Взгляд, что меня меняет

Дома у Эллиота Оливер всё ещё чувствовал себя немного скованно. Он боялся, что разобьёт что-то, что они будут слишком шуметь, что их застукает прислуга, но хуже всего — вдруг команданте (Эллиот всё ещё переучивал Оливера говорить «твой папа» или хотя-бы «твой отец», вместо «команданте») поймает их вместе или Оливер скажет при нём что-то не то. Конечно, пока что не было ни одного такого случая, но страшно было всё равно. А ещё было страшно прийти домой не вовремя или слишком много времени уделить своему парню, которому он хотел бы посвятить целую жизнь, в результате чего не успеть подготовиться к урокам и разочаровать собственного отца. У Эллиота был папа, а не команданте, у Оливера был надзиратель, а не папа. Вот и сейчас, ровно ничего не предвещало беды, Эллиот ушёл ненадолго в душ, а Оливер сидел на его кровати, без футболки, залипая в телефоне, ему пришло уведомление о новой оценке по евгенике в электронном журнале. Пришло уведомление. О новой оценке. По евгенике. Это никогда не заканчивалось ничем хорошим, потому что профессору угодить было практически невозможно, хотя, Оливеру это почти удавалось. Вот и сейчас Брум открыл журнал трясущимися руками, перешёл в раздел с оценками. И выронил телефон на кровать. Среди всех его преимущественных «отлично» и нескольких «хорошо» красовалось жирное «удовлетворительно». Его мир рухнул, как и надежды на признание в семье. Отец хотел девочку, а получил его. И что бы Оливер ни делал, чем бы он ни занимался, какие бы успехи он ни делал, его всё равно словно не замечали. Может, было бы лучше, если бы Оливия не состригла ему волосы в тот день и все бы думали, что он девочка? Эта тройка ничего ему не испортила, средний балл всё ещё стремится к идеальному, его не будут ругать. Но какая разница, если он в очередной раз доказал, что не идеален, что им нельзя гордиться. Он просто ничтожество, которое не хотели и которое не заслуживает любви. Первая горячая слезинка упала ему на ладонь, минуту назад державшую телефон, вторая должна была повторить её судьбу, но этого не случилось. Мягкие ладони легли ему на глаза, но за этим жестом не последовало звонкого смеха. Ладони напряглись, видимо, ощущая влагу и спустя пару мгновений Оливер увидел сидящего перед собой Эллиота, который сидел перед ним в одной футболке и держал его трясущиеся ладони в своих, с беспокойством разглядывая лицо Оливера. И как он так тихо вышел из душа и подкрался к нему? Может, не стоило сидеть спиной к двери? А может быть так и лучше. Оливер не поднимал глаз, но всё равно видел наблюдающее за ним лицо его парня. — Оливер, — Эллиот позвал его тихо, почти беззвучно, словно пробуя слова на вкус, не решаясь нарушить тишину. Ещё одна горячая капля упала теперь уже на их соединённые ладони. — Оливер, посмотри на меня, — теперь уже чуть громче, но всё ещё осторожно, без напора. Оливер не мог не повиноваться, поднимая уже покрасневшие глаза на Эллиота. Напротив себя он увидел бесконечную нежность и беспокойство. — Прости, просто я... — Он? — Просто отец... Не важно. — Тебе стоит перестать забивать голову тем, что думает твой отец, — Оливия сказала бы это жёстко, Готье — потерянно, но искренне, а Эллиот... А Эллиот говорил это мягко, без нажима, не как наставление, а как совет. Его слова были полны нежности и заботы, он искренне хотел помочь, пусть пока что не до конца понимал, что именно произошло, и Оливер это знал. Эллиот всегда понимал его без слов, всегда был рядом, когда это нужно, всегда подбирал нужные слова или действия. Эллиот просто всегда был рядом и Брум уже не понимает, как раньше жил без этого нежного и прекрасного мальчика, а тем более — как мог ему отказывать. У Оливера заболело сердце. От того, как больно было из-за отца, от того, как он любил Эллиота и из-за того, как ему было сейчас стыдно перед Лафаром за своё состояние. Ведь этот день должен был быть уютным и весёлым, а он тут снова разнылся. — Я недостаточно хорош, — наконец смог выдавить из себя Оливер, — я не так красив, недостаточно умён, ещё и нытик. — Звук, который Эллиот издал после этого заявления не передать никакими словами. — Значит так, милый, если ты ещё раз так скажешь, — Эллиот выдержал паузу, — я покажу тебе, насколько ты хорош и красив. — Ещё небольшая пауза. — Даже нет, зачем ждать и заставлять тебя повторять ошибки, если я могу прямо сейчас. И тут произошло то, чего Оливер совершенно не ожидал. Эллиот принялся целовать его лицо, собирая все слезинки, даже те, которые ещё не успели вытечь из глаз, а после этого приподнялся на коленях, переползая