под чужими пальцами

Самыми тонкими пальцами по покрывалу цветному водила,

Самыми дикими змеями гнула красивое гибкое тело.

Постанывая, говорила моя новоявленная мания,

И слушал её, проникаясь повадками, он, а не я.

— С вами всё в порядке, пан Птачек? Вы выглядите немного нервным, — окликнул его чужой голос, заставляя вынырнуть из собственных мыслей на поверхность, к людям, что его сейчас окружали. — Может, вам… — Да, — нервно, чуть хмурясь от зудящего напряжения, перебил Ян. — Да, всё в порядке, спасибо, мне просто нужно выпить. Можешь идти. Чужая мужская ладонь, остановившаяся в паре сантиметров от его плеча, чтобы, наверняка, его приободрить, так и не коснулась дорогого пиджака, опустилась вниз. Подчинённый Яна, молодой парень из отдела аналитики, сдержанно кивнул, отвернулся, удовлетворённый ответом своего начальника, и вернулся к шумному разговору, в котором участвовал минуту назад. Сам же Ян остался стоять на месте, у банкетного столика с закусками и напитками, сжимая в руке очередной бокал с мартини, который уже совершенно не лез в горло. Почему он так нервничает? Почему его вообще волнует то, что происходит сейчас в другом углу банкетного зала? Почему он, блядь, просто не может отвернуться, оставить всю эту хуйню и дальше спокойно праздновать день рождения компании, напиваясь и веселясь, как делал это обычно, все годы до этого? Чтобы проснуться наутро с ужасным похмельем, но хотя бы с хорошим настроением? Почему сейчас его разрывало от злости? На самом деле ответ был прост. Лежал на поверхности и взывал к тому, чтобы его озвучили. Признали наконец, перестали подавлять, превращая в комок злой, неприкрытой агрессии. Это всё ёбаный Бартош и его ёбаная очаровательная улыбка, которой он улыбался, только когда смотрел на Индро. На его секретаря. На грёбаного секретаря Яна Птачека — Яна Птачека, которого весь вечер игнорировали и которому не сказали ни слова. Не поздравили с праздником, с ещё одним успешным годом существования этой компании, к успеху которой, кстати, этот секретарь тоже приложил руку. Именно Индро сейчас стоял у стеночки и млел, как девица, заглядывая в чёрные глаза мужчины напротив. Непозволительно близко. Непозволительно откровенно. Бартошу оставалось всего ничего: наклониться ниже, и они бы… Блядь. Ещё немного — и стекло коктейльного бокала треснуло бы в руках Яна, если бы его не толкнули, совершенно случайно и пьяно, вырвав из заполонивших голову мыслей. Ему пришлось отвести взгляд от этой парочки и отвернуться, чтобы прийти в себя, ругаясь под нос: то ли на Индро с Бартошем, то ли на того, кто его толкнул и едва не облил спиртным. Господи, эти двое серьёзно едва ли не лизались, блядь, у всех на виду… Когда вообще это всё началось? Когда праздному спокойствию Птачека пришел конец и его сменили перманентное жжение во внутренностях и чистая, сочащаяся из него ядом ревность, которую Ян не собирался признавать даже перед самим собой? С какого, сука, момента Бартош стал постоянно наведываться к ним в отдел и проводить всё своё свободное (и, наверняка, рабочее) время около стола Индро, шепчась с ним слишком уж близко для двух коллег, двух мужчин? Память злостно подсказывала — нет, даже яркими неоновыми картинками показывала под закрытыми веками, раздражая глаза: именно тогда, когда отношения Яна с его секретарем испортились. Они вернулись из командировки месяц назад, разругавшись там по идиотской мелочи, на которую не стоило бы обращать внимания, но почему-то обоих реакция друг друга задела. Всё случилось из-за глупой ошибки в отделе бронирования и одной кровати в номере, в отеле, где должны были проходить их рабочие встречи. Сам отель менять не хотелось, никаких других номеров больше не было, и для Яна это было огромной проблемой, о чём он, конечно же, тогда и сказал. И Индржих, вместо того чтобы с ним согласиться, почему-то взъелся на него без объяснения причины — но, блядь, не ему же пришлось бы спать в одной постели с тем, к кому он неровно дышал! Тогда-то они и начали друг друга игнорировать. Точнее, игнорировал его Индро. А потом к ним в отдел перевели Бартоша. После этого Индро стал ещё чаще избегать своего прямого начальника, а обеды начал проводить в компании нового коллеги. Отчёты стали появляться на директорском столе в срок, совсем не как раньше: с опозданием и робкой улыбкой того, кто их печатал, с невинным «простите, директор Птачек, виноват, в следующий раз принесу вовремя», хотя потом опоздания повторялись. Прямые взгляды стали короче. Когда Ян вызывал его к себе, Индржих больше не задерживался в его кабинете ни на секунду дольше положенного. А потом Птачек слышал звонкий смех за стенкой кабинета и знал, кто рассмешил Индро. Всё это сидело у него в мозгу отчётливыми картинками и не давало покоя ни на минуту. Каждое, якобы случайное, прикосновение. Каждый взгляд чёрных глаз из-под густых тёмных ресниц. Каждая ухмылка на чужих губах, когда Бартош заглядывался на рот Индро, пока тот не видел. Ян замечал это, запоминал, сам того не желая, а потом, закрывшись в своем кабинете, прокручивал-прокручивал-прокручивал в голове, злясь на него, на них, на себя и выпивая бокал за бокалом. Это было невыносимо. Это был пиздец. Ян не знал, замечает ли Индржих все эти намёки, но, господи, блядь, не заметить их было невозможно. Ян замечал каждый. В зале, где все уже были пьяны, веселы и жаждали танцев больше, чем разговоров, сменилась очередная песня, послышалось громкое улюлюканье толпы. Наверное, это было что-то популярное, из чартов, которые Птачек не слушал, отдавая предпочтение своему извечному плейлисту, но слова незнакомой песни неожиданно заполонили голову с самого начала. Почему он, а не я? Прямое попадание первой же строчкой. Чей-то плейлист, подключенный к колонкам в зале, явно чувствовал его душевные