Упражнения в дыхании

Утро в Государственной старшей школе №7 «Горизонт» (ученики за глаза называли ее «Передержкой» или, что еще безжалостней, «Ремонтной мастерской») всегда начиналось одинаково – с оглушительной тишины, нарушаемой лишь скрипом дешевых стульев и натужным гудением старых люминесцентных ламп. Тишина эта была не умиротворяющей, а вязкой, как ил на дне заброшенного бассейна. В ней тонули остатки снов, надежд и любого подобия индивидуальности. Гию Томиока уже год существовал в этой тишине. Он сидел на последней парте у окна, глядя на унылый школьный двор – вытоптанный газон, одинокая баскетбольная корзина с оборванной сеткой, серое небо, идеально рифмующееся с его внутренним состоянием. Сегодняшний обязательный тренинг «Как найти в себе силы и улыбнуться новому дню» он пропустил сквозь себя, как радиопомехи. Бодрый голос школьного психолога, миссис Андерсон, женщины с намертво приклеенной улыбкой и глазами, в которых плескалась профессиональная скорбь, отскакивал от него, не оставляя следа. «Каждый из вас – уникальная снежинка! – вещала она с энтузиазмом продавца пылесосов. – И наша задача – помочь вашей снежинке снова засиять всеми гранями!» Гию машинально провел пальцем по выцветшей ткани старой олимпийки Сабито, которая почти приросла к его плечам. Сияние. Он давно забыл, что это такое. После того дня на соревнованиях, когда вода сомкнулась над Сабито, а его собственное дыхание превратилось в рваные, болезненные хрипы, сияние покинуло его мир. Осталась только тупая, ноющая вина и ощущение, что он украл чужую жизнь, чужое будущее. В «Передержку» его перевели после нескольких месяцев полного молчания и отказа выходить из комнаты. Здесь его пытались «починить», «вернуть к норме». Безуспешно. Он был бракованной деталью в механизме, который стремился всех унифицировать. Шинобу Кочо, напротив, была образцово-показательным продуктом «Ремонтной мастерской». За полгода она превратилась из замкнутой, язвительной девочки, которую сюда перевели после «нервного истощения на почве семейной трагедии» (так гласила официальная бумага), в мисс «Позитив и Проактивность». Сегодня она получила очередную порцию похвалы от той же миссис Андерсон за «значительный прогресс в принятии позитивного мышления и активную жизненную позицию». Шинобу стояла перед зеркалом в безупречно отглаженной школьной форме, репетируя улыбку. Уголки губ чуть вверх, глаза слегка прищурены – выражение мягкой заинтересованности и готовности помочь. Эта улыбка была ее камуфляжем, ее пропуском в мир «нормальных». Под ней, глубоко внутри, все еще зияла дыра, оставшаяся после смерти Канаэ. Дыра, которую она отчаянно пыталась заделать перфекционизмом, контролем и этой вымученной, фальшивой жизнерадостностью. Канаэ всегда улыбалась искренне, ее улыбка была как солнечный луч. Улыбка Шинобу была как тонкий лед над бездонной пропастью. Она знала, что должна быть сильной, должна соответствовать. Ведь так хотела бы Канаэ. И так требовала эта школа, эта система, где твою боль аккуратно препарировали, маркировали и убирали в архив под грифом «проработано». Новый преподаватель литературы и мировой художественной культуры, Амане Курия, появилась в «Горизонте» как цветной сон в черно-белом кино. В первый же день она нарушила все неписаные правила «Передержки». Вместо ожидаемых лекций о «терапевтической силе классики» или «поиске позитивных примеров в литературе», она принесла в класс старый виниловый проигрыватель и поставила «The Sound of Silence» Simon & Garfunkel. – Здравствуйте, – сказала она тихим, но на удивление отчетливым голосом, когда последний аккорд затих в ошеломленной тишине. На ней был строгий темный пиджак, надетый поверх футболки с постером «Бегущего по лезвию», выцветшие