Гроза

Ксено Уингфилд была образцовой принцессой: грациозной, умной и уныло скучающей. А Стэнли — её фрейлиной, по совместительству — головной болью. Особенно когда сбегала на тренировку с мечом в руках и листьями в волосах. У них была одна проблема: они нравились друг другу. И одна катастрофа: это нельзя было никому говорить.

Ноша принцессы не легка. Это не совсем про платья и балы, уж точно не про принца и башню, из которой нужно спасать. Принцесса — это про правила, этикет, одни и те же книги и плен — не злой ведьмы или дракона, а плен обязанностей, статуса и общества. Принцесса — это когда ты не можешь носить то, что хочешь. Не можешь делать то, что желаешь. Не можешь говорить то, что думаешь. Не можешь быть с тем, кого так нежно любишь. Принцесса — это министры, экономки, служанки и кухарки. Но никогда — слышите? никогда — не родители. Принцесса — это когда ты одна. Но Ксено не одна. У неё есть фрейлина. Милая — насколько можно посудить, если увидеть её непосредственно в подле принцессы — личная служанка. На редкость грамотная и сообразительная. Но совершенно несносная и бесноватая — но никогда рядом её госпожа. Золотистая — как початок кукурузы — и такая же упрямая. Стэнли постоянно путалась в обязанностях: могла забыть, какой платок к какому наряду, и перепутать шёлк с тафтой, но всегда безошибочно запоминала, когда Ксено начинала притворяться счастливой. Она умела угадывать её настроение по тому, как та держит ложку за обедом. По изгибу брови на приёмах. По длине паузы между «благодарю» и «ваше величество». Она не умела кланяться так низко, как требовал протокол, и постоянно забывала говорить «ваше высочество». Вместо этого она закатывала глаза, ставила поднос с завтраком на колени Ксено и говорила: — Если ещё раз назовёшь меня «достойной спутницей в трауре», я, клянусь, сыплю соль тебе в чай. А Ксено только смеялась. Потому что с ней она могла смеяться. Пока другие фрейлины учились танцевать за закрытыми дверьми, Стэн пробиралась в учебный двор для оруженосцев. Там, в тени аркад, где пахло потом, металлом и свежим сеном, она пыталась воровать приёмы у старших. Иногда даже получалось. Особенно когда её не ловили. А когда ловили — отчитывали. Но всегда отпускали. Потому что Стэнли была любимицей принцессы, а это значило — неприкасаемой. И Ксено всё прощала. Всегда. Смотрела на неё — хмурую, с пылью в коротких, торчащих во все стороны волосах — и не могла не простить. А Стэнли это всё знала прекрасно, пользовалась часто и улыбалась, когда её принцесса выдыхала и позволяла фрейлине упасть в объятия, становясь на коленки и утыкаясь головой в живот. Стэн была не по рангу внимательной. И уж точно не по должности — дерзкой. — Вы сегодня красивы, — говорила она шёпотом, завязывая корсетные ленты. — Я всегда красива, — хмуро отвечала Ксено. — Но сегодня особенно. Наверное, потому что вы злая. «Потому что со мной вы — настоящая» — осталось где-то в горле. А принцесса только хмурилась сильнее. Но сердце билось чаще. Каждое утро начиналось с таких мелочей: волос, запутавшихся в щётке, ленты, затянутой чуть туже, чем нужно, и пальцев, задержавшихся на запястье на миг дольше, чем позволено. Каждое утро Ксено напоминала себе, что у неё нет права — ни на чувства, ни на глупости. А особенно — на глупые чувства. Потому что ей шестнадцать, а в шестнадцать пора готовиться к помолвке и мечтать о рыцаре, который однажды встанет между ней и всем миром. Однако она думала о книгах и науке, никак не о рыцарях в сияющих доспехах. Но Ксено могла сделать исключение, если этот рыцарь — её фрейлина. И тоже девчонка. И пусть Стэн пока не рыцарь — но с мечом управляется лучше, чем любой из принцев, что когда-либо приезжали свататься. А Ксено тоже ведь — не идеальная принцесса из книжек. Ни первое, ни второе не мешало им мечтать. В тишине бархатных штор, в стрекоте неугомонных сверчков, в беспокойной ночи, поглощающей одиночеством с каждым вздохом. Такими вечерами, когда во дворце стихали шаги, а в коридорах начинали звучать только эхо и шорох шёлковых штор, Ксено тайком открывала ставни и садилась на подоконник — босая, с коленями, поджатыми к груди. Во внутреннем саду догорали светлячки, а над башнями разливалось небо — густое, как чернила, и полное того, чего в её жизни почти не было: покоя. Иногда, в такие вечера, к ней поднималась Стэнли. Не по уставу, не по зову — просто потому, что знала: принцессе снова не спится. Она заходила молча, оставляя потрёпанную накидку у дверей, и садилась рядом. Спиной к стене, плечом к плечу. Иногда они не говорили вовсе. Просто сидели, слушая, как дворец потихоньку затихает, но никогда не затихал сад — он мерцал, горел и дышал. Иногда Стэн приносила яблоко. Делила его на две равные половинки — одними только руками. Ксено всегда дивилась, что хрупкие женские ладони могут разломить яблоко, но потом понимала — только её ладони здесь бледные и хрупкие, только она не держала ничего тяжелее пера. Иногда, ещё реже, Стэнли приносила контрабандный пирожок с кухни. И тогда принцесса смеялась по-настоящему. Так, что нужно было зарыться лицом в подол, чтобы никто не услышал. Страх быть пойманными никогда не заглушал веселого настроя Ксено. Ничто не способно было испортить такие мягкие и нежные ночи с её