Francesca.

День Черной Звезды.

“СОВЕТ, ДАННЫЙ ДРУГОМ.”

Шея Фрэнни была длиной в семь поцелуев.   Томми считал вчера вечером — начиная с мягкой впадины у её ключицы, где кожа была тонкой и нежной, и заканчивая плавным изгибом её подбородка, где тихо и настойчиво бился пульс. Всего потребовалось семь влажных поцелуев, чтобы покрыть ими всё её фарфоровое горло.   Она дрожала под ним. Она краснела, уткнувшись лицом в подушку, словно смущённая тем, как его губы ласкали её тело.   Её верхняя часть ноги была длиной в двадцать поцелуев.   Он тоже это подсчитал, начиная с бледной внутренней стороны её колена и заканчивая гладкой внутренней стороной бедра.   Ее спина выгибалась, и она всхлипывала от удовольствия, говоря ему: «О, прекрати, пожалуйста», когда его нос коснулся чистого белого хлопка её нижнего белья.   Ладно, хорошо, эта часть была сном.   Его губы вовсе не касались её ноги.   И всё же поцелуи в шею были настоящими.   Томми был уверен в этом.   Большая часть прошлой ночи была выдумкой, он знал это. Он не мог сказать, какая из интимностей была реальностью. Поцеловала ли она его в лоб, когда его глаза, наконец, закрылись во сне, или ему это показалось? Он действительно исследовал языком нежный ротик Фрэнни изнутри, или это был сон?   Прошептала ли она сонным голосом, что хочет быть с ним вечно, или это было отголоском того, что он хотел бы услышать?   В утренней дымке эти детали были неясны, как будто граница между сном и пробуждением была размыта. И в этом тумане всё казалось священным и таким мимолетным.   Но не похоже, чтобы он был разочарован.   Конечно, ему хотелось, чтобы это было по-настоящему, когда её пальцы касались его под одеялом. И, конечно, ему хотелось, чтобы это не было сном, когда он наклонился и укусил её за бедро, а Фрэнни в ответ потянула его за волосы. Да, ему нравилось, когда её воображаемый рот (такой розовый, пухлый и сладкий) целовал его живот чуть ниже пупка, вдоль дорожки из тёмных волос.   Да, Томми хотел, чтобы всё было по-настоящему.   Но как он мог жаловаться на это нежное смятение? Как он мог оплакивать эти сладостные мечты?   Как он мог оплакивать эти греховные сокровища и не наслаждаться ими, когда он так привык к более мрачным видениям?   Ох, война. Ох, кровь. Годы, которые он провел, утопая во всей этой грязи, смерти и тьме. Томми до сих пор ощущал во рту соленый привкус пота и острый привкус пороха. Он все ещё чувствовал холодную сталь штыка, прижатого к животу. Он все ещё чувствовал твердую почву под коленями, всю эту грязь, запекшуюся под сломанными ногтями.   Он всё ещё ложился спать, и в ушах у него звучали гортанные крики Фредди, немецкий шёпот, стук зубов от холода и скрежет лопат по утрамбованной земле...   Но не прошлой ночью.   Прошлой ночью он ничего не слышал.   Сон рядом с Фрэнни был лекарством.   Её присутствие смягчило острые углы его воспоминаний, как будто простая возможность лежать здесь с ней (её губы так мило надуты во сне, её пульс бьётся в замедленном ритме) могла каким-то образом избавить его от кошмаров.   Это было так просто.   Проще, чем искать способ раздобыть мешочек с опиумом. Проще, чем выпить столько виски, что можно убить лошадь. Проще, чем трахать шлюху до потери пульса, изливая семя ей на живот, а потом платить ей, чтобы она забыла его лицо.   Фрэнни Рипли была проще.   Она была надёжным противоядием.   Ох, Фрэнни. . .   Теперь она лежала рядом с ним, спящая, её кожа бледнела на фоне грубой шерсти одеяла. Её ресницы касались щёк, словно тонкий след тёмного шёлка на фарфоре. Её волосы рассыпались по подушке, словно нити солнечного света, и Томми проследил взглядом за тем, как завивались локоны, как они ловили свет, как покачивались при каждом её вздохе.   В какой-то момент ночью её платье соскользнуло с плеча, и он увидел её кожу: ямочку на ключице, три маленьких родинки у основания шеи, золотую цепочку от крестика, лежащего на горле.   Всё в ней казалось нежным, хрупким, нетронутым жестокостью мира, который его создал.   Время от времени она слегка шевелилась на простынях. Эти движения и её ровное дыхание были единственными звуками в комнате.   