Увязшие в терновнике

Саске шел вдоль пустынных улиц и неосвященных аллей спящего Берлина. Город засыпал, когда солнце заходило за Рейхстагом, и просыпался, когда сонные лучи пробивались сквозь трещины в разрисованном бетоне Берлинской стены.    Неровное покрытие дорог и выпуклые камни под ногами ощущались как занозы под кожей сквозь тонкие подошвы летних шлепанцев. С деревьев срывались семена и цветки. Кружа в смертельном вальсе, они падали навзничь, похороненные в холодной земле чьей-то тяжелой поступью. Ветер рывками подкидывал полы его серого пальто, в спешке запахнутого поверх спортивных штанов и растянутой футболки с выцветшей от стирки тканью.    Саске несся вперед, не разбирая дороги, пока перед глазами алели красные пятна неконтролируемой злости, разъедая картинку живописного города, как кислота железо.   Последний год, каждый вечер в их доме заканчивался одинаково. Одинаково печально. Отец, выпив несколько стаканов чистого спирта, начинал бредить, словно бес вселялся в его некогда светлую душу. Швырялся вещами, как бейсбольными мячами, бил посуду, пинал дверь в спальню Саске, винил его в смерти своей жены, а заодно и в остальных грехах, навешанных на исповеди.   Саске прилежно готовился к выпускным экзаменам, закрывшись в комнате и приперев дверную ручку комодом. Из колонок звучал Рамштайн. Натертые до блеска полы были устланы ковром из скомканных черновиков.   Идеально сданный экзамен был единственным шансом вырваться из пропахшей перегаром клетки, где на стенах ванной вместо комнатных растений цвела плесень, а коллекции бутылок и битого стекла мог позавидовать любой стекольный завод. Поступив в университет на полную стипендию, Саске смог бы съехать из квартиры и поселиться в университетском общежитие. Ему было плевать на возможные неудачные соседства, тараканов и сварливых вахтерш: он смог бы ужиться с кем угодно, кроме тех, кого был вынужден называть семьей.    Он ненавидел отца — его подобие — за то, что тот стал безвольным болваном, проиграв честь и гордость алкоголю, позволив тому высосать из него всю волю и осознанность. Он ненавидел брата — за то, что тот был лгуном. Ужасным отвратительным человеком, лицемером и, самое главное, предателем.   Он ненавидел их всех.     После дюжины провальных попыток устроиться на работу, чтобы заработать денег и снять собственную квартиру (никто не хотел брать угрюмого безрукого калеку без высшего образования даже на испытательный срок) Саске убедился, что университет был его единственным шансом. Шансом на спасение и, может даже — на душевное исцеление.    Сейчас, его душа из последних сил хваталась за нити жизни. Температура воздуха упала на несколько градусов. Перед носом парня пронеслась скорая, поднимая в воздух столбы пыли. Красно-синие блики от маячка отразились в чёрных зрачках Учихи — словно вода и огонь слились воедино в его вязкой темноте. Отголоски сирены отскочили от серых, обшарпанных стен близлежащих домов, ударив по его ушным перепонкам. Как брошенный в даль булыжник, они раскромсали слух и осели пыльной крошкой в голове. В сознании эхом отразился крик чаек — детское воспоминание о море. О море, детстве, беззаботности. Гудок машины прозвучал где-то в пяти миллиметрах от его лица. Саске отшатнулся — медленно, как заводной болванчик, ощущая себя в замедленной съёмке какого-то артхаусного фильма. Время текло само по себе — размеренно и как-то неуклюже. В воздухе летали пылинки, и Саске мог разглядеть каждую из них. А ещё смерть — чёрной полоской — поселилась перед его взором. Как титры в конце фильма, она бежала, не останавливаясь, погружая мир в покойную темноту. Если бы кто-то посмотрел на Саске со стороны, он бы увидел, как тусклый свет одиноко сгорбленного фонаря освещал его белоснежное лицо с не по-детски острыми чертами и подростковыми прыщами. Он бы заметил, как выпуклые дуги его тонких бровей бросали глубокие тени на затянутые безумием глаза. Слева от него стоял дом. Сломленный и