There is no place in heaven for suicides.

Алекс сидел над запиской, что лежала на столе прямо перед ним, сжав в пальцах потрёпанный карандаш. Бумага была мятая по краям — он перечитывал эти строки десятки раз, то добавляя, то зачёркивая слова. В квартире стояла кромешная тьма и гнетущая тишина, лишь приглушённый шум машин извне напоминал, что мир всё ещё существует, что Алекс ещё жив. Он тяжело вздохнул, откинулся на продавленные подушки и провёл дрожащей рукой по лицу. Сегодня он решился на отчаянный поступок, который наконец положит конец всем этим бесконечным страданиям. Не включая свет, Алекс встал, пошатнувшись от слабости, и на ощупь нашёл свои потрёпанные кроссовки. Обуваясь, он заметил, как сильно дрожат его руки — словно тело протестовало против принятого решения. Закрыв квартиру на ключ, он на мгновение задумался, затем положил его под потертый коврик у двери. «Вдруг его найдут полицейские после моей смерти, и дверь взламывать не придётся?» — промелькнула в голове абсурдная мысль. Он вышел на улицу и начал неспешно брести по городу, который давно уже вызывал в нём тошнотворное отвращение, но при этом оставался до боли знакомым. Парень внимательно разглядывал витрины полуночных магазинов, пробегающих мимо тощих бездомных кошек, редких прохожих с опущенными головами. Его пустые, потухшие глаза цеплялись за каждую деталь, словно ища в этом последнем путешествии хоть что-то, что заставит его передумать. Может, ещё есть ради чего жить? Но ничего не цепляло. Жизнь продолжала казаться серой, липкой массой, бессмысленной и отвратительной. Наконец он дошёл до пункта назначения — старого пятиэтажного здания, где жил тот самый старик. Месяц назад тот врезался в Алекса на улице, пролив кофе прямо на его ноутбук с недописанной главой, а потом ещё и обозвал «никчёмным неудачником». «Перед смертью я сделаю хоть что-то для себя — отомщу этому мерзкому старикашке» — подумал Алекс, чувствуя, как в груди разливается странное, почти детское удовлетворение. Он легко пробрался на крышу — замок на чердачной двери был сломан давно. Ненадолго остановившись, Алекс посмотрел на небо. Из-за городского смога звёзд почти не было видно, но он всегда любил их. В детстве мама говорила, что это глаза ангелов. Парень поднял голову, но почти сразу опустил — от резкого движения закружилась голова. Внизу раскинулся мерцающий, шумный, совершенно чужой город. — Надоело… — сказал он, и слова растворились в ночном воздухе. Алекс сделал быстрый шаг вперёд, пока страх не успел остановить его. Ночной ветер обжёг лицо и шею, пока он падал. В последние секунды он успел заметить, что в его любимом кафе на первом этаже почти нет посетителей. Когда тело наконец ударилось о землю, всё резко потемнело. Где-то рядом раздались крики: — Вызовите скорую! Потом — тишина. Он был обычным неудачником. Его отец — алкоголик с красным лицом, который пропивал последние деньги и орал по ночам, размахивая ремнём. Алекс помнил, как тот бил мать — хлюпающий звук удара по телу. В школе его травили за тихий нрав и потрёпанную одежду: одноклассники выворачивали мусор на парту, а учителя делали вид, что не замечают. Друзья были, конечно. Были вечера, когда они валялись в парке, размышляя о будущем. Но потом один уехал учиться, а второй просто перестал общаться без слов. Последней каплей стал Вася. Чёрно-белый комок шерсти. Он будил Алекса по утрам, тычась мокрым носом в щёку, воровал котлеты со стола и спал у него на груди, громко урча. Когда Алексу исполнилось шестнадцать, Вася начал худеть. Шерсть стала тусклой, а зелёные глаза — мутными. Ветеринар разводил руками. А потом тот зимний вечер. Алекс собирался гулять — друг позвал отвлечься от его убогой жизни. Вася сидел и просто смотрел на него. Обычно кот провожал его до двери, но в этот раз даже не подошёл. — Ладно, я ненадолго, — бросил Алекс, натягивая куртку и улыбаясь, — как вернусь обязательно тебя обниму. Кот молча смотрел ему вслед. Алекс искал его около недели: обходил дворы, звал хриплым голосом там где он мог быть и тихо надеялся, что чёрно-белый комочек снова мелькнёт утром перед глазами. Но больше Вася не вернулся. Алекс осознал, что никогда не увидит его снова. Он ненавидел себя за то, что не взял его на руки в последний раз. Это стало