Вокруг них квартира Грейс всё ещё была окутана мягкой утренней дымкой. Слабый серый свет, проникавший сквозь занавески, казался слишком мягким для ярости и грязи, которые ждали снаружи, на улицах Бирмингема.   (Томми задавался вопросом: как долго эта ярость будет ждать, прежде чем ворвётся сюда и наденет на него наручники?   Полиция была начеку?   Томми придется спросить об этом у офицеров, состоящих у него на жалованье. Но ему придется сделать это после встречи с Полли; его тетя отведет Финна в школу, и Томми планировал перехватить маршрут и объяснить ей все — ввести в курс дела на день, в план.   После этого он пойдёт в полицию. А после того, как он пойдёт в полицию, он спустится в типографию и заберёт новые визитные карточки Шелби. А потом он расскажет своим братьям о плане. После он соберёт Ли. Затем они все отправятся на Вустерские скачки, где Билли Кимбера должны были застрелить и сбросить с лошади.   Сегодня будет долгий день.   Действительно, очень долгий день.   Но он не спешил его начинать.   Не тогда, когда она была здесь, спала рядом...)   Томми наблюдал, как затрепетали её ресницы, а нос слегка сморщился, словно она пыталась сориентироваться, прежде чем открыть глаза.   И когда они в конце концов открылись, то сделали это без спешки. Коричневый цвет её радужек был таким мечтательным в тихом свете утра.   Фрэнни моргнула раз, другой, привыкая к реальности происходящего.   Затем она встретилась с ним взглядом, и Томми инстинктивно почувствовал, как напрягся.   Он предвидел чувство вины и сожаления. Стыд, который окутает её, как промокший плащ.   В конце концов, они делили постель, и это не обязательно было грехом вне брака, но всё равно являлось моральным компромиссом и скандалом с точки зрения католической церкви.   Томми представил себе тугой узел у неё в животе, стыд от того, что она здесь без ведома отца, и тяжесть давящей вины...   Но этого так и не произошло.   Вместо того чтобы отпрянуть, она покраснела.   Это был мягкий, нежный румянец, который медленно разлился по её щекам. Он дал Томми понять, что она была удивлена внезапностью пробуждения, интимностью момента, тем, что увидела его так близко.   Удивленная, а не жалеющая.   Она посмотрела ему в глаза, и в них он увидел тихое колебание, но не стыд.   Она не испытывала стыда.   Она не была опозорена.   Она была... ну, он не знал.   (И Фрэнни, по правде говоря, тоже. Трудно было определить все эмоции, бурлившие в ней. То, что она чувствовала сейчас, было похоже на то, что она чувствовала после скачек, когда она зашла на кухню с мокрыми от дождя волосами, в грязных чулках и с тяжёлым, но полным надежд сердцем.   Она встретила разочарованный взгляд отца, и, хотя ей было больно, Фрэнни всё равно не сожалела о том, что сделала той ночью. Ни о чём не жалела.)   — Томми... — Его имя сорвалось с её губ прерывистым робким шепотом.   Взгляд Фрэнни, нежный и неуверенный, скользил по его лицу, словно впитывая каждую деталь: тёмные пряди, выбившиеся из причёски, россыпь веснушек на носу, жёсткие линии подбородка, пухлую нижнюю губу.   Она смотрела на него так, словно никогда раньше не видела, и Томми в тот момент показалось, что его заметили впервые.   Фрэнни медленно улыбнулась. И из её уст вырвался тихий смешок.   Томми не понял почему.   Но тут его осенило: Франческа Рипли когда-то была в него влюблена.   Теперь он видел едва заметные следы этого. То, как она смотрела на него с мягким, почти смущённым благоговением. Как будто просыпаться рядом с ним было чем-то невероятным.   Когда она была младше, то наблюдала за ним издалека, и её широко раскрытые невинные глаза были полны восхищения и девичьей тоски. Томми всегда делал вид, что не замечает её. Он вёл себя совершенно по-идиотски, когда она робко махала ему рукой, краснела при взгляде на него и дёргала Аду за руку, как только Томми входил в комнату, — на что Ада закатывала глаза и стонала, прежде чем выйти вслед за Фрэнни...   Вытащив его из задумчивости, Фрэнни потянулась и дотронулась до его пальцев.   