потухший, он тянулся вверх, словно оловянный солдатик среди сослуживцев, но был больше похож на испорченную игрушку, выброшенную на помойку. Его окружали новые — только что развёрнутые из хрустящей упаковочной бумаги куклы, модели машинок с блестящими корпусами, роботы с заводными механизмами. Яркие, как пёстрый букет весенних цветов, новые здания с коваными балконами и сияющими от белизны стенами обступили испорченный дом со всех сторон, зажав его в угол. И всё же — тот стоял, высоко задрав голову, выше их всех. Облезлые стены с облупившимся цементом, кирпичи, проглядывающиеся сквозь посеревшую штукатурку — как куски обугленной плоти, обнажённой до костей. Голые провода свисали с заколоченных окон, неподвижные, как вывернутые наружу внутренние органы. Решётки и металлические сетки стояли на окнах нижних этажей; гаражные железные щиты скрывали входы. На верхних этажах виднелись очертания старинных балконов, построенных, должно быть, ещё до его, Саске, рождения — но они лишь усиливали ощущение уродства. Дом был похож на искалеченную жертву войны. Когда-то сильную и крепкую, когда-то сражавшую наповал своей красотой, а теперь — постаревшую и утратившую всю былую мощь. Дом был такой же испорченный, как и он сам. Рядом, в пятидесяти метрах, на той же улице Кляйна Розентхаля, располагалось старинное кладбище. Готические скульптуры в струящихся каменных одеждах терялись среди узорчатых могильных плит, вырезанных из камня. Быть может, дом всосал энергию из места последнего назначения, пустив корни сквозь смерть, питаясь проклятой землёй. Ведь не зря говорили: даже упыри не могут отведать ядовитой крови мертвецов — умрут, высохнут, как мухи, брошенные на подоконник. Быть может, дом медленно умирал, разлагаясь, как трупы, некогда бывшие людьми. Заточённые глубоко под землю, их кости поедали земляные черви. Дом стоял — высушенный изнутри, морщинистый, постаревший слишком быстро. Саске почувствовал, как кровь отлила от лица. Ещё недавно обёрнутый в пушистое покрывало, теперь он ощущал, как холод ударил под дых, ломая пальцы рук и ног в колючих спазмах. Он потёр ладонь о ткань штанов и поднёс её к губам, пытаясь согреть окостеневшие пальцы рваным горячим дыханием. Свет одинокого уличного фонаря погас, и лицо молодого человека погрузилось в тень. Луна осветила его волосы, отливающие кобальтовой синевой. В паре окон серого дома внезапно вспыхнул свет — будто кто-то включил рубильник, заводя давно забытую в заброшенном парке карусель. На ней, вдруг, засветились всеми цветами радуги фонарики, заржали кони, и заиграла тихая, ярмарочная музыка. Саске стоял так близко, что мог различить силуэты, движущиеся за занавесками: переминающихся с ноги на ногу пухлых стариков, тонкого, пружинящего с каждым шагом ребёнка, крючковатого мужчину с длинным носом. За окнами виднелись пожелтевшие от времени ажурные занавески. Ветер подхватывал их и развевал, как театральные шторы — драматично и с чувством. Сквозь стекло угадывались размытые очертания ветхой мебели: вот округлое кресло-качалка выглядывает из-за высокого шкафа, вот накренившийся стол с посудой, горкой водрузившейся на нём. Некоторые окна были частично заколочены: погнувшиеся гвозди и полные заноз доски крестами возвышались поверх стёкол. Саске замерзал. Он едва мог пошевелить пальцами ног в шлёпанцах — тех самых, что надел в спешке, сбегая из отчего дома, когда отец схватился за старую бейсбольную биту Итачи. Во время пьяного психоза отцу было плевать, кто перед ним — хоть спортсмен, хоть боец ММА, хоть его калека-сын— его гнев распространялся на всех одинаково... Ноябрь в Берлине выдался морозным. Снег ещё не толпился вдоль обочин, не устилал прозрачной пеленой неровную брусчатку, но ветер дул с севера, царапая кожу и заставляя людей поглубже кутаться в шерстяные шарфы, купленные на предрождественском маркете.   