Болезнь

Леви снился лязг тросов и шум ветра в ушах. Толчок – взлёт – удар – свободное падение. Он падал и падал, но земля не становилась ближе. Он слышал голоса, крики, всхлипы: кто-то звал маму, кто-то – его. «Леви!» Там, внизу, гигантская рука схватила кого-то из его товарищей. Он не знал, кого именно, но чувствовал, что эта рука вот-вот раздавит что-то бесконечно ценное, близкое, самое важное. Леви потянулся к рукоятке — она оказалась пуста, как и ножны. «Леви!» Он приближался к земле. Рука чудовища крепче стиснула чьё-то тело — ценное, близкое, важное — и что-то внутри замерло в ожидании хруста костей. Я уже близко. Продержись секунду, всего одну секунду, и я… «Леви!» Он приземлился на ладонь титана — наконец-то! — и вгрызся в неё. Его рот — волчья пасть, клыки легко пронзали плоть, пар обжигал лицо; горячая, противно солёная кровь наполнила горло. «Леви!» Едва не захлебнувшись воздухом, он оторвал голову от подушки. Диафрагма болезненно сжалась, голова закружилась. Леви провёл пальцами по лбу, убирая липкую челку. Он весь был липкий, как если бы пробежал двадцать миль, и простыня под ним сбилась в комок. Он подумал: «Пиздец». И еще: «Спасибо, что не обоссался». — Леви? Глазам понадобилось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к полумраку: высокая фигура заслонила свет факела. Спустя еще одно мгновение фигура приняла четкие очертания. — Смит. Леви попытался сообразить, кричал ли он, когда просыпался. Смит не заслуживал такого представления.  Почему он явился? Который час? В этом гребаном подземелье приходится постоянно держать при себе часы, чтобы не свихнуться. — Половина седьмого — ответил Эрвин, прежде чем Леви успел открыть рот. Он любил отвечать, опережая вопрос: то ли рисовался, то ли по-другому не умел. Это раздражало.  Леви ужасно хотелось умыться, но чего ему точно не хотелось, так это выслушивать очередную лекцию о субординации, так что он обреченно вздохнул и сел. Смит, вероятно, ждал салюта, но Леви решил, что пока что с него хватит превозмоганий. — Чем обязан? Эрвин отступил от стены, и в камеру наконец-то проник свет. Голубые глаза оценивающе прошлись по лицу Леви. – Заболел? Отвечать вопросом на вопрос – еще одна привычка Смита, и она тоже раздражала. Леви помотал головой. – Пришёл справиться о моём здоровье? Я тронут. – Я всё читаю твой рапорт, Леви, и одного не могу взять в толк… Леви цокнул: опять то же самое по сотому кругу. Видимо, Шадис отчаялся и решил, что трахать мозг Леви должен тот, кто притащил его в разведку. — Не могу взять в толк, — продолжил Эрвин, — почему моя жизнь показалась тебе достаточно ценной, чтобы ради неё поставить под удар жизни товарищей. А вот это уже новое. На этот вопрос Леви и сам хотел бы знать ответ.                                                         Он тысячу раз прокручивал в голове этот момент, но последнее, что он мог восстановить в своей памяти, — морда его лошади, которую десятиметровый разорвал надвое из какой-то бессмысленной жестокости, не свойственной титанам. Ржание бедного животного замерло в воздухе. Леви сплюнул, вытер пот со лба, обернулся на чей-то крик. А потом… Все нити вели к одному ответу — его тело сделало это само. Само почувствовало, что Эрвин в опасности, само покинуло позицию, само очутилось на загривке титана (как, черт возьми, если газ точно кончился?), само убило эту тварь. Леви ничего этого не помнил, но ему казалось, что в этих действиях не было его воли — только