Inside Out

Флуоресцентные лампы жужжали над головой, заливая всё холодным, стерильным светом. Воздух в больнице был слишком чистым, резким — запах антисептика щекотал горло. Бакуго находился здесь уже несколько дней. Он положил ручку на стол с тихим щелчком и тяжело выдохнул. Его грудь и лицо были забинтованы, к левой руке была подсоединена капельница с медленным потоком лекарств. Носовая канюля цеплялась за уши, некомфортно сидя на лице, и подавала кислород. Правая рука была полностью обездвижена, забинтована от плеча до пальцев — безжизненно лежала у тела. Он уставился на неё, на пальцы, изо всех сил стараясь заставить их пошевелиться. Ничего. Ни малейшего движения. Врачи говорили, что повреждение нервов серьёзное. Вполне возможно, что он так и не восстановится полностью. Предлагали «подготовиться к такому сценарию». Какого чёрта. Он и не думал сдаваться. Он не собирался принимать это как факт — просто процесс восстановления был чертовски медленным. А из-за состояния сердца нагрузки на тело теперь строго ограничены: никакой тренировки, никаких перегрузок, никакого привычного давления на себя. Вообще ничего. Он сжал челюсти, выдохнув через нос, сдерживая ярость. Всё в нём кипело от злости, от бессилия, от бессмысленного покоя. Грудная клетка была тесной от сдержанных эмоций, глаза на секунду затуманились — но он моргнул резко и втянул воздух. Он не собирался жалеть себя. Он перевёл взгляд на стопку тетрадей и ручек. Попросил родителей принести — те притащили целую гору. Несколько уже были исписаны корявыми, но всё более чёткими и уверенными иероглифами. Писать левой рукой было непривычно, неуклюже, но он упрямо учился. Он должен вернуться в академию, к остальным. Не имел права отставать. Каждый день он тратил часы на тренировку почерка, пока не начинала сводить руку от боли. И вот теперь, когда пальцы снова свело, он понял, что пора остановиться. Уже поздно. За окном темнело, и неоновые огни города отражались в стекле. Бакуго цокнул, сунул ноги в больничные тапки, поднялся. Движения были скованными — тело ещё не привыкло к жизни с одной рукой. Но он игнорировал это. Взял стойку с капельницей и вышел в коридор. После окончания приёма посетителей в больнице оставались только медсёстры — мягкие шаги, тихие голоса. Где-то поблизости пищал монитор. Бакуго шёл по коридору, радуясь хоть какому-то движению, но вес неподвижной руки постоянно напоминал: всё изменилось. Он остановился у автомата с напитками, уставился на своё отражение в стекле и начал шарить в кармане левой рукой, перебирая монеты. Позади раздались шаги. — Помочь? Он напрягся, не оборачиваясь. Голос был слишком знаком. — Я справлюсь, — пробурчал он, бросив монету в автомат. Щелчок — и баночка упала в отсек. Прежде чем он успел наклониться, Тодороки уже взял её. — Держи, — спокойно сказал он. Бакуго повернул голову — Тодороки стоял рядом, протягивая банку с кукурузным супом. На нём была такая же больничная пижама — простая, удобная, немного помятая, но сидела как будто идеально. Из-под рукавов выглядывали бинты, тянувшиеся до самой шеи. Но ни бинты, ни ткань не скрывали силу плеч. Волосы у него были растрёпаны, двухцветная чёлка падала на лоб. Свет автомата освещал его лицо, подчеркивая контраст между красным и белым, между тёплым и холодным. Лицо у него было спокойное, как всегда. И всё же — это было чертовски красивое лицо. Бакуго цокнул, но взял банку. Тепло металла согрело ладонь, немного смягчая холод больничного воздуха. Тодороки молча вставил свои монеты. Банка молочного чая упала в лоток — его обычный выбор. Бакуго знал это, помнил ещё с госпитализации после битвы в Джакку. Тогда они вместе лежали в палатах, болтали, смотрели новости, играли. Тогда он узнал о вкусе Тодороки. И о многом другом. Но теперь всё было иначе. Тодороки выглядел почти выздоровевшим. Скоро его выпишут, и больше не будет этих тихих вечеров у автомата. — Хочешь зайти к Мидории? — спросил Тодороки спустя паузу. Бакуго медленно выдохнул, сжимая тёплую банку. Его боль — ничто по сравнению с тем, через что прошёл Деку. Тот никогда не сдавался. Даже когда весь мир был против, когда всё валилось из рук, он шёл вперёд. Падал — и поднимался. Бакуго сжал кулак. У них должно было быть больше времени. Больше поединков. Больше возможности догонять, соревноваться. А теперь гонка закончилась. Слишком рано. Мысли загудели в голове, голос каждого старого обидного слова эхом ударялся внутри. — Бакуго? — позвал Тодороки. Он моргнул, резко вернувшись в реальность. Посмотрел на него. — Да, — пробурчал он и повернулся в сторону палаты Деку. Тодороки пошёл следом, тянув за собой стойку с капельницей.