Томми почувствовал проблеск чего-то, чему он не мог дать названия.   Она нежно взяла его руку и поднесла к своей щеке, её кожа была мягкой и тёплой на его ладони. Она держала его руку в своей, её прикосновение было хрупким, но уверенным.   Он мог только смотреть на неё с теплотой в глазах.   — Ты носишь кольцо, — прошептала она почти мечтательно. — Я никогда не замечала.   Она провела пальцем по золотой линии на его мизинце, нежно, словно это украшение было выполнено из окрашенного хрусталя, что могло надломиться от неосторожного касания.   — Почему я этого не замечала? — спросила она.   Фрэнни подумала, что он, должно быть, начал носить её совсем недавно. В прошлом году или около того; в время, что было связующем звеном между мальчиком, которого она знала, и мужчиной, которого она только начинала понимать.   — Теперь ты знаешь, — сказал Томми, его голос всё ещё был хриплым после сна.   («Я всегда хотела почувствовать, насколько они короткие, — прошептала она ему в губы прошлой ночью, проводя пальцами по его коротко стриженным волосам. — Я всегда хотела знать.»   «Теперь ты знаешь».)   Она покраснела от воспоминаний, её щёки порозовели, а губы изогнулись в улыбке, полной тихого удивления.   О да, прошлая ночь...   Они переступили черту. И теперь пространство между ними изменилось так, что ни один из них не мог этого объяснить.   Фрэнни застенчиво опустила взгляд, и сердце Томми заныло от нежной грусти.   Прежде чем он успел о чём-то подумать, Томми придвинулся ближе, так что их головы оказались на одной подушке. Затем он провёл рукой по её подбородку и поцеловал её.   Поцелуй был лёгким, нежным.   Он чувствовал, как тепло её тела проникает сквозь платье и кожу её раскрасневшегося лица.   Когда Томми отстранился, его губы всё ещё покалывало от прикосновения к её губам, и он тихо сказал: — Мне нужно многое сделать. Но сначала я провожу тебя домой.   Она ошеломлённо моргнула, глядя на него. — Но как же полиция? Инспектор?   — Оставь это мне. Это моя проблема.   — Ну, ты — моя проблема, — прошептала Фрэнни. Но потом она замолчала. — Я не имею в виду, что ты…   Ему хотелось снова поцеловать её, раствориться в её нежности, в её тепле.   Так он и сделал.   Томми снова страстно прижался губами к её губам, как будто ему необходимо было почувствовать её рядом с собой.   Она поцеловала его в ответ, проведя пальцами по острым контурам его челюсти, и коснулась его носа своим.   Когда они отстранились друг от друга, Фрэнни не открывала глаз, слишком стесняясь встретиться с ним взглядом.   Он смотрел на неё и повторял тихим голосом: — Я провожу тебя до дома.   Она слегка покачала головой: — Думаю, я останусь здесь ненадолго. Приберусь, пока Грейс не вернулась.   — Хорошая девочка, — пробормотал Томми, и слова сорвались с его губ.   Глаза Фрэнни снова открылись, и она уставилась на него, приоткрыв рот.   Затем она наклонилась к нему и поцеловала с тем же пылом и искренним желанием, что и он её.   И всё же, несмотря на её девичье рвение, Томми почувствовал это — дрожь нерешительности, которая ощущалась в её прикосновениях за долю секунды до того, как её губы встретились с его губами.   И опять же, это было не сожаление.   Это было что-то другое, что-то, что мешало ей полностью сдаться.   Томми знал, что это был не Бог.   И хотя она настаивала на том, чтобы он не провожал её домой, Томми знал, что это не из-за Гарольда.   Нет, это была Ада.   (Томми знал, что так будет всегда.)   Он обхватил её лицо ладонью, поглаживая большим пальцем кожу. — Тебе нужно кое-что знать сегодня.   Фрэнни сделала паузу, её взгляд затуманился, пока она пыталась вспомнить дату. — Сегодня День Чёрной звезды, — прошептала она, как будто это был их общий секрет.   — Ага.   — Ты собираешься... Кимбера.   Томми терпеливо кивнул. — Да. Но есть ещё кое-что. Это касается Фредди.   Она слегка оживилась. — Фредди?   — Я собираюсь рассказать Полли. И мальчикам. Мне нужно, чтобы ты рассказала Аде, хорошо? Ты.   Фрэнни, слегка приоткрыв губы, уже кивала. Она была готова понять — готова узнать.

