Увязшие в терновнике

Устеленный досками пол скрипел под ногами, пока Саске осторожно ступал по ветхим руинам подъезда, ещё сохранившим смутные очертания былого величия. Стены с выступающими колоннами, выпуклыми узорчатыми плинтусами и пустыми подсвечниками были покрыты вымаленными рисунками: нечитаемыми словами, нацарапанными на цементе картинками и посеревшими листовками с ободранными краями. Вдоль лестницы, ведущей к самому куполоподобному потолку, извивались, кружась, кованые перила. Ядовитым плющом обвившись вокруг этих тонких пластин цвели металлические цветы.    С перил свисали вещи — тряпки, одеяла, — нежный шёлк белых простыней колыхался, ведомый проникавшим с улицы сквозняком, надувался, как небесные парашюты, и сдувался, как проколотые волдыри. Поперёк ступеней, тянущихся вверх, растянулись линии верёвок — беспорядочно, как лианы в джунглях или обтянутые врагом капканы. Они трепетали вместе с тканями вещей, тряслись с носками и полотенцами. Вода с мокрых вещей накапливалась, собиралась у краёв, и капля за каплей капала на пол — кап-кап-кап, превращая маленькие лужицы на ступенях в большие зеркала, в которых отражался резной купол потолка. Переплетённые в воздухе, как нити паутины, они тоже покачивались на ветру и оплетали лестницу до самого верха, как будто приглашая гостей пройти наверх: покорить гору и поставить свой белый флаг на вершине. Саске дёрнулся от резкого звука захлопнувшейся вдруг за спиной двери. Сквозняк обрушил ее древесный грохот, который эхом отскочил от пустых стен подъезда. Железные прутья и пластины на двери перекрыли единственный источник света от застывшей высоко в небе луны. Та помахала парню рукой. Создавалось странное ощущение от того, что каждый шаг Саске, казалось, мог услышать любой обитатель этой странной постройки. Отсутствие мебели, лишних вещей и глухие-глухие стены создавали наипрекраснейшую среду для эха, подкармливая его и подбадривая. Оно, в свою очередь, отражало, выдавая, каждое движение Саске, каждый взмах его длинных ресниц и каждое колыхание его летнего пальто, бесцеремонно оповещая дом о его присутствии. Саске застыл в метре от места, где начинались ступени, в нерешительности, представляя, как будет на ощупь пробираться сквозь мокрые тряпки и вязкую темень, пытаясь отыскать третий этаж и нужную квартиру. Эта идея вызывала в нем легкую форму отвращения.  Но он также не был больше уверен, что сейчас смог бы повернуть назад. После того как он прошел так глубоко внутрь дома, тот все также манил его, не ослабевая своей мертвой хватки. Грязных стен хотелось касаться, через развешенное на лестнице белье хотелось пробираться, а каждый вдох хотелось ловить губами, словно вместе с ним он мог словить что-то большее — ответ, преподнесенный тяжелым дыханием дома.  Вдруг, Саске совершенно отчетливо ощутил, что на него кто-то смотрит. Это было отвратительное чувство чужого, непрошенного вмешательства, покушения на личную свободу. Саске знал — то не был взгляд человека из окна. Ведь его взглядом Саске только насыщался.  Холодный взгляд голубых глаз лишь наполнял его, как пустой хрустальный графин с водой. Он забирал его волю, оставляя на месте нее сладкую развязность. Но взгляд, который Саске ощутил сейчас был другим, — да и не взгляд это был, так, приглядка. Слишком цепкий, как цветок репейника и в то же время слишком поверхностный, как сваренная пленка на поверхности молока.    Саске стоял на месте, не двигаясь, но краем глаза он все же заметил движение справа от себя. За ним последовали грохот и тяжесть чьего-то свистящего дыхания. Дверь в стене, которую парень не приметил ранее — и мог поклясться, которой там никогда не было — резко распахнулась и с глухим стуком ударилась о стену, являя перед ним низкого, пожилого на вид мужчину в грязновато-болотном костюме. — Кто здесь? — спросил тот сурово, выудив длинный фонарь из-за пазухи и наведя его на Саске, засветив тому прямо в лицо. Саске зажмурился, цыкнув от резкой боли и мгновенной слепоты, закрыл лицо рукой. Незнакомый мужчина опустил фонарь, но так и продолжил злобно светить им на уровне колен, освещая широкое помещение так, что и Саске теперь мог разглядеть его нечёткую, размазанную фигуру. Мужчина стоял, тяжело дыша, окутанный тьмой и странной аурой древности. То ли его дряхлое