✦

Бакуго вернулся в академию как раз к первому официальному дню второго года — хотя технически они уже считались второкурсниками с начала войны. Все твердили, что ему нужно ещё восстанавливаться, но он отказывался гнить в больнице, когда мог идти вперёд. Он был привыкший к боли. Это не было чем-то новым. Он дрался сквозь усталость, тренировался до изнеможения, стискивал зубы, когда другие уже лежали. Он мог использовать левую руку для взрывов. Он мог побеждать. Мог. Но не это злило его больше всего. Злила мелочь. Та, что раньше делалась на автомате — теперь была мучительно сложной. Писать было неестественно. Есть — в два раза дольше. А попытка сделать что-то обеими руками — пытка. Он чуть не разбил телефон, когда в который раз промахнулся по кнопке, отвечая на сообщение от Киришимы. Сейчас он сидел на краю кровати в своей комнате и медленно, с сосредоточенной злостью, застёгивал пуговицы на рубашке формы. Левая рука будто жила отдельной жизнью: пальцы дрожали, пуговицы скользили. Он сжимал ткань крепче, но пуговица упорно не лезла в петлю. Чёртова ткань, чёртова координация. "Я могу всё. Всё, чёрт возьми." Он повторял это в голове, как заклинание. И дышал. Спокойно. Внутри всё кипело — но он не сдался. Последняя пуговица сдалась. Бакуго резко выдохнул. Остался галстук. Он решил, что, когда они вернутся к занятиям, будет носить форму правильно. Без халтуры. Без лени. По-настоящему — как герой. И если он что-то решил, он доведёт до конца. Он закинул галстук на воротник и начал завязывать. Сразу не пошло. Слишком туго. Потом — слишком слабо. Неправильный перекрут. Бакуго стиснул зубы. Да как чёрт возьми у Изуку это выходит, а у него — нет? Первый узел — кривой. Второй — вроде нормальный, но в зеркале всё перекошено. Третий был почти идеален, но... уже опаздывал. Пуговицы заняли слишком много времени. Он закинул на плечо пиджак, протянул здоровую руку в рукав. Правая осталась скрыта под тканью. Всё казалось чужим. Непривычным. Перед выходом он ещё раз посмотрел в зеркало. Он выглядел серьёзно. По-настоящему. Как герой. Как он хотел. И всё же... взгляд зацепился за галстук. Чёрт. Он вышел, всё ещё нервно дёргая за узел, когда услышал: — Бакуго! Он замер на долю секунды — но сразу заставил себя продолжить идти. Мышцы напряглись. Тодороки. Тот подошёл к нему в полном порядке — галстук идеально, рубашка выглажена. Выглядел так, будто с утра позировал для журнала. Глаза у него сразу упали на то, как Бакуго всё ещё копается с галстуком. — Что ты делаешь? — спросил он, поднимая руку к его воротнику. Бакуго отпрянул: — Ты чё делаешь? — Исправляю твой галстук, — спокойно сказал Тодороки. — Всё нормально. — Он сжал узел. Не собирался позволять Тодороки, или кому-либо ещё, увидеть, как он мучается с такой простой хренью. Но Тодороки даже не стал спорить. Он просто снова потянулся, как будто знал: Бакуго никогда не попросит помощи. Потому проще просто сделать. Тепло пальцев Тодороки проникло сквозь ткань. У Бакуго сработал рефлекс — отшатнуться, оттолкнуть, зарычать. Но мозг не сработал вовремя. Он замер. Тодороки действовал спокойно, методично. Его руки были крепкими, пальцы — длинными, с лёгкими шрамами. Он двигался немного неловко, будто не часто завязывал галстуки другим. Бакуго взглянул на его лицо. Он стоял близко. Слишком близко. Когда, чёрт возьми, Тодороки стал выше? Не сильно, но достаточно, чтобы Бакуго почувствовал это. И запах... чистый, как утро после дождя. Мягкий, свежий, раздражающе приятный. Свет отражался в его волосах, одна сторона — тёплая, почти золотая, другая — холодная и строгая. С близкого расстояния можно было разглядеть длинные ресницы, угловатую линию подбородка. Брови едва нахмурены — вся концентрация на узле галстука. Глаза — серый и синий. Бакуго никогда не смотрел на них так близко. И Тодороки даже не глядел ему в ответ. А всё равно, казалось, будто он его видит. Жар начал подниматься от шеи. Бакуго стиснул кулак. Его лицо горело. Почему, чёрт побери, так жарко? Он дышал глубже. Просто Тодороки. Просто раздражающе красивый придурок, который решил поправить ему галстук. Ничего особенного. Когда узел был готов, Бакуго резко отступил, будто обжёгся. — Мне не нужна твоя помощь, — резко бросил он, пряча, насколько красным стало лицо. Он не слабый. Ему не нужна жалость. И особенно от Тодороки. Но тот только кивнул. — Я знаю. Я сделал это, потому что хотел. Градус жара подскочил. Сердце — тоже. — Заткнись, — проворчал Бакуго и пошёл вперёд, как будто можно было просто убежать от этого момента. Но шаги Тодороки зазвучали рядом. Он просто пошёл рядом с ним. Молча. Без комментариев. Без давления. Просто рядом.