Саске был на улице один. Поэтому, ощутив на себе прикосновение чужого взгляда, он дёрнулся, напрягся и на секунду задержал дыхание. Если бы сейчас на него напали местные гопники или городские сумасшедшие, истерзанные бедностью и социальным неравенством, он бы вряд ли смог что-то сделать. Его остывший труп нашли бы утром. И, может, это было бы не так уж и плохо. — Ну, слава богу! Я уж было подумал, что ты спишь с открытыми глазами. Ещё и посреди проезжей части. Чужой, по-мальчишески задорный голос донёсся откуда-то сверху — как будто близко и далеко одновременно. Слишком возвышенный, чтобы почувствовать его вибрации, но слишком приземлённый, чтобы не услышать сарказм в интонациях. Задрав голову кверху, к звёздам, утопающим под тяжёлым слоем ночных облаков, взгляд Саске споткнулся о блондинистую голову, торчащую из окна третьего этажа. Парень склонился к земле, опасно свесившись через оконную раму так, что половина его туловища оказалась снаружи: лимонно-жёлтая футболка на фоне серых облезлых стен резала глаза. Он улыбался заразительной улыбкой — яркой и сладкой, как серединка арбуза без косточек. Улыбка обнажала ряд ровных зубов и заставляла морщинки собираться под его сощуренными глазами. Глаза. Те были лазурно-голубыми, как морская вода у самого горизонта, где море стекало с края земли; как слишком светлое небо — затишье перед бурей. Он смотрелся чужаком — чёрной овцой, изгнанным валетом, заточённой в башне принцессой. Его силуэт торчал нелепым пятном на фоне мёртвого, разрушенного дома, чья краска пошла трещинами, напоминая полосатый ствол берёзы. Как крупица белого риса среди бурого, как золотая иголка в стоге сена, как цветок, проросший сквозь бетон — его хотелось вытянуть из лап хтонического хаоса. Столько жизни цвело там, на останках. — Эй, — крикнул он вновь звонким голосом. Он наполнил собой всю улицу, как звон церковных колоколов, — и помахал рукой перед лицом, будто пытаясь привести Саске в чувства. Но его рука была слишком далеко, чтобы привести хоть кого-то в чувства. — Ты точно в порядке? Выглядишь, как будто привидение увидел. Бледный… — Это всё луна, — перебил его Саске. Взгляд Учихи теперь было не оторвать от светлого пятна, до которого хотелось дотянуться, которое хотелось потрогать, согреться. Из улыбчивого мальчика с третьего этажа струилось тепло. Пёстрые, слепящие пятна моргали перед его глазами, которые становились всё менее чёткими — будто пересохшие веки всё норовили закрыться. Реальность заструилась, как молоко, пошедшее рябью после упавшей в него капли масла. — Я не привидение, честно! — Это твой дом? — спросил Саске, просто чтобы спросить. Он так устал. Блондин стушевался: — Ну да, я тут живу. Пока… Не один, конечно, — он потер затылок в смущении. Саске подумал, что жил бы и в бараке, лишь бы не с отцом. Он сжал обнажённые пальцы ног из последних сил. «Холодно», — подумал про себя. — Эй, — тот другой зачем-то перешёл на шёпот — может, подумал, что криком спугнёт Саске, или не хотел, чтобы кто-то ещё его услышал: — Хочешь зайти? У меня есть телевизор, — добавил он с неожиданным оптимизмом, будто это было достижение. Саске молчал. Он хотел развернуться и уйти: куда-нибудь, куда угодно. Облезлый дом отталкивал и высасывал из него силы, вытягивал тепло, забирал всё себе и отбрасывал. Но он не мог пошевелиться. Пригвождённый к промёрзшей земле, он застыл — посреди ночи и утра, между двумя дорогами, между адом и раем, как странник Данте. Хотелось прилечь. Свернуться где-то калачиком, закрыть глаза и... — Я тебя не знаю, — вместо этого сказал Саске. — И твой дом выглядит... — он не знал, как описать все чувства, которые у него вызывала эта конструкция, поэтому просто заключил, — странно. Блондин нервно оглянулся, ища что-то за спиной. Потом развернулся обратно к Саске. Его улыбка погасла — сползла с лица, как вторая кожа. — Как хочешь, — сказал он ровно и захлопнул ставни, повернув ручку с характерным щелчком. За полупрозрачными занавесками потух свет, и Саске продолжал вглядываться в темноту, пока у него не заболели глаза и по щекам не потекли капли.