лицо с глубокими морщинами — как следы от тракторной гусеницы, то ли его всё норовившие сползти очки, то ли дырявый местами костюм-тройка превращали его в карикатурного дворецкого из романов Агаты Кристи, от которого исходил терпкий запах приближающейся кончины. Свет не горел ни в подъезде, ни в маленькой комнатушке, из которой внезапно появился странный мужчина, вил на которую тот закрывал своим тучным телом: как Саске ни вглядывался — он не мог разглядеть, что затаилось у старика за спиной. Видимо, устав ждать ответа, старик спросил ещё суровее и ещё громче — его голос отскочил от стен и приземлился прямо на голову Саске, отдаваясь пульсирующей болью в висках: — К кому? В какую квартиру? А ну пошёл вон, преступник, убийца! — начал кричать старик противным визгливым голосом, и его взгляд принял безумный вид, остекленев. — Триста тринадцатую, — ответил Саске тихо, спокойно, надеясь, что если сюда и сбегутся люди — он не будет этому причиной. Мужчина сощурил свои и без того маленькие глаза и свёл брови. Потряс фонариком у Саске перед лицом — тот хотел уже было возмутиться и выбить фонарь у деда из-под носа: — Триста тринадцатую, говоришь, — протянул он. И внезапно смягчился. — К Нарутке, что ли? — спросил он, ухмыльнувшись по-доброму, по-отечески. — Друг? — уточнил он с улыбкой, оголившей его золотой зуб. — Друг, — нерешительно подтвердил Саске, не зная на что конкретно он соглашался, но и не отрывая глаз от странного консьержа. Тот продолжал по-доброму смеяться, бубня себе что-то под нос, и от прежнего всплеска безумия не осталось и следа.  — Ну, Наруто, ну, проказник! С меня пример берёт, — заключил старик. — То девушек водил без остановки, прохвост, теперь вот… — он остановился, окинув Саске оценивающим взглядом, — теперь вот ты. Из одного взвода, что-ль? Мужчина выключил фонарь, погружая их обратно в темноту. — Что? — Потише будьте, говорю. Жильцы жалуются.  В темноте блеснуло пламя, и запахло табаком. Мужчина закурил сигарету. Длинный пепел, что скапливался на кончике его сигареты, походил на облезлый хвост диковинного животного. Он не смахивал его пальцем — ждал, пока пепел сорвётся и рассыпется по полу. — Третий этаж, налево. Ступай, — сказал он, медленно развернувшись. Дверь хлопнула, и Саске опять остался один, погрузившись в прохладную тишину. Подъём по лестнице занял у него какое-то немыслимое количество времени, которое будто бы не предназначалось для подъёма по лестнице, а нужно было для чего-то другого. Саске был уверен: если бы в этом доме хоть где-то висели часы, они бы никуда не шли, не тратя время зазря.  С каждым шагом, вместо того чтобы стать ближе, площадка этажа всё отдалялась и отдалялась от него, как поезд, выезжающий из конца туннеля. Ветхие ступени скрипели под его неуверенной поступью, и весь дом, казалось, трясся, содрогаясь под весом его тела. Когда Саске добрался до второго этажа, открытые прежде двери, за которыми скрывалась густая чернота, вдруг захлопнулись. Все как одна, словно ведомые рукой одного кукловода. За прогнившим деревом были слышны звуки закрытого засова и шуршащие перешептывания, слов которых было невозможно разобрать. Саске вновь чувствовал взгляды. Было неясно, откуда они смотрели — то ли из замочных скважин, то ли из щелей в досках, то ли из выдранных с корнем глазков, но казалось, что они смотрели отовсюду. При этом никто не осмеливался показаться в пустом холле. Никто не хотел выпроводить чужака из своего обитель. Было так тихо, как не бывало ни в одном жилом доме, в котором Саске удалось побывать за свою недолгую жизнь. В его собственном доме всегда можно было услышать звук стекла, побоев и криков. Даже когда ночь окутывала Берлин в прохладную пелену материнских объятий, его дом не засыпал — наоборот, гудел всё пуще. Сидя в своей спальне по ночам, корпея над конспектами, его стул качался, подпрыгивая каждый раз, когда непослушный ребёнок сверху кубарем сбегал по лестнице в подъезде. Сидя на диване, он чувствовал каждую открытую подъездную дверь, каждый захлопнутый почтовый ящик: он чувствовал всё —дом пророс в него, слившись с ним в одно целое, их физические оболочки сплелись, и они начали чувствовать боль друг друга. Но этот дом был мёртв. Он не чувствовал боли. Саске ступал по его гнилой плоти, трогал его сражённое тело, цепляясь за перила, как за завядшие стебли цветков, и не чувствовал ничего, так же как когда-то трогая труп котёнка, задушенного одноклассниками на заднем дворе их школы. И всё же дом был заселён.  