∘₊✧──────✧₊∘

  В это время суток кухня Шелби напоминала ведьминскую берлогу: повсюду тусклая латунь и разномастные столовые приборы, стойкий запах благовоний, грохочущая оловянная посуда и почерневшие медные котлы.   Пучки сушёных трав свисали над плитой, а кружевные салфетки (все они были либо обожжены, либо испачканы чаем) были разбросаны по всем возможным поверхностям.   В воздухе витал слабый запах древесного дыма, луковой шелухи и чего-то травянистого (розмарина? абсента?) — густой, как дыхание прирученного зверя.   Артур сидел в углу, ссутулившись в огромном кресле, как сломанная кукла, и смотрел в камин с широко раскрытыми от отчаяния глазами собаки, которую пнули на публике.   Он сидел, опустив плечи, с небритой челюстью, дрожащими пальцами; его тело содрогалось от остаточного чувства глубокого отвращения к самому себе.   Это тоже была дрожь от предательства.   От того, что обманули, бросили.   И когда Томми вошёл через заднюю дверь, старший брат не обернулся, чтобы посмотреть на него. Нет, Артур просто смотрел на пламя, угрюмый и молчаливый.   Томми подошёл своей неизменной уверенной походкой, его чёрные ботинки едва слышно ступали по полу.   Его лицо, резкое, как удар клинка, было непроницаемым — если не считать проблеска чего-то грубого и редкого в его глазах.   (Забота. Сочувствие. Любовь, может быть.)   Не говоря ни слова, Томми потянулся и оттянул воротник рубашки Артура, обнажив под ним тёмную полоску кожи, красную, натёртую до крови.   Это был отвратительный след верёвки.   Шрам на горле Артура смотрел на Томми, как проклятое изображение. Он мог только смотреть на него в ответ, поджав губы и напряжённо сжав живот.   Артур не пошевелился.   Рука Томми легла ему на плечо — сильная рука, довольно тёплая, Артур чувствовал сквозь хлопок рубашки. Он крепко, со странной нежностью, похлопал брата по плечу.   А затем Томми опустился в кресло рядом с ним — они выглядели как два стража у костра.   Артур заговорил первым, его голос был естественным, грубоватым и низким: — Полли тебе сказала.   Томми деловито кивнул и потянулся за треснувшим чайником.    — Ага.   Как и планировалось, он перехватил Полли, когда она провожала Финна в школу (Финн был достаточно взрослым, чтобы ходить туда самостоятельно, но Полли подозревала, что мальчик прогуливал уроки, чтобы покурить с ребятами постарше, побегать по Смолл-Хит и побросать камешки в любой водоём, который мог найти).   И хотя его тётя игнорировала его с тех пор, как Джон женился, Томми заметил облегчение на её лице, когда она встретилась с ним взглядом, потому что, явно, она слышала о вчерашнем инциденте с полицейскими.   И благодаря этому смягчившемуся настроению Томми наконец-то смог привлечь её внимание; он рассказал ей о сегодняшнем плане, о своей миссии по спасению Фредди от петли, и смог подчеркнуть свою невиновность во всём этом.   — Я же говорил тебе, Пол, — произнес он, — это не я сдал Фредди.   Томми сказал это только один раз (он был не из тех, кто просит о доверии — это была отвратительная черта, присущая только богам и девушкам), но он сказал это с достаточной убеждённостью, чтобы не осталось сомнений.   Потому что не было времени на такие вещи, как скептицизм и недоверие.   В обмен на все его откровения тётя Полли решила рассказать Томми о семейном деле — о том, как Артур взял пятьсот фунтов из кассы букмекерской конторы Шелби и отдал эти деньги их отцу.   Предположительно, у Артура-старшего были амбиции в Америке: казино Шелби или какое-то другое сомнительное предприятие.   Конечно, это была ложь.   Он забрал деньги и сбежал.   