***

В ту ночь Саске бродил вдоль пустых дорог, стараясь не потеряться среди расписанных нечитаемыми словами и зашифрованными символами столбов и стен, не сгинуть под покосившимися строительными лесами, не увязнуть под заселёнными маргиналами мостами. Под самое утро он нашёл незапертый подъезд, где можно было дождаться рассвета — того, что согрел бы его окоченевшие красные щёки и вылечил бы помутневший взгляд. Как только время перевалило за восемь, и люди повыскакивали из своих убежищ, спеша на работу, загремев каблуками по деревянным ступеням, Саске направился в школу. Там, он хранил большую часть своих вещей, в шкафчике спортзала. В школе у него не было друзей, и он предпочёл бы, чтобы одноклассники — да и просто прохожие — перестали пытаться с ним заговорить. Они все любили говорить о себе, а он — ненавидел. Они любили смеяться, встречаться, заводить бессмысленные романы в разрисованных кабинках туалетов, малевать лица уродливой косметикой, брызгаться духами, от которых болела голова. А Саске было не о чем смеяться, не для кого улыбаться — он не видел в этом смысла. По правде говоря, он не видел смысла почти ни в чём, и иногда даже вставать по утрам давалось ему с огромным трудом. Как будто на нём лежал булыжник, сдавливающий грудь и перекрывающий кислород. А ноги и рука становились такими тяжёлыми, словно в них насыпали песка. Приходилось уговаривать себя подняться — или просто выключать все чувства, освобождая дорогу механическим реакциям и животным инстинктам. Он просто хотел доучиться и съехать. И никого из них больше не видеть. У него была цель, но не было мечты. Не прошло и трёх дней, как ситуация повторилась. В этот раз отец накинулся на него с кулаками, а однорукий Саске дал отпор. Мужчина упал на ковёр, споткнувшись о битое стекло и стопки газет, которыми был устлан пол — на случай, если водка решит покинуть его тело. Проверив пульс и дыхание и убедившись, что родственник сможет подняться утром и продолжить буянить, как ни в чём не бывало, Саске собрался, кинул несколько вещей в рюкзак и вышел за дверь. В квартире воняло спиртным, и от запаха — который, должно быть, въелся в стены и пропитал вымоченные в алкоголе обои — слезились глаза. Часы на экране смартфона показывали час ночи. Саске шёл бездумно. Окутанный покровом ночи, он слышал, как люди в квартирах хрустят шторами, готовясь ко сну, слышал монотонный голос телевизора и лязганье связок ключей в замках. Он шёл, пока не оказался перед высокими ступенями дома, бетон с которых превратился в крошку. В той части города стояла тишина. В этот раз, свет горел лишь в одном окне, и Саске тянуло к нему, как мотылька к горящему светильнику — или даже к огню, горящему, горячему, чье пламя могло прожечь дыры в его ночных крыльях.    Подойдя ближе к дому, Саске заметил надписи, которыми тот был перепачкан: перечерчен, как исписанный до краёв скомканный лист бумаги. В прошлый раз он их не запомнил. Но сейчас мог видеть, как тёмно-бордовой — почти чёрной и некогда алой — краской тощие высокие буквы были выведены на неровной поверхности стены, облезлой и побитой: «SOLDATEN SIND… MÖRDER». Снизу, у самого основания, сбоку от заколоченного досками входа, было написано: «SOLIDARITÄT HEIẞT WIDERSTAND». Самая старая фраза, буквы которой уже выцвели настолько, что въелись в цемент, как пятна от вина в ковёр, став с ним одним целым, — первое слово оставалось нечитаемым, — была выведена мелким шрифтом прямо на уровне лица парня: «… IST KEIN EINZELFALL». Сразу под этими словами в столбик шли имена, один за другим, выстроенные в армейскую шеренгу. Они тянулись вниз, и вся стена у основания была исписана этими кляксами, точками, запятыми — как кожа, покрытая ветряночной оспой. Одно-единственное, уже знакомое окно на третьем этаже светилось ярко-жёлтым — как поломанная пополам палочка со светящейся жидкостью, как светлячок в тёмной пещере. Саске перечитывал фразы вновь и вновь, будто вместе с этим ему могла открыться какая-то тайна. Хоть их значение и не могло быть проще. Местами буквы стерлись, но простые слова, как татуировки, въелись в стены насмерть — пропитав их чернилами и пропитав их смертью. Слова, которые Саске повторял как мантру в своей голове и не мог