Когда Учиха добрался до следующего пролёта, потолок загремел, и этажом выше послышались глухие шаги. Сухая штукатурка посыпалась с потолка, украсив волосы Саске белой крошкой. Он вглядывался вверх, сверля глазами резной купол дома, но видел лишь ночь. Быстрые, торопливые шаги всё продолжались, непрерывно тарабаня по площадке третьего этажа, словно кто-то наматывал круги по залу. За лёгкими шажками тянулся детский смех. Кто-то заливисто смеялся, заполняя помещение ощущением холодного, лишённого радости веселья. В смехе не слышалось теплоты — только циничная усмешка рано повзрослевшего ребёнка. — Ханс, а ну заходи домой — увидят! Запри за собой дверь и погаси свет, — послышался сверху обеспокоенный голос молодой женщины. Смех оборвался и шаги утихли — пропали, так резко, словно там никого и не было. Саске вслушивался в пустоту, пытаясь услышать перешёптывания, хлопок двери, ленивую поступь, но не слышал ничего. На его предплечье легла чья-то холодная, немного влажная рука. Он дёрнулся, и если бы не воспитание отцовской ежовой рукавицей, может, даже бы и вскрикнул. — Не бойся, это я, — сказал блондин. — Тише, — попросил он, хоть Саске и молчал. Он появился из ниоткуда, расцвёл подсолнухом посреди выжженного поля пшеницы, живее всех живых. Его чистое, без единого прыща и синяка лицо широким полотном раскинулось перед взглядом, как нечто достойное вечного созерцания. — Пойдём скорее, — призвало нечто шёпотом. Смотря за спину Учихи, он продолжал крепко сжимать его единственную руку своей влажной ладонью. Пустой рукав колыхался где-то в стороне, впитывая каждое движение Саске с опозданием, как звуковая волна после взрыва. Он казался обычным. Обыкновенным. Его лицо не было подсвечено загадочным лунным светом, а кожа не блестела нечеловеческим жемчужным блеском. Его руки не обладали магическими свойствами, а от взгляда не хотелось падать навзничь, замертво. Но когда Саске стоял на улице, среди уснувших домов и призрачных улиц, ему казалось, что он смог бы шагнуть под машину, если бы человек из окна попросил. Но сейчас перед Саске стоял парень, чуть старше, чем был он сам. Он не был особенно красивым — кроме, разве что, его алмазных глаз — но из-за него реальность стала ощущаться чуть более реальной. Саске почувствовал, что стоит на твёрдой земле, а не увязает в зыбких болотах проклятого дома. — Наруто? — только и смог выдавить из себя Учиха, находясь в состоянии некой дезориентации, вспомнив слова беззубого старика. Имя вывалилось изо рта, выпало, вырвалось, сорвалось с губ, как ошмёток сливочного масла — гладко, скользко и непредотвратимо, словно оно — это чужое имя — сидело и ждало, в любой момент готовое вырваться наружу. Наруто. «На» — открытое и громкое, «ру» — урчащее, ластящееся и «то» — краткое, просящее, зовущее. Человек, стоявший перед ним, был слишком реален по сравнению с окружающей его сонной темнотой и жидким фасадом. Его крепкая грудь, как твёрдая земля посреди реки, как мель посреди океана, как зыблемые пески — обманно манящие мягкостью и теплотой, и широкие плечи оказались на уровне глаз Саске. От него исходил земляной запах травы и сладкий — фундучного молока. Если бы на лестнице не было так темно, Саске сказал бы, что его светлые пшеничные волосы блестели на свету. Наруто? Блондин растянул пухлые губы в улыбке, блеснув зубами. Под глазами собрались весёлые морщинки. На пухлых здоровых щеках с обеих сторон появились ямочки. Его лицо покрылось бодрым малиновым румянцем. — Так точно, товарищ майор! — сказал он через чур бодро. Его голос — пропитанный медовым нектаром. Сжав запястье Саске чуть крепче, он вновь потянул Учиху на себя, и тот хотел скинуть его руку, но не мог пошевелиться: — Пойдём. Нам туда, — Наруто махнул рукой на лестницу, ведущую на третий этаж, который, к тому же, служил чердаком. Как только его нога коснулась первой ступеньки, Саске почувствовал тепло у шеи. Наруто вдруг оказался очень близко — намного ближе, чем позволяли приличия. Шепнул на ухо: — Ты только не смотри назад. Только вперёд, хорошо? Саске ничего не оставалось, кроме как подчиниться.