последним ударом. Умер его единственный настоящий друг. Чёрно-белый, с изумрудными глазами и глупой привычкой тыкаться мокрым носом в щёку по утрам — Вася был единственным существом, которое любило его без условий. После этого он окончательно провалился в пучину отчаяния. Чтобы как-то отвлечься, начал писать книги — мрачные, безнадёжные, как и он сам. Но они не стали популярными. Переехав в другой город, он едва сводил концы с концами, иногда по несколько дней сидел без еды, просто потому что не было сил и денег встать и купить хлеба. Однако вместо ожидаемого вечного покоя Алекс вдруг открыл глаза и с ужасом увидел перед собой больничный потолок. — Нет, нет, нет, нет, нет же! — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он попытался встать, но тело пронзила ноющая боль — тупая, разлитая, будто кто-то вывернул его мышцы наизнанку. Следующий рывок он сделал резче, стиснув зубы и наплевав на протесты собственного тела. Как только ему удалось сесть на кровати, до сознания наконец дошло: он точно в больничной палате. Точнее, в чём-то, что должно было её имитировать. Комната была выкрашена в густой темно-синий цвет, настолько глубокий, что казалось, будто свет здесь никогда не существовал. Единственным источником тусклого свечения была узкая полоска под дверью — белая, дрожащая, но яркая. Алекс медленно повернул голову и увидел окно. Вернее, то, что должно было его заменить. За стеклом зияла бесконечная пустота — ни звёзд, ни теней, ни намёка на жизнь. Просто чёрная бездна, в которой тонул взгляд. Адреналин ударил в виски. Алекс вскочил с кровати, едва не падая от внезапного головокружения, и рванул к двери. Когда она распахнулась, его пальцы судорожно впились в косяк: за порогом не было больничного коридора. Вместо него тянулся бесконечный лимб. Длинный, прямой коридор с кремовыми стенами, тёмно-красным полом и коричневыми дверьми, расставленными на одинаковом, почти механическом расстоянии. Лампы на потолке мерцали, временами потрескивая. Воздух пахнул пылью, металлом и чем-то сладковато-гнилым. Алекс шагнул вперёд. Сначала медленно, потом быстрее, а затем и вовсе перешёл на бег. Но годы сидячей работы дали о себе знать — уже через несколько метров в лёгких запылало, ноги стали ватными, а сердце колотилось так, будто рвалось наружу. И тут он услышал. «Мяу». Тихий, но отчётливый. Алекс замер. Он узнал бы этот звук из тысячи. Его Вася всегда мяукал странно — растягивал гласные, будто произносил не «мяу», а «мя-а». И он не ошибся. У его ног сидел чёрно-белый кот с изумрудными глазами. Его кот. Алекс не дышал. Галлюцинации с Васей посещали его часто, особенно после того, как тот погиб. Но сейчас… Сейчас всё было слишком реально. — Васька?.. — голос дрогнул. Кот потёрся мордой о его ногу, точно так же, как когда-то, когда маленький Алекс разбил коленку и рыдал в одиночестве во дворе. Рука задрожала и потянулась к пушистой голове… Но Вася резко рванул прочь. — Нет! Стой! — Алекс бросился за ним, сердце сжалось в ледяной ком. Не снова. Только не снова. Кот скользнул в одну из дверей, исчезнув за ней, будто призрак. Алекс влетел следом — и очутился в сыром, пропахшем плесенью подвале. Везде грязь, на полу затхлый матрас. Вдоль стен ржавые стеллажи с хламом. В углу — старый котёл, от которого тянулись трубы. Но сейчас ему было плевать. — Вася?! Он ринулся к котлу, наклонился — и в тот же миг что-то холодное и тонкое обвилось вокруг шеи, а возле уха раздалось тяжёлое дыхание. Адреналин ударил с новой силой. Алекс рванулся вперёд, перебросив нападавшего через плечо. Тот грохнулся на пол, но уже через секунду со всей силы Алексу в переносицу врезался чужой ботинок. Раздался тихий хруст. Боль растеклась словно по всему черепу. Кровь хлынула в горло, оставляя соленый отвратительный вкус на языке. Прежде чем сознание поплыло, он успел разглядеть противника: Высокий. Крепкий. Чёрные волосы, которе на свету переливаются серым. Глаза полностью чёрные, как смоль. Швы на щеках, будто кто-то разрезал ему рот от краешек губ и кое-как зашил. Синяя худи, чёрные джинсы в багровых пятнах… — Стоять! — Алекс схватил с пола ржавую арматуру, едва удерживая дрожь в руках. — Двинешься — раскрою череп! Мужчина замер. — Что тебе здесь надо? — голос оказался неожиданно