И Артур, в чьих мыслях всегда было кладбище, населённое призраками и скорбящими с Фландерских полей, плохо воспринял это предательство.   (Отсюда и ожог от верёвки на шее, и неестественный серый оттенок его лица, и то, что его глаза слегка выпучились из орбит.)   Томми налил чай в свою чашку и, прежде чем сделать глоток, нарочито равнодушно посмотрел на поднимающийся пар.   Взгляд Артура следовал за ним, он был похож на человека ожидающего приговора.   Томми откинулся назад, его поза была слишком спокойной, чтобы быть безразличной. — Тебе следовало воспользоваться пистолетом.   Артур мгновенно напрягся, его плечи дернулись, как у лошади, которой щёлкнули поводьями, а челюсть запульсировала. — Ты смеёшься надо мной, Томми?   Младший Шелби медленно кивнул: — Да.   Повисла напряжённая тишина.   («Ты так плохо с ним обращаешься», — пробормотала Фрэнни прошлой ночью, и её розовые губки слегка надулись.   «Может, ему это нужно», — сказал Томми.   Она бросила на него взгляд лани и покачала головой: «Не думаю, что кому-то нужно чтоб его задирали».)   Артур снова уставился на огонь.   Томми вздохнул, решив сменить тему. Более мягким тоном он сказал: — Дела только стали налаживаться, Артур, и ты такое вытворяешь.   Артур вздрогнул, почти незаметно, но ничего не ответил.   Томми искоса посмотрел на него, а затем продолжил мягким, дразнящим голосом, в котором чувствовалось обаяние Шелби, скрывающееся за печалью. — Разве тебе не нравятся модные вечеринки? И шампанское? И быстрые машины?   А затем, словно вытащив карту из рукава фокусника, Томми достал из нагрудного кармана пиджака бледный квадрат из свежего картона.   — Как тебе такое? — Томми протянул ему визитку. — Твое имя на визитной карточке.   Артур поколебался, прежде чем взять её.   Он зачитал вслух, запинаясь: — Предприятие братьев Шелби. Артур Шелби, компаньон букмекера.   — Я забрал их сегодня утром из типографии, — сообщил Томми. — Теперь ты один из трёх компаньонов. Я. Ты. Джон. И по закону мы все равноправные партнёры.   (Равноправные. . . Артур с трудом понимал это слово в таком контексте.   Несмотря на разницу в возрасте и на то, что он был первенцем и кулаком, он никогда не был равным Томми.   Не в уме.   Не в обаянии.   Не в речах.   Не на войне, где Томми поднимался по карьерной лестнице, как по ступенькам; Артур был простым солдатом, расходным материалом, но Томми дослужился до старшего сержанта, дважды был награждён медалями и до сих пор продолжает получать приветствия от призраков и живых людей.)   Томми заметил недоверие, отразившееся на лбу его брата. — Это есть в документах и бумагах, — сказал он. — Черным по белому. Треть, треть, треть.   Артур медленно кивнул.   Томми выдохнул — ещё один вздох, на этот раз почти наигранный. — Но видишь ли, мы с Джоном не против разделить твою долю. Так что да, в следующий раз возьми пистолет.   Артур издал удивлённый смешок, царапнувший его горло.   Томми тоже засмеялся, тихо и лениво.   Он наклонился вперёд, подняв руку, чтобы погладить Артура по голове, ладонью, грубой и тёплой, как брат брату. — И наши люди на вокзале говорят, что этот легалый уезжает из города. Это значит, что мы свободны. Мы завоюем этот мир, поверь, брат.   Рука Артура поднялась в ответ и легла на затылок Томми, нежно поглаживая его. — Каков план, сержант-майор?   Томми ухмыльнулся — настоящей ухмылкой, такой яркой и редкой, что Артур моргнул, как будто это было затмение.   — Сегодня день Чёрной звезды, — сказал Томми.   Артур нахмурился: — Что ты сказал?   Томми встал и похлопал брата по щеке. — Я разбужу Джона. Сегодня нам чертовски много нужно сделать.   — Какой сегодня день, Том?   — Этот грёбаный день, брат.