терзания, раз выдал это в такой подходящий момент. Ян с невесёлой усмешкой опрокинул в себя бокал крепкого виски. Когда в его руках вообще оказалось виски? Да плевать. Сегодня он напьётся. Галстук, ещё в начале вечера завязанный красивым узлом, сейчас душил Яна висельной петлёй, и его пришлось ослабить, чтобы не задохнуться окончательно: то ли от ярости, то ли от нехватки воздуха в этом пьяном мареве. Следом, парой ловких движений, были расстегнуты две верхние пуговицы рубашки, и вылизанный образ Птачека был окончательно испорчен. В руках оказался ещё один бокал. Музыка продолжала греметь. Толпа продолжала петь. И меня манит её талия, Но за неё берёт он, а не я. Бокал замер на полпути к губам: тот, кто его удерживал, решил бросить взгляд в злосчастный угол, в который пообещал себе больше не смотреть. Зря. Там, в тени, подальше от ярких лучей стробоскопа, чужие длинные пальцы зарывались в ворох кучерявых волос, а губы, обрамлённые чёрной щетиной усов и бороды, накрывали другой рот. Совершенно не сопротивляющийся рот. Открывающийся и поддающийся чужим ласкам рот. Что-то шепчущий рот. Умоляющий рот. Виски обожгло горло, пищевод и, кажется, опалив все внутренности разом, ударило в голову особенно сильно, потому как спустя пару секунд Ян Птачек направился в их сторону. Не отрывая взгляда от самозабвенно целующихся мужчин, не сбиваясь с намеченной цели, едва ли стараясь не расталкивать зло тех, кто попадался ему на пути. Ян шёл, не осознавая, что сжимает подрагивающие от ярости руки в кулаки. Он был пьян, чертовски пьян — и чувствовал это, но не поспевал за этими мыслями, как не поспевал за своими собственными ногами, которые вели его к Индржиху. Индржиху, который всё же заметил его в этой какофонии людей, света и звуков, открыв глаза прямо во время жадного поцелуя с Бартошем. Индржиху, чей взгляд вдруг заметался по сторонам, а руки неуверенно оттолкнули Бартоша и принялись в панике поправлять измятый чужими пальцами пиджак. Господи, как же греховно он выглядел с этими раскрасневшимися губами и шальным напуганным взглядом, причиной которых был не Ян. — Я… Мы… — запинаясь, проговорил Индро; стоило Яну подойти к ним, он совсем побледнел, сливаясь цветом со своей белоснежной рубашкой. Он был напуган чужой реакцией, но точно не ожидал, что вместо выговора его схватят за запястье и поведут к выходу, грубо дергая вперёд и расталкивая толпу. — Пан Птачек, я… Ян даже не слышал, что ему говорят. В ушах в этот момент стучала кровь вперемешку с мыслями о том, что он творит. Мысли били набатом: что он делает? чего добивается? Он думал, что его ярость обрушится на чёртова Бартоша, — руганью, скандалом или, на крайний случай, кулаком. Но он сделал то, чего хотел больше всего остального: вытащил Индро из прикосновений чужих рук, чужих объятий и уводил сейчас куда-то, подальше от всех остальных. Тёмный закуток в веренице длинных коридоров подвернулся сейчас как нельзя кстати, и Ян грубо толкнул своего секретаря прямо туда, влетел следом, не отпуская чужой руки и врезаясь телом в тело. Послышался стон боли. Они оба ударились о стену. Точнее, спиной ударился Индро, а Птачек лишь впечатался в него, прижимая собой по инерции. Воздух тут же стал гуще, когда их лица оказались слишком близко. Тишина не затянулась. — Пан Птачек, мне… Мне очень жаль, — начал Индро, и не нужно было прямого освещения в этом несчастном отростке коридора, чтобы знать, что глаза его сейчас выглядят по-щенячьи жалостливо. — Бартош не… — Почему он? — Лицо Индржиха обожгло пьяным, горячим дыханием Яна, когда его руки вцепились в ворот чужой рубашки. Прямо там, где минуту назад его секретаря держал другой мужчина. — Почему он, а не я? Шёпот Птачека был горячечным, словно в лихорадке. Взгляд его сверлил лицо напротив: чужие губы, глаза и снова губы; мечтая, лелея, желая коснуться их собственными губами хотя бы раз. Очистить от касаний другого человека. — Чем он, блядь, лучше меня? Ответь мне, Индро. Голодный, пьяный, выжидающий взгляд так и цеплялся за искусанные красные губы, влажно поблескивающие от слюны. Ян ждал, что его оттолкнут, ответят что-то невнятное или, наоборот, как-то объяснят этот прилюдный поцелуй с Бартошем, но он совсем не ждал, что ответом ему станет едва слышный стон, похожий на всхлип. Ян сорвался. Обрушился на подчинённого с поцелуем — жадным, грубым, быстрым поцелуем, который он тут же прервал, не получив на него ответа, не почувствовав, что губы под ним приоткрываются хоть немного, чтобы впустить его. Внутри всё снова завилось в тугой комок от жгучей боли разочарования. От жгучей боли ревности. А затем Индро подался вперёд и кинулся на него сам, обхватывая дрожащими пальцами затылок начальника и портя его уложенную причёску, — последнее, что ещё оставалось в порядке, потому что сам Ян в порядке не был абсолютно. Он не был в порядке, когда их рты открылись навстречу друг другу, а языки жадно сплелись. Он не был в порядке, когда худые бёдра Индро толкнулись в его бёдра, задели член, который начал крепнуть от одного-единственного долгожданного поцелуя. Он, чёрт возьми, не был в порядке, когда о его собственный рот заглушился чужой стон. Тихий, несдержанный, постыдный до поалевших щёк. Яну стоило всех сил оторваться от этих губ, чтобы увидеть, что брови Индро изломаны в желании получить больше, глаза широко открыты, зрачки расширены до невозможности, а губы что-то шепчут ему: неразборчиво, тихо, но до безумия страстно. Он весь олицетворял собой похоть. И именно благодаря ему. Именно благодаря Яну, а не кому-либо другому. — Я всегда думал только о тебе, — тихо проговорил Индро своим низким голосом, подрагивающим от возбуждения, пока его руки блуждали по чужой груди. — Боже, в моих мыслях всегда был только ты… Губы Яна, не дожидаясь окончания фразы, снова нашли чужой рот.