спокойным, даже… усталым. — Кот. Чёрно-белый. Он забежал сюда. — Здесь нет никакого кота, — нахмурился незнакомец. — Врёшь! В этот момент из картонной коробки в углу донёсся шорох. Алекс рванул к ней, распахнул створки, но там оказалось пусто. Вдруг он чувствует глухой стук и удар в затылок. Голову пронзает адская боль и в глазах стремительно темнеет. Первым вернулось осязание. Что-то влажное и шершавое скользило по его лицу, вытирая липкую, засохшую кровь под носом. Пальцы чужие, грубые, в мозолях, но движения… почти аккуратные. И наконец к нему вернулся слух. Он услышал звук. Тяжёлое, ровное дыхание прямо над ним. С трудом разлепив ресницы, он увидел его: тот самый мужчина, который напал на него. Теперь, при тусклом свете, его черты проступали чётче: Лицо — резкое и неестественно бледное, будто кожа никогда не видела солнца. Глаза— полностью чёрные, без радужки — просто две пустые дыры, в которых тонул взгляд. Швы — грубые, неровные, тянущиеся от уголков рта почти к ушам. На нем синяя худи, выцветшая почти до серого, чёрные джинсы в тёмных пятнах. — Очухался? — голос Эдди был низким, хрипловатым, но… странно приятным. Алекс попытался пошевелиться, но у него не получилось. Запястья стянуты верёвкой, ноги тоже. Он сидел на том самом грязном матрасе, пропитанном пылью и чем-то ещё. — Как… — голос сорвался, горло сковало спазмом. Он кашлянул, ощущая во рту привкус крови. Эдди скользнул по нему взглядом — эти бездонные черные глаза, медленно изучали каждую деталь. Его взгляд был тяжелым и властным. Он блуждал им по Алексу, подмечая детали: светло-серую худи на замке, которая теперь была испачкана бурыми пятнами засохшей крови. Чёлку «шторки», некогда аккуратно уложенную, а теперь слипшуюся от испарины и свисающую на лоб беспорядочными прядями. Несколько темных волос прилипли ко лбу, подчеркивая лёгкую бледность кожи. Сине-зелёные глаза Алекса — обычно яркие, как тропическое море, теперь потускневшие, с расширенными зрачками, в которых читался животный страх, смешанный с пустотой. В них плавали осколки былой жизни, словно обломки кораблекрушения. Дрожащие губы, обветренные и потрескавшиеся, с едва зажившей царапиной в уголке рта — след от собственных зубов, когда он стискивал их в момент падения. Напряженные пальцы, судорожно вцепившиеся в край матраса, с белыми костяшками и ободранными ногтями — привычка грызть их в моменты тревоги. Эдди заметил, как капля пота скатилась по виску Алекса, оставив мокрый след на коже. Как его грудная клетка поднималась слишком часто, выдавая учащенное сердцебиение. Но больше всего Эдди зацепился за выражение этих глаз — в них была не просто пустота. Это была пустота после долгих лет борьбы, после того как все эмоции были растоптаны, а надежды — похоронены. При этом в самой глубине, за этой пустотой, еще теплился огонек — маленький, едва заметный. Огонек, который Эдди узнал сразу. Тот самый, который когда-то горел и в его собственных глазах, до того как кое что выжгло его дотла. — Не дёргайся, — Эдди отбросил окровавленную тряпку в угол. — Нос не сломан, просто рассечение. Как тебя зовут? — А-Алекс…— его голос дрожал, словно тонкая струна, готовая лопнуть от напряжения. — Я проснулся здесь, в палате… Увидел своего кота и побежал за ним. Тени стен сжимались вокруг, будто живые, а холодный воздух пробирался под кожу, заставляя каждый мускул сжиматься от неприятного предчувствия. — За котом, говоришь? — Эдди на секунду замер, его тёмные глаза изучали Алекса с невысказанным интересом. Пальцы его нервно постукивали по бедру, прежде чем он продолжил: — Меня, кстати, Эдди зовут. А что последнее ты помнишь, прежде чем оказался здесь? Он присел на корточки, сократив расстояние между ними до минимума. Его дыхание было ровным, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость, будто он сам балансировал на границе между спокойствием и яростью. Алекс не выдержал этого взгляда и отвел глаза, уставившись в трещину на полу. — Я… пытался покончить с собой. Спрыгнул с крыши. В глазах Эдди промелькнуло что-то странное — то ли презрение, то ли понимание, а может, даже что-то похожее на жалость. Но это длилось лишь мгновение. Он вздохнул, и его голос прозвучал неестественно спокойно: — Понятно. И потом ты просто проснулся в больничной