✦

Бакуго хотелось есть, но было уже поздно, а столовая давно закрылась. Он снова выложился по полной — не мог себе позволить терять ни секунды. Он знал: если хочет держаться на уровне с остальными, тормозить нельзя. Тело изнемогало, но мозг всё ещё работал на бешеной скорости. Спать не хотелось. В общежитии было тихо. В коридорах — только мягкий свет, пробивающийся из кухни. Все спали или сидели в своих комнатах. Впервые с выхода из больницы он решил сам себе что-то приготовить. Рис сварился совсем недавно, тёплый аромат наполнял воздух. На столе уже лежали консервы с тунцом, полупустая бутылка майонеза, банка кимчи, кусочек плавленого сыра. Не шедевр, но пойдёт. Он собирался сделать онигири — но теперь не был уверен, сможет ли одной рукой. Звук открывающейся входной двери отвлёк его. Он поднял взгляд — и увидел Тодороки. Тот шёл к лифту. Выглядел он усталым, как будто его плечи с трудом удерживали весь день, проведённый в тени чьей-то боли. Куртка пропала, галстук был развязан, рубашка немного помята. Бакуго не сомневался, откуда он возвращается. Он уже достаточно хорошо знал Тодороки, чтобы понимать — тот был у семьи. У брата. Они не сказали ни слова. Вместо того чтобы пройти мимо, Тодороки зашёл на кухню. Будто ему просто нужно было побыть рядом с кем-то. И Бакуго не прогнал его. — Что готовишь? — спросил Тодороки, бросив взгляд на стол. — Онигири, — буркнул Бакуго. Тодороки посмотрел на его правую руку, потом — на рис. Никакой жалости в лице, но во взгляде мелькнуло лёгкое сомнение. Он шагнул вперёд. — Дай помочь. — Ты просто жрать хочешь? — …Не только, — честно ответил тот. Он открыл холодильник и достал маленькую баночку умэбоси. — С каких пор это тут? — Сестра прислала, — отозвался Тодороки и открутил крышку. — Выглядит дорого, — буркнул Бакуго. Тодороки поставил банку рядом с остальными продуктами и закатал рукава. Его предплечья были крепкими, рельефными. Бакуго невольно скользнул по ним взглядом, раздражённо отметив, насколько они… хороши. Тодороки взял банку тунца и майонез, а Бакуго наблюдал за ним, скрестив руки. — Ты худший помощник, — заявил Бакуго. — Ты даже зелёный лук нарезать не умеешь. — Скажи, что делать, — спокойно сказал Тодороки. Как будто уже решил: он остаётся, сколько бы Бакуго ни бурчал. — Начни с того, — Бакуго кивнул на миску. — Смешай тунца и майонез. Тодороки сделал, как сказано. Затем они перешли к кимчи. — Ты неправильно держишь нож. Вот так, — Бакуго подошёл ближе, взял нож и, используя левую руку, показал. — Пальцы вот так — не порежешься. Он поправил руку Тодороки, их пальцы едва коснулись. Тот замер, глянул на него, но быстро вернулся к делу. И, надо сказать, справился неплохо. Всё резал аккуратно, сосредоточенно. — Видишь, — сказал Тодороки, — не так уж плохо. — Тц, — только и выдал Бакуго, но