фрейлиной. — Когда я стану рыцарем, — однажды сказала Стэн, глядя в окно, — я заберу тебя отсюда. — Это называется государственная измена, — лениво откликнулась Ксено, играя с лентами на своей ночной рубашке. Стэнли тяжело вздохнула и, не прося разрешения, улеглась, положив голову на колени принцессы, а ноги согнув в коленях — уж узок был подоконник комнаты принцессы. — И пусть, — продолжила она, когда чужая длань упала ей на затылок и зарылась в светлые волосы. — Пусть меня объявят преступницей, изгнанницей, дезертиркой… Я всё равно найду способ спасти тебя. Ксено не ответила. Она только медленно проводила пальцами по коротким локонам, раз за разом — будто расчёсывала спокойствие из собственного волнения. За окнами пели ночные птицы. Где-то вдали лаяли псы у заставы. Молчание между ними не было неловким. Оно было — наполненным. Как бокал до краёв. Чуть пошевелишься — и прольётся. — Ты ничего не смыслишь в рыцарстве, — всё-таки выдохнула Ксено, склоняясь ближе. — Ни звания, ни родословной, ни оружия. У тебя нет шансов. — У меня есть меч, — упрямо ответила Стэн. — И причина. Принцесса прикусила губу. Разве может быть что-то опаснее, чем причина? — И в чём твоя причина? — почти шёпотом спросила она, хотя, конечно, знала. Стэн подняла голову. Их глаза встретились в сумерках. Луна вычерчивала тонкую полоску света по щеке Ксено, и Стэн потянулась к ней — осторожно, как будто это был последний шанс. Тонким пальцем провела по коже, оставляя за собой теплую дорожку. — В тебе. Мир вокруг перестал существовать. Не стало ни короны, ни трона, ни обязанностей. Только дыхание, сбившееся между ними, и пальцы, сплетающиеся в тишине. Ксено вздохнула. Ей было шестнадцать, и она была принцессой. Но сейчас — в этот короткий, выкраденный у ночи миг — она была просто девочкой, которой кто-то по-настоящему нужен. И она позволила себе страшную слабость. Прямо там, на подоконнике, затерявшись где-то между дорогими шторами и железными ставнями, она отдала самое ценное, что могла хранить принцесса: Сердце. За ним — первый поцелуй. Нежный. Чувственный. На грани, на грани дозволенного. На грани глупости. На грани счастья, которое, как им обеим было известно, не должно было случиться. Он был тёплым. Пугливым. Почти невесомым — как если бы Ксено поцеловала лепесток, а не девочку с мечом. Тогда Стэнли замерла, её губы дрогнули от волнения и оттого, как сильно она боялась сделать что-то не так. А потом ответила. Осторожно, ласково, будто тоже понимала: этот миг — не подарок, а преступление. И всё равно — совершала его. Теплые руки с загрубевшей слишком рано кожей сначала нежно обхватили чужие щеки — в противовес холодные, но затем опустились вниз — на вздымающуюся грудь. Ладони Ксено поднялись с колен и накрыли длани Стэн и прижали еще сильней — я здесь. Ты здесь. Мы правда дышим в унисон, а наши сердца стучат одновременно. Оторвавшись друг от друга, они еще несколько минут просто смотрели. Ксено прикрыла глаза. Ненадолго. Словно боялась, что если смотреть слишком пристально — всё исчезнет. Как сон, рассыпающийся при первом луче рассвета. Как сказка, которая должна закончиться, когда часы пробьют полночь. Но Стэн осталась. Просто сидела рядом, и её дыхание касалось кожи, как теплый ветерок. Она не говорила ни слова. Не торопила. Не требовала объяснений. Просто была рядом. — Ляг со мной, — прошептала принцесса. — Я боюсь грозы. — Но ведь… — опешила Стэн, мотая головой из стороны в сторону, — на улице ведь ни капельки, ни… — Тш-ш-ш, — Ксено захихикала, прикрывая рот ладонью. Смех был тихим, но настоящим. Таким, каким не смеются на балах и приёмах. Только ночью. Только с теми, кого по-настоящему любишь. — Я знаю. Стэн удивленно склонила голову к плечу, но почти сразу же засияла от понимания. Она улыбнулась и тихо захихикала в ответ. — Если принцесса просит, как я могу отказать? Стэнли спрыгнула с подоконника первой и мягко коснулась пола босыми ступнями. Ткань рубашки чуть заколыхалась от её движения. Она обернулась и протянула руку Ксено — не с поклоном, не с придворной учтивостью, а просто, как девочка, зовущая другую — не в грозу, не в битву, не в танец — а в постель. Ксено на секунду замерла. Всё в ней боролось: долг и желание, страх и тяга, холод придворных залов — и это тихое, тёплое сияние в груди. Но рука была перед ней — простая, тёплая, живая. И она вложила в неё свою. Пол был холодным, как всегда. Но в комнате было тепло — не от камина, а от присутствия. Они прошли всего несколько шагов, но будто пересекли расстояние в вечность. До кровати — будто от одного мира к другому. Ксено взобралась первой, задернув полог — не полностью, а ровно настолько, чтобы внутри создавался уютный кокон. Стэн последовала за ней, осторожно устроившись на краю, будто боялась сделать что-то не так — будто принцесса сейчас передумает. — Ко мне, — шепнула Ксено, не требовательно, но с той тихой королевской уверенностью, что не нуждается в приказах. И Стэн двинулась ближе. Потом ещё ближе. И наконец устроилась рядом, щекой к плечу, грудью к животу. Обняла принцессу, укрыла их обоих покрывалом — и затихла. Когда они уснули, башенные часы пробили два раза. Во дворе распустился ночной жасмин. И только луна знала, что в эту ночь никто во дворце не остался один.