∘₊✧──────✧₊∘

  В скромной квартире Грейс Бёрджесс витал едва уловимый аромат несовершенной роскоши: красные занавески, которые с годами стали тускло-бордовыми, скудная ваза с увядшими цветами и очаровательные обои.   Фрэнни Рипли рассеянно отмечала всё это, вытирая пыль, которой не было, поправляя рамы картин, которые не были перекошены, и подметая углы, которые не нуждались в уборке.   Она убиралась. Энергично.   И она задумалась — настолько, что сам воздух вокруг неё зазвенел.   О чём она думала? Ну, очевидно, о многом. Например, о том, как сильно она скучала по своей лучшей подруге. И о том, что её отец, наверное, вчера вечером сходил с ума от беспокойства. И о том, что она пережила больше вихрей, чем подол платья флэппер в ветреный день!   Она также думала о Томми.   Да, в основном о Томми, пожалуй.   Прошлая ночь не была грехом, на самом деле. Они целовались, да. Но медленно, с любопытством, как дети, читающие по лицам друг друга скрытые мысли. И они шептали что-то, слишком откровенное, чтобы повторять при свете дня.   «Я хочу, чтобы ты помогла мне со всем этим чертовым дерьмом», пробормотал Томми, когда они оба были ещё в полудрёме. «Я нашёл тебя.»   От него пахло дождём и порохом, и когда она прижалась к нему, то почувствовала не страх, а безопасность.   Она не чувствовала вины, только блаженство.   И теперь именно это отсутствие чувства вины, эта свежая и безмятежная радость заставили её почувствовать себя по-настоящему виноватой.   (Это было иронично, да, но ничего не поделаешь: Фрэнни Рипли чувствовала себя плохо из-за того, что вообще не чувствовала себя плохо.   Католическая девочка в её груди, воспитанная мягкими скамьями и нежными отцами, плакала от собственного бесстыдства.)   Фрэнни тоже думала о Дне Чёрной звезды — это название казалось мифическим, как будто это был какой-то языческий праздник или уличная проповедь.   Томми немного подробнее объяснил это, прежде чем выскользнуть из дома этим утром, перекинув пальто через плечо и сверкая глазами, как начищенная монета.   Она не поняла всех деталей, но она поняла его. Его голос. Страстную пылкость, скрывающуюся за его спокойствием.   И Фрэнни поняла, о чём просил её Томми: передать подробности его сестре позже утром, чтобы смягчить сердце Ады и склонить её к прощению.   Мысль о том, чтобы пойти в квартиру Ады, заставила её нервничать. Всего несколько дней назад Фрэнни подсунула под эту самую дверь смелое, искреннее письмо...   Стук отвлек её от размышлений.   А потом ещё один стук.   Два стука. Уверенных, целенаправленных.   Фрэнни застыла с метлой в руке, как с посохом мученицы. Первой её мыслью было, естественно, что приехала полиция.   Дверь со скрипом открылась.   Это была не полиция.   Это была Грейс Берджесс.   (Та самая Грейс, которая провела ночь в неповиновении. И хотя по должности и зарплате она была детективом, посланным, чтобы заманить в ловушку и разоблачить Томаса Шелби, на самом деле она была кем-то гораздо более сложным — кем-то гораздо более человечным.   Нет, не для него, а для Фрэнни.   Не романтично, но по-женски яростно и преданно женщины любили друг друга; защищали, были верны и безропотно жертвовали собой.   Она всю ночь просидела в кабинете Кэмпбелла, ожидая, когда он войдет. И когда он это сделал, насквозь промокший от дождя и огорченный неудачей профуканной охоты на человека, Грейс убедила его отказаться от миссии.   «Ваше слово, — сказала она. Держите его при себе.»   Он всё ещё злился из-за её отказа, из-за того, что она отклонила его предложение, но, похоже, мольба Грейс возымела какой-то эффект, потому что последнее, чего хотел любой мужчина в форме, — это напоминание о том, что у него нет чести.   Добропорядочной репутации Кэмпбелла угрожали его собственные импульсивные поступки: позволил таким непостоянным вещам, как уязвлённое самолюбие, повлиять на его контролируемую власть и потратил драгоценное время Уинстона Черчилля, продлевая миссию, которая уже была завершена.   Итак, Кэмпбелл отменил охоту.   И он выпроводил Грейс из своего кабинета, даже не взглянув на неё.   Это слегка задело её, но, как она полагала, всё к лучшему.)   Фрэнни с облегчением выдохнула при виде своей подруги, опуская метлу. — О, слава небесам, это ты.   Грейс моргнула. — Ты здесь.   Фрэнни наклонила голову, слегка улыбнувшись, по-детски уклончиво. — Ты тоже.   