какой-то странный, непонятно откуда взявшийся инстинкт. Такой ответ, разумеется, никого бы не устроил, поэтому на вопросы Шадиса Леви отвечал упорным молчанием. — Ты должен был держать оборону. Должен был защитить левый фланг, чтобы мы могли восстановить построение. Ты был ключевым звеном. В голосе Эрвина не было упрёка — в нём звучало недоумение. Но ладони Леви, лежащие на коленях, сжались в кулаки. — Ты и раньше действовал по собственному усмотрению. Нарушал построение. Атаковал, не дожидаясь подкрепления. Возвращался к раненым, когда было приказано скакать вперёд. Но это — абсолютно другое дело. Это — выбор между жизнями, и ты выбрал мою. Почему? Видимо, это моё проклятие — всегда выбирать тебя. Если он скажет правду, насколько вероятно, что ему больше не доверят ключевые позиции? Что его вообще не допустят к экспедициям? Может быть, он сходит с ума? Леви сглотнул и опустил взгляд на свои побелевшие кулаки. — Я не знаю. Тишина. Звук шагов: раз, два, три. Теперь Эрвин стоял вплотную к решетке, чуть склонив голову набок. — Посмотри на меня. Леви подчинился не сразу. Голубые глаза впились в него, как гарпуны: пошевелись — и останешься без куска плоти. Что бы Эрвин ни прочел в его лице, это его удивило (менее наблюдательный человек не заметил бы, как его глаза едва заметно округлились). Наконец он оторвал взгляд от Леви и кивнул в сторону. Из темноты вынырнул солдат, лязгнул ключами, провернул их в замке и открыл дверь. Эрвин снова опередил вопрос, застывший на разомкнувшихся губах Леви: — Как бы то ни было, я обязан тебе жизнью. — У тебя нет полномочий принимать такие решения. — Теперь есть. Вот оно что. Леви поднялся, оправил форму и медленно вышел из камеры. Поравнявшись с Эрвином, обернулся к нему. — Сколько? — Четырнадцать. Глостер в порядке, Элли потеряла руку. В этот раз тебе повезло. Леви кивнул и уже сделал шаг в сторону выхода, но Эрвин окликнул его: — Я не намерен искать твоей дружбы. Не ожидаю личной преданности или симпатии. Но ты должен подчиняться. Без сомнений. Без колебаний. Леви спрятал руки в карманы. — Так точно, командор. *** Ханджи настигла его в столовой. — Как ты это сделал? Она уселась напротив Леви, уложила локти на стол и приблизила к нему лицо. На стеклах её очков, у оправы, чернела какая-то грязь. Появился Моблит с подносом в каждой руке. — Ты когда-нибудь протираешь свои гребаные очки? — буркнул Леви, ковыряя вилкой остатки картофелины. — К черту очки! Чихать на очки! Как ты это сделал? Это же просто невероятно! Моблит осторожно поставил поднос Ханджи перед ней, но она, очевидно, уже забыла, для чего пришла в столовую. — Я ничего не помню. Всё, что я могу рассказать, в рапорте. Запроси у Шадиса. — У Эрвина, — поправила Ханджи, — и я его уже читала. Там ни черта нет! Леви пожал плечами. Ханджи издала какой-то странный птичий звук и взъерошила свои и без того растрёпанные волосы. — Они мне не верят! — с досадой воскликнула она. — Никто! Даже Эрвин! Но я-то знаю, что я видела, — она тыкнула средним и указательным пальцами в свои очки, и Леви опять заметил грязь у оправы. — Может, у тебя сотрясение? Ханджи Моблит и ответили одновременно: — Не сотрясение это! — У неё нет сотрясения. —  Смотри, — Ханджи откуда-то достала мятый исписанный лист бумаги и огрызок карандаша. — Вот это — Эрвин. А это ты, — на листке появился другой кружок. — Между вами было по меньшей мере 35 метров (мне кажется, что скорее 40, но пусть будет 35). Кроме того, схвативший