остановиться, словно кто-то нашёптывал их ему в ухо: «Soldaten sind Mörder, Soldaten sind Mörder, Soldaten sind Mörder…» Через закрытые ставни окна, сквозь пыльное и немытое стекло, проглядывалось худое лицо — жёлтое в свете лампы. Саске видел, как светловолосый парень с густыми пшеничными бровями, в потрёпанном свитере, будто стянутом с соседского плеча, смотрел на него, не отрывая взгляда ядовито-голубых глаз. Положив подбородок на лениво раскрытую ладонь, он пьяно наблюдал за Саске из-под хмельно полуопущенных ресниц. Саске ощущал, как его продирало под этим пристальным взглядом. С каким вниманием и интересом смотрел тот человек. Под этим взглядом хотелось раздеться, стянуть кожу, распахнуть душу, вырвать сердце с мясом, доказать, что оно еще бьется — и отдать ему. Странное чувство. Саске ощущал себя пьяным, хоть он навсегда и отрёкся от спиртного.   Луне в ту ночь не удалось вырваться из-под туч, и единственный свет на улице исходил из этого умершего дома, из чужого открытого окна. Свет ночника на подоконнике освещал могильные плиты на кладбище в парке. Он освещал лицо Саске, который стоял так близко к дому, что, вытяни он руку, дотронулся бы до его обугленной плоти. — Опять ты, — шепнул он хрипло, обращаясь в пустоту, глазами сверля линии на единственной ладони. Саске мог слышать эхо собственного голоса, за которым леской тянулась вязкая тишина — даже кузнечики затихли, задержав дыхание в ожидании ответа. Окно отворялось со скрипом. Лицо, показавшееся из-за штор, было лишено прежней драматичной желтизны. Теперь, по-плебейски загорелое, оно озарилось блеском подростковой кожи, а хищный взгляд повидавшего мир старика испарился, превратившись в детскую смущённость. — Я тут живу, вообще-то, — донёсся до него негромкий, чуть обиженный голос. — Ясно, — пробубнил Саске, привалившись лбом к стене — здание затягивало, тащило его к себе перетянутым канатом, как рыбу, пойманную на крючок. Вздохнув: — Извини, что назвал твой дом странным тогда. Незнакомец не ответил. Саске чувствовал себя немощным перед энергией дома, перед покровом ночи — таким маленьким и незначительным, пришпиленным к сухой земле. Он задрал голову вверх, на того, кто всегда смотрел свысока. Чёрные глаза встретились с речными голубыми и… — Зайдёшь? — спросил незнакомец, как будто бы невзначай. Повторяя просьбу прошлых дней, он смотрел куда-то за спину Саске, и тот не мог понять куда — ведь сам он не мог оторвать глаз от возвышенного силуэта. Куда он смотрел? На кладбище? На смазанный горизонт, откуда через пару часов должно было выкатиться рассветное солнце? Зайти… Саске хотел спросить: «как?» — ведь двери были заколочены или закрыты железными решётками и ставнями. Он хотел спросить: «зачем?» — ведь разве не странно звать незнакомца в дом? Ведь обычно убийцы не зовут к себе — они пытаются пробраться в чужой. Саске бы впустил их в свой. Он хотел спросить: «Кто ты?», «Как тебя зовут?», «Ходишь ли ты в ту же школу, что и я, и почему живёшь в бараке?» Он даже открыл рот, но слова не выходили: поселились там ядовитыми паразитами, притаившимися партизанами, и Саске не мог проронить ни одного. От этого стало очень горько, и почему-то злые слёзы навернулись на глаза, но он тут же подавил их: проглотил и запихнул куда подальше — в самую глубь. Металлическая ручка перед ним блестела ровным, почти неестественным серым блеском. Казалось, она была единственным чистым островком в этой мёртвой постройке. Будто кто-то протирал её каждую ночь шёлковым платком. А, может, ее натерли до блеска извечные касания.    Ручка принадлежала двери за железным занавесом, но когда Саске взялся за неё, подчиняясь инстинкту, она поддалась тяжести его тела и, скрипнув, медленно открылась внутрь. Там, конечно, стояла кромешная темнота — хоть ведрами черпай и выливай над черной водой Шпре.    — Я вхожу, — крикнул он в пустоту, зажмурив глаза, надеясь, что его услышат. — Входи, — ответил голос. Принесённый порывом ветра, он добрался до его ушей, будто сквозь вакуум — далекий, затухающий. — Я жду тебя на третьем этаже, Саске. Квартира 313. Обрывки чужого голоса казались не звуками, а воспоминаниями. Потухшими образами. Забытыми силуэтами. И всё же. Откуда тот человек знал его имя?