шалман.

У Ваньки в голове гудит. Гудит, когда он подсказывает дорогу на выселки, куда соваться и с пистолетом было стремно. Гудит, когда Евгений (зачеркнуто – Женя) рассказывает ему о своем первом детском трупе. Гудит, когда он вмешивает кулак в чужое перегарное лицо, разбивая костяшки. Когда-то он умел играть на пианино – сейчас от этого навыка он избавляется, вспоминая все немецкие слова, которые выучил в школе. У Бокова французский, а у него – школьная программа и удары вразнобой. Так бы он в драку не полез – сам себе он напоминал разбавленный алкоголь в батиной красивой бутылке, дареной за выслугу лет. В бутылке, треснувшей и стоявшей в серванте до момента, когда маме будет не сложно ее выкинуть или вылить. Но Женю размешивали в кровь. Шалман. Гордость прокуратуры. Московский следак. Высокое лицо. У двоих хоть шансы были – поэтому Ваня глотал свой страх сухим мясом, царапал им глотку изнутри и лез в драку. Он стрелял – он был стрелой. Но Женя был прав. Шалман лечил и ставил мозги на место хотя бы на время – казалось, что вместе с каждым ударом вес замерзшего кулька слетал с запястий. Отрезвляло. Ваня упирался бедрами в капот и прижимал носовой платок к губе. Из нее без остановки текла кровь – было неприятно, но не так уж и больно. Ребра ныли сильнее. – Scheiße, – вытягивает нить воспоминания Ваня, мямля куда-то в окровавленный платок. – Че бля? – сплевывает Боков, дергая тяжелым ботинком. Тот гулко стукает по решетке пяткой. – Вы- Ты сказал, что надо слова иностранные учить, – пожимает плечами Злобин, после складывая платок в очередной раз и прикладывая чистым местом. – А я в школе немецкий учил. – М-м, – тянет Женя, понимающе кивая. – Ну, тогда, d’accord. Они замолкают. Ване хочется – нет, необходимо, – забыться. Он чувствует это в покалывающих кончиках пальцев, в крови, в воздухе и во влажных вдохах с металлическим привкусом. Язык, кажется, не слушается его, когда он пытается вспомнить как можно больше из немецкого, но если это не они с Женей, то и позволено многое? – Vous êtes un bon gars, – в очередной раз сплевывает Боков. У него руки в крови и произношение, напоминающее французский разве что набором звуков. Хочется отмыть свои руки от крови. Хочется отмыть ладони Бокова. Хочется исправить все и наладить – они и так уже проебались. Ванька проебался. Но если это не они, то что беспокоиться? В маленькой игре в иллюзии ему хочется забыться – хотя бы на пару часиков. Пока летят кости, пока разыгрываются карты, пока флэш-рояль еще может идти с любовной запиской. Это не они, а значит это все не важно. – Ja? – Ване хочется сказать «думаешь?» или «я так не думаю», но он просто не может собрать это в единый текст, а из игры выходить раньше времени не желает. Боков лишь смеется – видимо, за этим хриплым звуком прячется какое-то базовое понимание языка. – Oui, – отвечает он, а после добавляет, сквозь усмешку, – хуи. Злобин смеется. Губу начинает щипать, да так сильно, что через мгновение он уже жмурится. Трезвит, ничего не скажешь. Боков закуривает. Дым окутывает Ваню – он уже представляет, как этот запах останется на сидениях в его машине, и придется или выветривать, или смириться. Так почти со всем, кажется, что приносит с собой Женя. Ты или смирился и принял это, спокойно глотая его подколки, советы и намеки, – или ты распарываешь себе брюхо, пытаясь выветрить это из себя, но заранее обрекая себя на провал. Все, от говора до сигарет, Ваня впитывает без остановки. Учится жизни, так сказать. Ну или отказывается от клавиш в пользу выбитых зубов. Как выйдет. – Ich kann…? – он не может достроить ни «попросить», ни «закурить», поэтому лишь жестом показывает просьбу. Боков, недолго думая, показывает ему пачку, вместо того чтобы пытаться объяснить на французском, что сигарета у него последняя. Злобин тоже думает не очень долго, когда протягивает ладонь и вытягивает уже зажженную сигарету из чужих пальцев. Затягивается приоткрытым уголком губ, сразу же возвращает слегка опешившему Жене сигарету обратно. После отнимает от раны платок, понимая, что та, вроде как, уже не кровоточит так сильно, как это было буквально минут пять назад. Но болит. Так они докуривают сигарету. Боков смиряется с тем, что последнюю делит напополам – Злобин с тем, что кровь на фильтре его, а на самой бумаге Женина, с пальцев. Клятва на сигарете и крови. Боевое крещение. Ваня крутит в