не спорил, когда тот потянулся к рису. — Ты вообще знаешь, что делаешь? — Надо просто слепить шарик, да? — Боже, нет, — хмыкнул Бакуго. — Сперва — смочи руки. Иначе всё прилипнет. Тодороки кивнул и направился к раковине. — И соль. Щепотку. На ладони, — добавил Бакуго. Тот всё сделал с таким видом, будто готовился к операции. Бакуго слегка ухмыльнулся. Этот тип точно никогда раньше не делал онигири. Он просто скрестил руки и наблюдал. Тодороки зачерпнул слишком много риса, пытался придать форму, но рис распадался. Он упорно слепил ещё раз. Получилась огромная, уродливая лепёшка. Бакуго смотрел. И не смог сдержать короткий, грубый смех. Тодороки застыл. Удивился. — Ты смеёшься. — Твоя сестра бы расплакалась, увидев это, — усмехнулся Бакуго, глядя на это недоразумение из риса. — Тогда давай ты, — невозмутимо ответил Тодороки. — Если такой умный. — Я тебя одной рукой уделаю, — усмехнулся Бакуго. — Докажи. Бакуго закатал рукав. Смочил ладонь, посолил. И с полным сосредоточением начал формировать онигири. Простой, уверенный, точный. Он делал это медленно, аккуратно. Всё, что было раньше — раздражение, злость, — исчезло. Остался только он, рис и желание сделать идеально. Тодороки смотрел. — Почему ты так бесишься, когда я помогаю? — вдруг спросил он спокойно. Рука Бакуго на мгновение замерла. Он сжал рис крепче. Потому что помощь — это слабость. Потому что когда тебе помогают, значит, ты не справляешься. Потому что он не мог позволить себе казаться сломленным. А может — потому что это Тодороки. Потому что он — не просто напарник. Он — равный. Соперник. Кто-то, кого Бакуго уважал, хотел видеть рядом. Хотел, чтобы тот смотрел на него, замечал, принимал. И, возможно, потому что всё уже менялось. Деку ушёл. А Тодороки — остался. Бакуго нужен был кто-то, кто не уйдёт. Кто будет рядом. Кто увидит в нём не слабость, а силу. Он посмотрел на своё онигири. Оно тоже получилось кривое. — У тебя тоже уродливое, — заметил Тодороки, чуть кивнув, но будто удовлетворённый. — Заткнись, — фыркнул Бакуго. Но рад был, что разговор перешёл на шутку. Они до конца слепили рис. Молчали. Но в этой тишине не было тяжести. Она была тёплой. Простой. Когда всё было готово, Тодороки взял самое большое, обернул нори, откусил. Прожевал, кивнул: — Вкусно. Бакуго тоже взял. Ничего особенного, просто онигири. Но — тёплое, домашнее. — Сам почти всё сделал, — буркнул он, не глядя на него. Тодороки молча обернул нори ещё на одно и протянул ему. Бакуго взял. Кислота умэбоси ударила по вкусовым рецепторам, оттеняя мягкость риса и солоноватый хруст нори. Он не сказал ни слова, но подумал: да, неплохо. Он взглянул на Тодороки. Тот спокойно жевал свой бесформенный комок риса, и на его лице больше не было следов усталости. Он снова выглядел как обычно. Бакогоу цыкнул и отвернулся.