Грейс сделала ещё один шаг вперёд, и её взгляд смягчился, когда она увидела, как девушка (босая, раскрасневшаяся, с заколотыми на затылке локонами) ходит по квартире, бесцельно размахивая руками.   — Ты провела ночь... — сказала Грейс скорее констатируя факт, чем обвиняя.   Фрэнни пожала плечами, бегая глазами по сторонам. — Шёл дождь. Я не могла пойти домой пешком.   Грейс ничего не ответила.   Метла заплясала быстрее.   — Что ты делаешь? — спросила Грейс.   — Убираюсь.   — Тут не грязно.   Фрэнни помолчала, а потом сказала: — Да, но всё же.   — Фрэнни, — сказала Грейс, и её голос стал тише, словно уверенная рука, лежащая на спине. — Не грязно.   Девушка замерла.   Их взгляды встретились. И в этот момент между ними промелькнуло что-то неуловимое; между женщинами возникло глубокое взаимное узнавание, понимание.   Не грязно.   — Могу я дать тебе совет? Как друг? — Грейс подошла ближе. — Бог не просто так создал тебя человеком. Перестань чувствовать себя виноватым за то, что ведёшь себя как человек.   Фрэнни не ответила. Её розовые губы приоткрылись, а затем снова сомкнулись. Она слегка покраснела, и её рука расслабилась на ручке метлы.   Грейс бросила на неё нежный взгляд.   — Я не знаю, что делать, — тихо пробормотала Фрэнни.   — Я знаю, каково это, — сказала Грейс непринуждённым тоном. — Но в конце концов, я думаю, всё, что мы действительно можем сделать, — это быть честными, просто быть честными с самими собой.   Удар.   — А с всеми остальными? — спросила Фрэнни.   Грейс на мгновение замешкалась, прежде чем сказать: — Будь честна и с ними тоже.   (Лицемерие жгло ей рот. И оно разбивало ей сердце, хотя она и не смела этого показывать.)   Фрэнни медленно повернулась и посмотрела в окно. Её мысли метались, принимая решения.   Она собиралась навестить Аду, чтобы рассказать ей о Дне Чёрной Звезды и о шторме, который Томми собирался устроить, и, может быть, немного подробнее объяснить про письмо.   Но сначала Фрэнни нужно было вернуться домой. Ей нужно было умыться. Переодеться. А ещё она должна была рассказать отцу правду: что она провела ночь с Томасом Шелби, полностью одетая, но при этом совершенно растрёпанная.   И она сказала бы Гарольду, что хотела бы проводить каждую ночь так же, как прошлую: слушать, как бьётся сердце Томми под её ухом, чувствовать, как его холодная рука гладит её щёку, пока она спит.   Когда Фрэнни придумала этот план (смелый, безумный и настоящий — её собственный День Чёрной звезды), она забыла задать Грейс стоящие вопросы.   Что-то вроде: «Итак, Грейс, где ты провела прошлую ночь?» и «Грейс, почему у тебя так мало личных вещей в собственном доме?» или «Грейс, почему твои мудрые слова так похожи на прощание?»   И Грейс, которая наблюдала, как её подруга собирается с мыслями, наблюдала, как она начинает светиться изнутри, была искренне благодарна — благодарна за то, что милый разум Фрэнни Рипли был так поглощён планами на будущее, что она не замечала очевидных признаков, указывающих на собственное будущее Грейс.   Грейс Бёрджисс сегодня подала в отставку.   И она уезжает завтра.   (У каждого был свой День Чёрной звезды.)  

∘₊✧──────✧₊∘

  Китайский рынок в Смолл-Хит раскинулся под сводами старой литейной мастерской, которая теперь процветала как своего рода торговый центр — тёплая пещера, наполненная смешанными запахами специй и крахмала, чернил и имбиря, каменноугольного масла и сушёной рыбы.   Множество прилавков теснились друг к другу, образуя кривые ряды закутков, освещённых покачивающимися фонарями. Они продавали товары на развес: грубые мешки с рисом, сложенные, как мешки с песком, рулоны узорчатой ткани и настоящего шёлка, керамику, хранящуюся в ящиках, выстланных соломой.   Острые козырьки двигались по рынку с тем же достоинством, что и везде, — с высоко поднятой головой, с пристальным взглядом, и толпа расступалась перед ними, как дым.   Это были волки в жилетах.   Короли закопчённых трущоб.   Банда сразу же распалась: Артур направился к торговцу табаком, Джон — к карточной лавке, где шла частная игра, а Скадбоут и Лавлок — к китайскому торговцу, который был им должен.   А Томми направился к прилавку, ломившемуся от товаров: к прилавку химчистки, который одновременно был магазином тканей и борделем.   За прилавком мистер Чжан бормотал слова утешения на кантонском диалекте, безуспешно пытаясь успокоить девочку.   