палате? Алекс кивнул, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Знаешь… комнаты здесь — они отражают нас. — Эдди провёл рукой по воздуху, будто рисуя невидимые узоры. — Наши переживания, страхи, внутренний мир… или даже какую-нибудь травму. Алекс невольно сжался. Перед глазами всплыли образы: бесконечные коридоры больниц, запах антисептика, жгучего и противного, крики за закрытыми дверями, холодные руки врачей, которые никогда не согревались, даже когда касались его кожи. Он ненавидел больницы. Ненавидел их всем своим существом. Даже когда тело отказывалось слушаться, он предпочитал корчиться от боли дома, но не переступать порог этого белого ада. — Ты боялся выжить, не так ли? — Эдди вдруг тихо усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли тепла. — Поздравляю, ты получил, что хотел. Глупый ребёнок. Он несильно ткнул Алекса в лоб пальцем. — А ты? — Алекс сжал зубы, чувствуя, как раздражение поднимается из глубины. — Почему ты в каком-то подвале? Эдди замолчал. Его лицо, секунду назад выражавшее насмешку, вдруг потемнело, словно на него упала тень. Он резко выпрямился, отошёл к полке и схватил нож — длинный, с тусклым лезвием, будто затаившим в себе десятки невысказанных угроз. — Это не твоё дело. Он развернулся и шагнул к Алексу, его движения были резкими, почти яростными. — Важно, что теперь, тупой сопляк, ты в чистилище. — Он присел снова, но теперь так близко, что Алекс почувствовал его дыхание на своём лице. — Сюда попадают, если твои грехи не пропускают в рай, а для ада ты слишком… святоша. Веревки, сковывающие запястья Алекса, натянулись, когда Эдди резко дёрнул его к себе. — И теперь, школота, ты застрял здесь. Скорее всего, из-за своего тупого и жалкого поступка. — Лезвие ножа блеснуло в тусклом свете, веревка с треском разорвалась, и Алекс рухнул на матрас, едва успев вдохнуть. — И теперь у тебя два выбора: либо ты продолжаешь поступать плохо, и твои человеческие черты будут уступать место монстру… Он встал, отбрасывая тень на стену — огромную, искажённую, будто нечто внутри него уже начало меняться. — …либо ищешь искупление. Никто не знает, какое именно. У всех индивидуально. Наверное... Алекс потирал запястья, на которых остались красные полосы. — Наверное? — прошептал он. — Наверное. — Эдди повторил, и в его голосе звучала неуверенность. — Есть слухи, что тот, кто находится здесь, может быть ещё жив, просто в коме, например. И если найти искупление ты можешь вернуться обратно. Алекс поднял глаза. — А ты? Давно ты тут? Столько знаешь… — Не знаю. — Эдди отвернулся. — Счёт времени здесь теряется. — Почему ты не пытался выбраться? — Алекс встал, ощущая, как ноги дрожат, но внутри загоралась искра — злости, надежды, отчаяния, он сам не понимал. — Тут же настоящий ад, только другая версия. Эдди тихо рассмеялся, но в этом смехе не было радости. — Верно сказано. Только я пытался.— Он махнул рукой в сторону двери, — Коридор здесь не заканчивается. А если идти слишком долго… Тебя забрасывает в чью-нибудь комнату. Жители здесь с высоким шансом не совсем дружелюбные. Алекс уставился на его спину — широкую, крепкую, но согнутую, будто под невидимым грузом. — И поэтому ты просто сдался? — в голосе Алекса прозвучало разочарование. Эдди обернулся, и в его взгляде вспыхнуло что-то опасное. — Нет. Ждал наглого мальчишку, который не может вынести парочку жизненных трудностей. — уголки его рта на секунду изогнулись в язвительной ухмылке, — Да, я сдался. Это бесполезно, Алекс. Но… возможно… Он замолчал, будто передумывая говорить дальше. «Возможно, ты — моё искупление. Я должен помочь тебе… и тогда смогу выбраться сам. Или я использую тебя, чтобы выбраться самому.» — Возможно, вместе мы сможем. — Он повернулся, и его глаза встретились с глазами Алекса. Эдди схватил свой нож, пару бинтов и резко направился к выходу. — Ты идёшь со мной. Мы выберемся и я заставлю тебя полюбить эту грёбаную жизнь, тупой сопляк. Алекс не ответил. Его мысли крутились вокруг одного: «Куда делся Вася?» В маленькой, почти пустой комнате не было ни единого намёка на кота. Но прежде чем он успел что-то сообразить, Эдди вцепился в его рукав и потащил к двери — в жуткий, бесконечный коридор, который, казалось, растягивался в насмешку, готовый поглотить их обоих.