***

Бартошу понадобилась всего пара быстрых минут, чтобы прийти в себя после поцелуя с парнем, остудить голову и незаметно выскользнуть из банкетного зала в коридор, чтобы найти директора Птачека и объясниться перед ним. Это всё было его виной, его затеей и инициативой, и он совершенно не хотел, чтобы Индржиха отчитывали за поцелуй, в котором тот не был виноват. Его уже начинало настораживать, что он не может найти этих двоих. Не слышит громкого разговора, ссоры, может быть ругани — мало ли насколько мог разозлиться начальник?.. Внезапно Бартош остановился. Когда помимо звука собственных шагов, раздающихся эхом по коридору, и гремящей где-то недалеко отсюда музыки, услышал тихие стоны двух голосов. Бартош тут же развернулся на пятках и постарался как можно тише уйти обратно, к коллективу, который не знал, что сейчас их директор где-то едва ли не любовью занимается со своим секретарём. Так или иначе, Бартош всё понял давным-давно, с самого начала подметив взгляды Птачека и то, как тот раздражался, когда видел Бартоша рядом с Индро. Разрешение этой ситуации было лишь вопросом времени. Точнее, вопросом того, когда эти двое откроют глаза и поймут своё отношение друг к другу. Бартоша это не расстраивало. Его в свете стробоскопа, может быть, ждал кто-то ещё.