Эрвина титан был десять метров в высоту, — она начертила горизонтальную, затем вертикальную линию, подписала названные расстояния и соединила круги «Э» и «Л» третьей, диагональной линией. — Квадрат длины гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Так? Леви кивнул. Ханджи быстро, едва касаясь карандашом бумаги, накарябала вычисления, обвела ответ — 36,4 — и, подняв листок, торжественно объявила: — Проверяй! Леви пробежался глазами по бумаге, и без того зная, что ошибки Ханджи допустить не могла. — У тебя была секунда, может, полторы, — продолжила Ханджи и положила лист на стол, прежде чем Леви успел дочитать. Теперь он снова мог видеть её грязные очки. — Ни один человек не может преодолеть это расстояние так быстро, даже разогнавшись, а ты не разгонялся,— сказал Моблит. — Это еще ерунда! — почти крикнула Ханджи, — я хорошо помню, что у тебя закончился газ (еще бы!). Мы проверили твои баллоны: они были совершенно пусты. Как, черт возьми, ты это сделал, Леви??? Она вновь сложила руки перед собой и буравила Леви таким взглядом, словно ожидала, что сейчас он в малейших подробностях расскажет ей, как сделал это. — Я уже сказал тебе, Ханджи, — вздохнул Леви, — я в душе не ебу. Не имею ни малейшего представления. Ханджи обреченно возвела глаза к потолку и откинулась на спинку стула. Моблит задумчиво смотрел в пустоту. — Кто-то еще видел, как я сделал это? — спросил Леви через несколько мгновений. Ханджи, не меняя положения, вяло помотала головой. — Только я. И я не сошла с ума. — С ума ты сошла уже очень давно, очкастая. Но не в этом смысле. — Так ты мне веришь? Леви задумался. — Ты учла то, что я, ну… лёгкий? — Ага. — Мы учли всё, — объяснил Моблит, — вес УПМ, инерцию… Скорость всё равно получается нечеловеческая. — Значит, — заключил Леви, — вывод может быть только один: привод заело, и у меня на самом деле оставался газ. — Да нет же! — Ханджи так резко подалась вперёд, что стул под ней качнулся. — Почему ты так уверена в этом? — Потому что, — она вдруг замялась. Леви вскинул бровь. — «Потому что»? — Ты не двигался так, будто у тебя был газ. Леви скорчил недоуменную гримасу, затем вытянулся над столом, снял с Ханджи очки и принялся протирать их носовым платком. — Ты не можешь знать наверняка. Если других вариантов нет, значит, дело в газе. Грязь никак не оттиралась. Леви цокнул, поскрёб её ногтем и, с удовлетворением увидев, что пятно исчезло, протянул очки Ханджи. — Я не знаю, как это объяснить, но я уверена, что газа у тебя не было. — Она надела очки и сложила руки на груди. — В любом случае, мы не можем отбрасывать эту гипотезу. — И что ты предлагаешь? Ханджи сложила руки в замок и опустила на них подбородок. — Нужно провести эксперименты. — Нет, — отрезал Леви. — Это нужно сделать! Вдруг мы не знаем чего-то, что могло бы быть полезным! — Я не подопытная крыса, Ханджи. Она замахала руками. — Разумеется! Просто несколько тестов на скорость и анализ крови! Но еще, конечно, было бы хорошо… — Тест на скорость и анализ крови, — перебил Леви, — на этом всё. Ханджи расплылась в улыбке. — Это принесёт человечеству огромную пользу! Леви цокнул. — Звучишь как он. Кстати, а почему Шадис решил отчалить? Лицо Ханджи вытянулось. — Он никому ничего не сказал, — объяснил Моблит, — просто объявил своим преемником Эрвина и уехал, ни с кем не простившись. — Гнусно с его стороны, а? — мрачно спросила Ханджи. — Ага, — кивнул Леви, — некрасиво. Его ни капли не расстраивал этот поступок.