пальцы с полувтянутыми когтями осторожно погладили чешую. Рептилия лениво приоткрыла один глаз, оценивая хозяина, и зевнула, демонстрируя ряды мелких зубов.       Его взгляд упал на пожелтевшую фотографию выпускного. Детские лица. Смеющаяся Инки с бантами в косичках. - Эти щечки... эта улыбка... - голос сорвался на ностальгическую ноту. На мгновение его глаза стали полностью человеческими - теплыми, почти добрыми. Но когда он поставил фотографию на место, в зрачках уже снова были вертикальные щели.       Он рухнул в кресло перед мольбертом, где ждал незаконченный портрет. Детское лицо Инки смотрело на него с бумаги. Кисть дрожала в руке, оставляя кровавый мазок вместо уха. "Сколько слоёв нужно содрать, - подумал он, - чтобы найти ту самую Цепочку под этой геройской бронёй?"

"Я решила идти дальше, как герой"

      Детский голос Инки прозвучал у него в голове. Руки сжались в ярости, ломая кисть пополам. Он резко вскочил и впился когтями в портрет, разрывая бумагу на клочья. - ПРЕДАТЕЛЬ! - его крик был так яростен, что даже ящерица вздрогнула. - Дура, дура! Мы могли бы вместе... Вместе воплотить наши мечты...       Его голос стих, став почти шёпотом.       Из памяти всплыли обрывки прошлого...

***

- Сегодня рисуем на пленэре, берите планшеты и выбирайте места, - объявила учительница.       Шестнадцатилетний Филипп стоял в кучке одноклассников, когда чья-то рука внезапно схватила его за перчатку. Это была тринадцатилетняя Инки. - Кузя, быстрее, пока наше место не заняли! - прошептала она ему на ухо, отчего он невольно покраснел, хотя давно привык к её фамильярности.       В ответ он лишь кивнул и сам потянул её за собой. Они бежали по коридорам художественной школы, сдерживая смех, и выскочили на улицу. Неподалёку от дома стояла их любимая двухместная розовая качель - место, где можно было рисовать, болтать и просто быть собой. - Чур, сегодня мой плейлист! - объявила Инки, доставая телефон. - Но у нас почти одинаковый вкус в музыке, - усмехнулся Филипп, доставая свои белые проводные наушники. - А я ещё штук 10 скачала новых!       Они соединили по одному наушнику, создав общее звуковое пространство, и принялись за рисунки. Инки была в белом лёгком платье и соломенной шляпке, он - в своих обычных мешковатых штанах, скрывающих хвост, и кофте с длинными рукавами. На его перчатке красовалась нарисованная акрилом маленькая звёздочка - подарок Инки. - Я всё равно не понимаю, как тебе не жарко в такой одежде, - покачала головой девочка. - М... - Филипп задумался. - Наверное, это от папы. Не только глаза унаследовал, но и терпимость к жаре. Сама знаешь, как я кутаюсь зимой. - И вечно болеешь! - рассмеялась Инки. - Ооо дааа... Ненавижу зиму. - ухмыльнулся Филипп - Понимаю... Я тоже раз и сразу с температурой!       Они переглянулись и снова рассмеялись. Вдруг Инки задумалась, её лицо стало серьёзным. - А давай... когда вырастем, откроем свою студию. Будем учить детей рисовать, - она наклонилась и добавила шёпотом - И будем в сто раз лучше, чем наша училка!       Филипп снова покраснел, но улыбнулся. - Я буду только рад работать с тобой. Станем знаменитыми художниками. - Самыми лучшими! Докажем Матвею и его подружкам, что они были не правы!       И они снова засмеялись, возвращаясь к своим рисункам, к этому мигу безмятежности, который теперь казался таким далёким...

***

Филипп очнулся от воспоминаний, сжимая в руке обрывок портрета. Капля крови упала на бумагу, расплываясь тёмным пятном. Он медленно поднял голову, и в его глазах снова появилось то странное выражение - не злобы, не ненависти, а чего-то более сложного, что даже он сам не мог назвать.