на другую сторону кровати. Планировка комнаты Эллиота казалась Оливеру немного странной и неудобной: всю его стену занимал шкаф-купе с зеркальными дверьми и кровать стояла почти вплотную к нему, так что, казалось, вещи оттуда доставать не очень то удобно, но Эллиота всё устраивало. А ещё Эллиот сейчас двигался, таща за собой Оливера, именно к той стороне кровати, которая была ближе к зеркалу. Дверь в комнату, когда они были вдвоём, всегда была закрыта, поэтому сейчас не было смысла проверять. Эллиот даже слез с кровати, каким-то чудом помещаясь между кроватью и шкафом, чтобы расположить Оливера так, как хотелось ему: близко к краю усадил его на колени лицом к зеркалу. Убедившись, что всё идёт как надо, он вернулся, располагаясь чуть позади Оливера. — Посмотри на себя, — Брум почувствовал горячее дыхание на своём ухе. Сперва он почти повернул голову на Эллиота, но потом понял, что его просили — да, именно просили, не приказывали, не требовали, даже не уговаривали, просили — не об этом. Оливер глубоко вздохнул и посмотрел в зеркало, начиная рассматривать отражение. Его волосы слегка распушились, кудряшки уже не были такими плотными, грудь вздымалась и опускалась, когда он дышал, на светлых спортивных штанах были капли воды, которые упали с влажных волос Эллиота. А сам Эллиот был тут как тут. Он сидел сзади него, немного сбоку, так что было видно только голову и половину тела, но от этого он не переставал быть менее прекрасным. По влажным после душа волосам всё ещё стекали капли, которые пропитывали футболку, изящные ноги были согнуты в коленях и несильно расставлены — Эллиот слегка приподнимался на них, чтобы быть немного выше и вся опора была в коленях — почти в такой же позе был Оливер, но он сидел на коленях, а не стоял. Эллиот был прекрасен, как и всегда. — Оливер, — мягко, нежно, но словно с упрёком, — на себя, — конечно, от взгляда его чудесных глаз не укрылось, что — кого — рассматривает Оливер. На то, чтобы оторвать взгляд от восхитительного Эллиота понадобились усилия. Но ещё больше усилий понадобилось, чтобы не вскрикнуть, когда Лафар положил руки ему на оголённый торс, касаясь совсем мягко, словно пёрышко. — Посмотри, как ты красив, — Эллиот провёл пальцами чуть выше, — какой у тебя прекрасный пресс, — Оливер хотел возразить, но стоило ему попытаться открыть рот, попытка сразу была пресечена, — то, что у тебя присутствуют какие-то ничтожные проценты жира — не показатель. — Эллиот провёл ноготками по животу Оливера, заставляя его напрячь пресс, — вот видишь, какой упругий. Эллиот осторожно, почти невесомо, поцеловал Оливера в плечо, потом снова туда же, но уже чуть более напористо, проводя по месту поцелуя языком и оставляя слюнявый след. Следующий поцелуй был ближе к шее, а руки с пресса переместились на грудь. Наконец, Эллиот чуть сжал кожу Оливера в своих руках и несильно прикусил за шею, сразу зализывая место укуса, как будто там была ранка, но её там не было. — Посмотри на свою грудь, свои ключицы, они прекрасны, — пользуясь преимуществом в росте, создаваемом стойкой на коленях, Эллиот наклонился через плечо Оливера, чтобы поцеловать его ключицы, — если бы я умел хорошо рисовать, я бы обязательно их нарисовал и повесил себе на стену. Он всё сильнее загонял Оливера в краску, в моменте перемещая руки с груди Оливера на его плечи и начиная несильно их массировать, снимая напряжение, заставляя расслабиться. — Веснушки на твоих плечах великолепны, я бы поцеловал каждую, но боюсь, у нас нет столько свободного времени сейчас. Это «сейчас» в конце предложения звучало как обещание заняться этим, но позже. — Посмотри на свою шею, как красиво на ней выступают вены, — Лафар провёл кончиком языка по одной из венок, заставляя Оливера хватать воздух ртом, — ты замечал, как хорошо и гармонично смотрится на твоей шее кадык? А я замечал. Кажется, ещё немного и у Оливера взорвётся голова. И вообще весь он взорвётся от переизбытка эмоций. — А как прекрасно твоё лицо, — Эллиот стал говорить ещё тише, — ты знаешь, что я его обожаю? Я без ума от твоих синих глаз, я каждый раз тону в них, у тебя невероятные кудряшки, я обожаю твои ресницы, какие они лёгкие и воздушные, — как будто у самого не лучше в разы, — мне очень нравится твой милый курносый носик и потрясающие веснушки, покрывающие его, а ещё я готов вечно целовать твои потрясающие пухлые губы. После слов про губы Эллиот наконец позволил Бруму перестать смотреть на себя в зеркало, рукой осторожно поворачивая его голову на себя и мягко, но слегка напористо целуя. Эллиот целовался так, будто от этого