✦

Общая зона сияла: по стенам висели бумажные гирлянды, самодельные звёздочки, мягкий свет гирлянд разливался по комнате. Все постарались — сегодня был прощальный вечер для Аоямы. Всё менялось, как всегда. Но сегодня — они были вместе. Смех, разговоры, голос за голосом — как уютная музыка. Эри стояла в центре комнаты, поющая с удивительной для её возраста решимостью. Сзади Джиро мягко перебирала струны гитары, поддерживая ритм. Свет падал на них — и всё выглядело почти волшебным, будто этот вечер не принадлежал обычной жизни, а был отдельным, тёплым миром. Бакуго сидел на диване, глядя вперёд. И вдруг рядом с ним — Тодороки. Без слов. Просто сел. Как будто это было привычно. Бакуго не обернулся. Но почувствовал его рядом. Через мгновение перед ним появилась тарелка. Такояки. Золотистые, неидеальные. Некоторые чуть приплюснутые, в других — не то сыр, не то рыба. Поверх — соус, майонез, зелёный лук. Всё вперемешку. Кусочки танцующей в тепле стружки bonito. Он поднял взгляд — Тодороки уже ел, спокойно, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Он ничего не сказал. Просто ел. Как всегда — без лишних слов. Чёрт бы его побрал. Этого красивого, сильного, неприлично уравновешенного парня, который просто был рядом. Не создавал момента, не делал из этого ничего особенного. Просто делал. Эри пела всё увереннее. Кто-то начал хлопать — сначала один, потом все. Смеялись, подбадривали. Комната наполнилась тёплым шумом. Бакуго взял палочки. Левая рука уже уверенно держала их. Сколько часов он тренировался в тишине, чтобы ничего не уронить. Сейчас — движение лёгкое, естественное. Он поднёс такояки ко рту, почувствовал жар, соус, мягкость начинки. Солёно, чуть сладко. Привычно. Они ели так — спокойно. Без слов. Без просьб. Просто делили. И Бакуго вдруг понял: ему нравится это молчание. На сцене Эри подпрыгнула, выдав высокую ноту — зал взорвался радостными криками. Она сияла от восторга. Тодороки сидел спокойно. Улыбка едва заметна. Плечи расслаблены. Лицо — мягкое, освещённое гирляндами. Он выглядел... спокойно. И, как бы ни было странно, счастливо. Бакуго выдохнул носом, тихо, глубоко. Что-то в груди расслабилось. Он не думал о том, что ещё нужно починить, достроить, догнать. Впервые — не думал. Он снова посмотрел на Тодороки. Подольше. Позволил себе остаться в этом взгляде. И вдруг понял: "Он мне нравится." Не оттолкнул мысль. Не спрятал. Не переименовал её в «уважение» или «интерес». Просто — принял. Аплодисменты усилились. Кто-то крикнул Эри "Молодец!" — она рассмеялась прямо в микрофон. Бакуго протянул руку, взял ещё одно такояки. И позволил себе насладиться моментом.

✦

Общага погрузилась в тишину, но Бакуго не спал. Он лежал на кровати, свежий после духа, с лёгким запахом мыла и шампуня на коже. Уставившись в потолок, он ловил медленные, тяжёлые мысли, которые кружились в голове, но никуда не вели. Ранее он видел Изуку и других в общей гостиной — они столпились вокруг Тодороки. Говорили тихо, но тревога в голосах была очевидна. Тодороки не было на занятиях, и Бакуго даже не нужно было спрашивать почему. У Тойи оставалось не так много времени. После всего его тело едва держалось, машины поддерживали в нём жизнь, но и у этого был предел. Он мог говорить лишь несколько минут в день, и все знали — долго это не продлится. Было лишь вопросом времени. Но Бакуго не подошёл. Не втиснулся в толпу, не задавал вопросов, не лез в то, что его не касалось. Тодороки окружили люди, которые знали, что сказать, как выразить сочувствие. И со стороны казалось, что он держится. Тишину разорвал стук в дверь. Бакуго резко поднялся, раздражение сковало плечи — он уже готов был послать незваного гостя подальше. Рывком распахнул дверь — и замер. На пороге стоял Тодороки. Простая футболка, свободные спортивные штаны. На мгновение Бакуго окаменел, просто уставившись на него. Не ожидал увидеть его снова — особенно здесь. Тодороки никогда не приходил в его комнату. Тот не стал ничего объяснять, даже не заговорил. Просто стоял, с нечитаемым выражением лица, а затем шагнул внутрь и тихо закрыл дверь за собой. Тодороки не отошёл далеко от входа. Замер на месте, плечи слегка ссутулились — будто то, что держало его весь день, наконец ослабло. Он опустил взгляд, едва заметно сдвинув брови. Со стороны это было неочевидно, но Бакуго, стоя так близко, видел всё: усталость в глазах, как пальцы сжимаются в кулаки. Бакуго умел читать людей. Выявлял проблему и находил самое быстрое решение. Если к нему приходили за советом, он разбирал всё по пунктам и отправлял прочь с готовым ответом. Но это было совсем другое. Что он вообще