джинсы и кеды. Пальцы унизаны тонкими серебряными кольцами. – Меня зовут Амане Курия. И сегодня мы поговорим о тишине. Не о той, что в библиотеке. А о той, что внутри. Ученики, привыкшие к лекциям, больше похожим на сеансы групповой терапии, переглядывались. Администрация, в лице завуча, мистера Хендерсона – человека с лицом вечно обиженного мопса и ярого адепта «методик позитивной нормализации» – уже после первого урока вызвал мисс Курию «на беседу». Он что-то говорил ей про «деструктивные настроения», «несоответствие реабилитационной программе школы» и «необходимость фокусироваться на светлых сторонах жизни». Мисс Курия молча выслушала его, а затем спокойно заметила, что «иногда, чтобы увидеть свет, нужно сначала перестать бояться темноты». На следующем уроке она объявила о создании клуба. – Для тех, кто устал от готовых ответов и хочет задавать вопросы, – сказала она, обводя класс своим проницательным взглядом. – Для тех, кто чувствует, что школьная программа – это как меню в больничной столовой: пресно, диетично, но совершенно безвкусно. Мы будем собираться в старой оранжерее после уроков. Два раза в неделю. Название… пусть будет «Нулевой час». Потому что это время не будет принадлежать расписанию. Оно будет принадлежать нам. Гию услышал объявление краем уха. «Нулевой час». Звучало как еще одна попытка заманить его в какую-нибудь «группу самовыражения». Но что-то в спокойной уверенности мисс Курии, в ее нежелании сюсюкать и сыпать банальностями, зацепило. Однажды, после очередного провального сеанса с психологом, где его в сотый раз спросили «Что ты чувствуешь, Гию? Расскажи нам, мы поможем», он увидел мисс Курию в коридоре. Она держала в руках его тетрадь по литературе, которую он забыл на парте. На полях, вместо конспекта, были его обычные рисунки – абстрактные, размытые акварельные пятна, похожие на подводные течения или слезы, растворенные в воде. – Иногда слова застревают, Томиока-сан, – тихо сказала она, возвращая ему тетрадь. Ее взгляд не был оценивающим или сочувствующим. Он был… понимающим. – Особенно, когда все вокруг знают, что ты должен чувствовать. Может, в «Нулевом часе» им будет легче выйти? Оранжерея. Завтра после седьмого урока. Он ничего не ответил, просто кивнул и ушел. Но на следующий день, после седьмого урока, его ноги сами принесли его к заброшенной оранжерее на задворках школьной территории. Из смеси отчаяния, любопытства и от того, что других вариантов просто не оставалось. Шинобу Кочо оказалась в «Нулевом часе» по совершенно другим причинам. Завуч Хендерсон, обеспокоенный «подозрительной активностью» нового преподавателя, решил использовать Шинобу как своего «агента влияния». – Кочо-сан, вы – наш лучший пример успешной реабилитации, – льстиво начал он, когда она зашла к нему в кабинет по его вызову. – Вы умны, ответственны, и вы понимаете важность позитивного настроя. Мисс Курия… она человек новый, возможно, не до конца понимает специфику нашей школы. Я был бы вам признателен, если бы вы… ну, присмотрели за этим ее клубом. Поучаствовали. А потом поделились бы со мной своими наблюдениями. Для общего блага, разумеется. Чтобы мы могли скорректировать… если что-то пойдет не так. Шинобу идеально разыграла роль заинтересованной и ответственной ученицы. «Конечно, мистер Хендерсон, я буду рада помочь». Внутренне она усмехнулась. «Нулевой час». Звучало претенциозно и глупо. Очередная попытка поиграть в «бунтарей» и «непонятых гениев». Но, с другой стороны, это был интересный объект для наблюдения. И возможность еще раз доказать свою лояльность системе, которая, как она верила, спасла ее. Она придет. И разнесет этот «Нулевой час» по кирпичику своим отточенным цинизмом, замаскированным под вежливое любопытство.