голове мысль о том, что они – не они. Что весь мир лишь иллюзия, что они играют в имитацию реальных людей, продолжая перекидываться редкими вспомненными словами на языках других стран и народов. Что он лишь скользит через жизнь, в которой малое может поменять. И что удача любит храбрых. Когда он прижимается своими кровоточащими губами к чужим, пропахшим табаком, он не ставит ни на что. Он рискует, идет ва-банк и молится всем богам да правителям, что все выйдет правильно. Что если душа ведет его так, то значит так надо и он лишь проводник ее. Ставки озвучены – он цепляется за кожаный куртец, встает на цыпочки, чтобы оказаться на одном уровне с сидящим на капоте Боковым (нет, Женей). Риск, риск, риск. Шанс, шанс, шанс. Ваня не был про риск. Он не ставил все, не пил особо даже. Вежливый мальчик, с горящими глазами пришедший в ментуру. Если любовь, то одна и на всю жизнь, прочая требуха, которая сыпалась из набивного чучела, называемого его жизнью. Любовь, та самая, одна и на всю жизнь, которую зовешь на выпускной бал, а после вы становитесь примерной семьей учительницы и полицейского, превратилась в один большой кошмар. Он просто не мог совмещать ее с работой. Мало кто может. Порядочность рухнула большим зданием, когда пришлось работать с Райкиной. Остались только торчащие арматурины, которые всегда были где-то в основании этого дома из бетона и стекла, – стеснительность, неуверенность, неловкость. Он рос в этих краях для того, чтобы их защищать, а в итоге спал в машине, в которой теперь еще и запах сигарет обитал едкой усмешкой Бокова. Но он готов был рискнуть, когда Злобиным он не был. Когда он говорил на другом языке, курил другие сигареты и залечивал другие шрамы – шрамы не рухнувшей многолетней установки, а свежий порез увиденного наяву кошмара. Он целовался безнадежно. Обычно – безнадежно плохо, потому что никого кроме жены вовсе не целовал. Сейчас – безнадежно тоскливо, пытаясь выхватить хоть какой-то шанс на чужом языке и не попасться в чужие зубы. Но шанса не было. Его пальцы легко сорвались с кожаного куртеца, когда кулаком прилетело куда-то в грудь. Следующим был удар в лицо – когда он уже и так отшатнулся от Бокова, готового выгрызть ему глотку. Кровь с разбитых костяшек смешалась с кровью из разбитой губы, оставляя худой отпечаток на щеке Злобина. Тот решил защищаться – теперь прилетело уже Жене. Удар за удар – почти неосознанно. Ваня был «замри». Но сейчас он выбирал «бей». Потому что, если это не он, то и драться он должен иначе. Боков легко повалил его на землю – на грязный асфальт с заплатками и мокрыми пятнами. Брюки были безнадежно испорчены. Злобин попытался подцепить чужую ногу своей ступней, выбив почву из-под чужих ног. Почти получилось – Боков оступился, а Ваня в этот момент смог вывернуться из-под следующего удара, наспех поднимаясь и ударяя чуть ниже чужих ребер быстрым и размашистым движением. Женя подавился воздухом, согнулся и отшатнулся. После сплюнул кровь, поднимая взгляд ледяных глаз на Ваню. Тот тяжело дышал, едва держась на ногах. Кулаки были разбиты, брюки – в грязи. А после Боков улыбнулся. Кроваво, довольно и жестоко. Злобину хотелось проломить себе черепушку, лишь бы не чувствовать на себе этого взгляда и не видеть этой улыбки. – Умно ты это, – прохрипел Женя, едва разгибаясь. Он не убрал руку с живота, все еще со свистом вдыхал воздух, а кровь уже стекала на подбородок. Wasch dir die Hände, böser Junge. – Решил, что если шалман не по зубам, то можно его устраивать на месте, никуда, бля, не кататься? – Выплюнул Боков. Ваня неуверенно кивнул. В план это, конечно, не входило, но он решил, что лучше соврет, чем получит тяжелым ботинком по челюсти и ребрам – он все еще лицо закона, так или иначе. Даже если лицо потерянное, ошибившееся и мало соображающее. – Хорош, – одобрение скользнуло в чужом голосе заточкой. – Но в следующий раз за такую хуйню я тебе кадык вырву, ты меня понял? Ничего не оставалось, как вновь кивнуть. Слабо, неуверенно. После обтереть окровавленные губы и руки, привести себя в порядок и молча поехать дальше, оставив на месте риска лишь крест, обложенный камнями, без единого цветка или намека на то, что о нем кто-то да помнит. А вместе с риском захоронить и несчастное Ванино сердце, израненное заточками да ножами, перетянутое проводами да ремнями. Пусть покоится с миром да в миру – ну или как-то так.