мог сказать? Он даже не понимал, зачем Тодороки здесь. Прежде чем он успел что-то сообразить, Тодороки шагнул вперёд — и обнял его. Бакуго напрягся всем телом, когда руки Тодороки обвили его. Тот держал его крепко — не просто обнимал, а цеплялся, будто пытался удержать что-то внутри себя от распада. Бакуго не шевелился. Он не привык к такому: к внезапному вторжению в личное пространство, к чужому дыханию так близко, к тому, как их ритмы синхронизировались. Тодороки стал выше, шире в плечах — и это бесило. Как и то, что он чертовски приятно пах. Каждая деталь этого момента врезалась в сознание, не давая отвлечься. Мысленно он вернулся к тому, как Тодороки выглядел в гостиной: прямая осанка, ровный голос, спокойствие, будто он уже смирился с произошедшим. Может, так и было. И Бакуго знал — в конце концов, Тодороки справится. Он силён, всегда идёт вперёд. Но не сейчас. Медленно выдохнув, Бакуго поднял левую руку и прижал ладонь к спине Тодороки, ответив на объятия как мог. Правая рука беспомощно висела вдоль тела, делая жест неполным, но, почувствовав ответ, Тодороки сжал его ещё сильнее, вцепившись в ткань его футболки. Он был слишком силён, слишком массивен — и Бакуго едва успел подготовиться, прежде чем тот чуть не переломил ему рёбра, будто забыв, что несколько месяцев назад он получил серьёзное ранение. Какого чёрта он так силён?! Но Бакуго не оттолкнул его. Не стал возмущаться. Он не видел лица Тодороки — тот уткнулся в его плечо, — но ему и не нужно было. Всё было ясно по тому, как Тодороки выдохнул: медленно, глубоко, будто наконец выпустил то, что копилось весь день. Никто не проронил ни слова. Тишина окутала их, став чем-то привычным. Когда Тодороки наконец отстранился, это было резко — будто что-то щёлкнуло, вернув его в реальность. Его осанка выпрямилась, выражение лица стало привычнее, но глаза слегка покраснели, а в уголках затаилась усталость. Плечи всё ещё были опущены — тяжесть дня ещё не отпустила. И чёрт возьми. Вид его чертовски красивого лица с таким выражением сжал что-то в груди Бакуго — что-то, с чем он не знал, что делать. Что-то, что останется с ним ещё долго после этого момента. Бакуго цыкнул и сел на кровать, потирая шею. Казалось, он должен что-то сказать, но что, блин, вообще можно сказать? Семейные дела Тодороки были слишком запутанными, слишком личными — любое слово могло выйти не так. Если кому и стоило быть с ним сейчас, то явно не ему. Кому-то, кто знает его лучше. Кто найдёт нужные слова. Кому-то вроде Изуку. Тодороки сел рядом на кровать. Никто не смотрел на другого. Никто не говорил ни слова. — Можно я останусь с тобой? Бакуго резко повернул голову, застигнутый врасплох. На секунду заколебался, прищурившись. Остаться? Где, блин, — на полу? У него нет лишнего одеяла или футона, и уж точно он не... Потом он снова взглянул на лицо Тодороки — по-настоящему взглянул — и все возражения рассыпались в прах. — …Ладно. Бакуго забрался на кровать, лёжа на левом боку, пока Тодороки выключал свет и присоединялся к нему. Кровать явно не была рассчитана на двоих — матрас прогнулся, прижав их друг к другу теснее, чем планировалось. Но никто не отодвинулся. Бакуго не мог лежать на правой руке, поэтому оказался лицом к Тодороки. Комната погрузилась в тишину, но тусклый свет из-за штор отбрасывал на стены мягкие тени. Даже в полумраке Бакуго различал его черты: резкую линию скул, смягчённую темнотой, белые пряди волос, едва улавливающие свет. Он не мог даже представить, что Тодороки чувствовал сейчас. У Бакуго не было братьев или сестёр, но даже если бы были — он не смог бы понять всей тяжести, что лежала на Тодороки. Вернуться к матери, которая причинила ему боль, и сделать первый шаг. Каждый день встречаться с отцом — и всё ещё учиться у него. Пытаться понять брата, натворившего столько зла, но верить, что в нём есть что-то хорошее. Можно было просто уйти, начать всё заново — но Тодороки не сделал этого. И в этом была его сила. Не только в причуде или мастерстве боя, а в том, что он продолжал пытаться. Он действительно был хорошим человеком. Даже не осознавая, что делает, Бакуго протянул руку. Пальцы скользнули по волосам Тодороки, отводя чёлку со лба. Шрам над глазом стал отчётливее, теряясь в красной линии роста волос. Глаза Тодороки слегка расширились, губы приоткрылись — но он не сказал ничего. Вместо этого прикусил нижнюю губу и прижался лицом к груди Бакуго. Тот не отстранился. Позволил этому случиться. Позволил Тодороки прижаться к нему, найти опору. Когда дыхание Тодороки выровнялось — наконец сдавшись усталости, — Бакуго закрыл глаза и тоже позволил себе уснуть.