На небе только и разговоров, что о море и о закате

Я в конце и в самом начале

На кровати мир, тишина

В синем-синем тонет печаль

Море-море топит меня

Я в порядке, нет, я серьёзно

Мама просит плакать под кран

Заживёт всё рано или поздно

Из моря утечёт в океан

— Подождите, — она тянет Боба за подол толстовки, вынуждая их маленькую команду остановиться. Баки и Эйва непонимающе пялятся на девушку, Алексей пытается что-то спросить, но не успевает, потому что Лена подрывается с места и по-детски шкодливо сбегает вниз к пляжу на набережной, по пути прихватив с собой Боба. Она никогда не видела моря. Вернее, видела, но лишь когда была неподконтрольна самой себе, когда была молчаливым оружием, не умеющим принимать решения — за неё их принимали голоса в наушниках, люди в костюмах или строгих платьях, люди с розгами в руках и кастетом в кулаке, люди, которые отдавали приказы. Это странное ощущение вины — стыд за то, на что она никак не могла повлиять. Сделанный за неё выбор, где её мнение даже не собирались учитывать. Как тот голос, зовущий в их свободный час в отдельный кабинет. Как те пальцы, запирающие тяжёлую дверь на замок. Как те руки, скользящие по местам, где они совсем не должны находиться. Как стянутая с бёдер чёрная тренировочная форма, как холод и твёрдость деревянной столешницы под животом и грудью, как острая, тянущая боль и унизительный вскрик, заглушенный чужой ладонью. Как тёмный голос, зовущий её в тот страшный кабинет ещё и ещё. Осторожно вливаемая в уши дрянь про то, какая она особенная, как отличается от всех вдов, как крепко она должна молчать, и какое наказание последует, если она не станет. Как ком, вставший посреди горла, не давший ей вымолвить ни слова. В Лену вложили этот жгучий стыд, который никогда не должен был принадлежать ей. Море дразнит тёмными волнами, на ощупь — ледяное, но Лена всё равно в него лезет, закатав штаны до бёдер, а ботинки кинув где-то между мокрых песков на берегу. — Ты куда? Вся же промокнешь! — кто-то кричит ей в спину, но это совсем неважно. Правда, промокнет. Прям по пояс, вымочив штаны до трусов и половину футболки о неосторожно прилившую волну. Будет оттряхиваться от вездесущего песка ближайшую вечность, а обратно до места парковки их джета пойдёт скорее всего босиком. Но всё это настолько неважно, потому что Лена идёт вдоль берега, пытаясь устоять на ногах, разьезжающихся по дну от резких приливов морских волн, ловя ртом внезапную смешинку. Опускает руки в ледяную воду, разводит пальцами шум прибоя, позволяет ему окутать себя могуществом тишины и безразличия. Оно сильнее её, беспощаднее. Лена это чувствует всем телом, вяло сопротивляющемся неведомой мощи, которая ею вертит как хочет. Девушка заходит в море дальше, линия воды заходит на грудь, а неосторожные всплески облизывают плечи. Лена разводит руками и плывёт. Вода холодная, поэтому конечности сразу сводит судорогой, но девушка игнорирует это — сейчас для неё существует только течение, вдоль которого она колышется, поддаваясь солёной воде. Лена понимает — для моря её не существует. Не существует всех её проблем, всех слез, всей грязи и стыда, что прилипли к спине и груди. Ему нет дела до маленькой травмированной русской девочки, которая выросла в живое оружие, его не волнует, как она расправлялась с теми жертвами, которых ей диктовали безликим голосом, оно никогда не спросит, что стало с тем голосом, что звал её после занятий, что заставил её отказаться от последнего, что ей принадлежало. Море не подозревает о том, как много Лена подумывала о смерти за последние пару лет, особенно стоя над безмолвной могилой сестры, как вливала в себя бурбон, водку и ром, как глушила разворачивающийся в горле вопрос «За что?» очередной сигаретой, обжигающей глотку, как тлеющий бычок тушила о любую поверхность квартиры, кроме пепельницы, пока не добралась до себя. Море не увидит всех её шрамов, не спросит «Откуда?», лишь молча обнимет мягкостью течения каждую её трещинку. Она отдаёт себя в какие-то чужие, незнакомые огромные руки, которые подхватывают её легко и безоговорочно, несут, лишая необходимости думать — куда. Они её не принуждают, не используют, не наказывают, лишь подталкивают в необъятность свободы, стирая всю Лену целиком, будто разрешают построить себя новую, без тяжести той, что тащилась сюда до этого момента всю свою предыдущую жизнь. Это осознание так странно и хорошо её успокаивает, что она не замечает, как от холода всё сильнее и сильнее немеют ноги, как каждое движение даётся с большим трудом, пока не становится для неё титаническим усилием. Будто нужно не гребнуть по воде, а поднять всю толщу океана целиком, водрузив её на свои плечи. Она плывёт пока не отказывает тело, затем она поднимает взгляд и замирает. Будучи увлечённой бог знает какими мыслями, ориентируясь в пространстве больше согласно чувствам, чем зрению, она застывает, глядя на подсвеченное кровью и испрещенное ватными облаками небо. Красные полосы сменяются оранжевымиа, а дальше — фиолетовыми, подкрашивая отражение в воде в сказочный градиент. Лена не может оторвать от неба взгляд — рассматривает пролетающих в далеке чаек, с такой жадностью впитывает в себя каждый блик, каждый шорох волн, каждый лёгкий мазок, раскрасивший небо в кажущийся ненастоящим цвет. На поверхности получается держаться с трудом, а, отвлекшись на расстелившийся перед глазами вид, девушка едва не уходит под водную гладь, но к этому времени её за шкирку из воды вытаскивает оказавшийся рядом Алексей, волоча за собой ослабшую, но странно улыбающуюся дочь, попутно мешая русский мат с английским. На берегу их ждёт Баки, скрестивший руки на груди, и Эйва, с трудом сдерживающая ехидные комментарии. Лена, вопреки всему, довольная своей проделкой, цепляется за отца, крупно дрожа от холода всем телом. Её лицо не покидает улыбка, и все присутствующие уважительно сохраняют молчание — команда как-то интуитивно догадывается, что девушке это было необходимо. В джете её заворачивают во все одеяла, которые умудряются там найти. В трясущиеся ладони Боб пытается вложить кружку с горячим чаем, но, потерпев неудачу, отпаивает девушку сам, кидая на неё пристальные обеспокоенные взгляды. Пальцы Лены он отогревает теплом своих же, сжимает крепко в тёплых ладонях, безвозмездно даря то чувство покоя, которое за недавнее время вновь стало ей знакомым. — Зачем ты это сделала? — Боб спрашивает осторожно и очень-очень тихо. — Я никогда не видела моря, — Лена пожимает плечами и улыбается.