зависела его жизнь, самооценка, бизнес, вселенная. Как будто вся вселенная сейчас схлопнулась до их соединяющихся губ. Оливер простонал в поцелуй, когда Эллиот положил руку ему на спину, начиная плавно передвигать ладонь вниз. Короткое «можно?» и после кивка его рука проникла под резинку штанов, сжимая ягодицы, лаская. Эллиот так увлёк его в поцелуй, что Оливер не заметил, как остался совершенно без одежды, пока Лафар не разорвал поцелуй и не направил его голову снова к зеркалу, позволяя, прося смотреть. — Можно? — Если в случае со штанами всё было понятно сразу, то сейчас Эллиот не давал никаких намёков, но Оливер его понял. — Да, — выдохнул еле слышно, теряя голову и возможность говорить от возбуждения. Эллиоту дважды повторять не нужно. Видимо, тюбик смазки появился в его руках примерно тогда же, когда с Оливера пропала одежда. Выдавив небольшое количество себе на руку, Эллиот слегка надавил на поясницу Оливера, призывая его подняться. Теперь они оба стояли на коленях и снова были одного роста. Оливер наблюдал, за движениями парня в зеркале, стараясь не отрывать взгляда, не желая разочаровывать своего любимого. Один палец медленно погрузился в Оливера, он стоически терпел и старался расслабиться, насколько это было возможно. Он полностью доверял Эллиоту, близость между ними была не первый раз, но каждый раз было волнительно. К первому пальцу добавился второй, а затем к нему и третий. — Оливер? — Снова вопрос, понятный только им двоим. — Хватит, — иногда они растягивали друг друга четырьмя пальцами, но когда хотелось скорее, вполне хватало и трёх, как сейчас. — Хорошо, — ещё один осторожный поцелуй в плечо. Оливер всё ещё смотрел на себя в зеркало, пытаясь понять, что в нём находит Эллиот, искренне стараясь согласиться с комплиментами, получаемыми от него. Он не следил, но слышал шуршание упаковки с презервативом и характерный звук раскатывания латекса по коже. — Не отрывай взгляд. Если раньше Эллиот располагался чуть сбоку от Оливера, теперь он был точно позади него, готовый войти. Оливер в зеркале встретился взглядом с Эллиотом и кивнул, обозначая, что он готов. Как бы они не были разгорячены, как бы не хотели быстрее и сразу, согласие всегда на первом месте. И вот, получив согласие, Лафар начал медленно погружаться в горячую плоть. Только войдя до конца он остановился, давая привыкнуть. Ощущение заполненности всё ещё было не самым привычным, но приятным, особенно от факта, кем он заполнен. Убедившись, что всё хорошо, Эллиот начал медленно двигаться. Осторожно, с не большой амплитудой, не быстро, но и не слишком медленно. Другими словами — идеально, именно так, как было нужно Оливеру. Но только вот его бёдра, удерживающие весь вес, были довольно напряжены и это не скрылось от внимательных голубых глаз. — Ты можешь на меня положиться, во всех смыслах. Эллиот держал его, не давал упасть, поэтому Оливер действительно мог буквально положиться на него, расслабляясь, чувствуя чужую грудь своей спиной. Была бы это другая ситуация, он бы откинул голову назад, укладывая её на острое плечо Эллиота, но не сегодня. Сегодня он обещал — не давал никаких обещаний, ничего не говорил, но да, обещал, — что будет наблюдать, поэтому наблюдал, как вздымается его грудь, как капелька пота медленно стекает с его виска, как двигаются бёдра и как сочится смазкой возбуждение. — Ты не должен думать, что ты какой-то не такой, — настроившись на нужный темп, Эллиот снова начал говорить, — ты самый лучший, самый правильный и самый прекрасный, — сладкие слова лились из его уст, заполоняя уши и разум Оливера, он был полностью заполнен Эллиотом, — если твой отец не ценит то, что ты делаешь, это не значит, что ты делаешь недостаточно, просто он смотрит не туда, куда надо, — он сделал между фразами перерыв, чтобы оставить след своих зубов на плече Оливера — он даже кусался аккуратно, но за шею было нельзя, чтобы никто не увидел, — ты очень многого добился, я горжусь тобой, ты молодец. Он прижимал Оливера к себе одной рукой, вторую переместив на его возбуждение, начиная двигаться в темп. — И если ты что-то сделал недостаточно идеально, значит ты достиг своего максимума, сделал всё возможное, хорошо постарался, — и как у него хватает сил двигаться, держать Оливера и так спокойно и размеренно говорить? — и это вовсе не значит, что тебя нельзя любить. Эллиот слегка ускорил темп движения руки, доводя Оливера до пика удовольствия, в то же время изливаясь в презерватив и покидая разгорячённое тело. — Я люблю тебя любым, в независимости от твоих успехов или неудач и всегда поддержу тебя.