Ей было едва за шестнадцать — явно одна из самых молодых сотрудниц, которой платили за то, что она ублажала клиентов-мужчин, пока те ждали свою одежду из химчистки.   Её лицо было мокрым от слёз, нижняя губа была искусана до крови, а руки дрожали.   Томми проигнорировал это.   (Пусть будет известно, что Томас Шелби лишил зрения многих мужчин, которые причиняли вред женщинам: пьяных отцов, извращенцев-братьев, жестоких мужей, дружелюбных незнакомцев.   Но он не мог и не стал бы вмешиваться в иностранные дела.   У китайцев были свои собственные резаки.)   Его голубые глаза окинули беспорядочно развешанные вещи: тёмно-синие шёлковые ткани, лён, выкрашенный в тёмно-бордовый цвет, и твидовые костюмы, сложенные, как кирпичи, ожидающие раствора.   И там, под мотком тёмно-зелёной шерсти, Томми нашёл это. Картонную коробку, на которой аккуратным почерком было написано:   РИПЛИ ФАЙН ПОРТФОЛИО.   Томми потянулся за ним.   Мистер Чжан заметил движение и, извинившись перед плачущей девочкой, похлопал её по руке, прежде чем с осторожностью торговца двинуться вперёд.   — Я беру это, — решительно сказал Томми, протягивая пачку денег.   Это был акт искупления. Нет, не для себя, а для своего отца.   О, его отец, этот уродливый призрак-мошенник, который проскользнул в магазин Рипли и вышел с тремя сшитыми на заказ костюмами, жадно не заплатив за них.   Томми, на которого, как занозу в заднице, наложили семейное проклятие гордыни и солдатское проклятие чести, не мог смириться с долгом.   Не для них.   Не для нее.   (Кроме того, это не было серьёзным отклонением от плана на День Чёрной звезды; они всё равно собирались зайти на рынок. Острые козырьки должны были получить деньги от китайских наркоторговцев и взыскать долги с игроков.   Не то чтобы Томми отвлекался на Франческу Рипли. Вовсе нет.)   — Хотите услышать кое-что забавное? — спросил господин Чжан, и его голос был лёгким, как дымок благовоний.   Томми помолчал, приподняв бровь.   Чжан не стал вдаваться в подробности.   Томми вздохнул — этот вздох означал, что его терпение на исходе. Затем он положил на прилавок ещё несколько купюр.   Итак, Чжан рассказал ему.   И Томми двинулся вперёд, быстро и бесшумно, как кошка, учуявшая мышь.   Он последовал за мистером Чжаном по сырому коридору и через бархатную занавеску в хорошо известную заднюю комнату.   И что это была за комната: логово из шёлка и лака, пропитанное красным цветом, тишиной и ароматными маслами. В самом центре, словно сцена, стояла широкая кровать, задрапированная одеялами и кроваво-красными простынями.   Стены, обшитые бамбуковыми панелями, и расписные ширмы создавали для клиентов соблазнительную атмосферу уединения. А фонари (красные бумажные шары, свисающие с крючков) создавали интимное освещение; их свет был мягким, как солнечный свет, проникающий сквозь закрытые веки, — это напомнило Томми о тех временах, когда он в детстве спал на улице, на пастбище, пока Кёрли или дядя Чарли не будили его и не отправляли домой.   Коврик под ботинками Томми, украшенный завитками и тиграми, напомнил ему ковёр его бабушки.   Она, конечно, украла его у персидского аристократа, но этот был как ковер-близнец. Или какой-то дешёвый родственник.   (Почему Томас Шелби вспоминал своё детство в этом тускло освещённом борделе, где в воздухе витали запахи пота, греха и денег? На самом деле причин не было.)   Там, застёгивая пальто с тихим стыдом человека, которого застали за неблаговидным занятием, стоял Честер Кэмпбелл.   В этом свете инспектор выглядел намного старше, седина на висках стала заметнее, а усы топорщились, словно тоже были раздражены.   Он фыркнул при виде Томми и со скучающим видом сказал: — Я безоружен.   Томми, который к тому времени уже достал и взвёл свой пистолет, медленно взмахнув рукой, слегка улыбнулся и убрал оружие.   — Любопытно, инспектор, — пробормотал он, переводя взгляд на смятую постель. — Я думал, вы приехали сюда, чтобы навести порядок в городе. А не спать с его шлюхами.   Теперь Кэмпбелл полностью повернулся к нему.   — Вы ничем не отличаетесь от тех полицейских, что были здесь до вас, — презрительно добавил Томми.   Кэмпбелл скривил губы. — И я ничем не буду отличаться от тех, кто придёт сюда, чтоб меня заменить.   — О, вам незачем оставаться, — задумчиво произнёс Томми. —  Вы получил, что хотели.   — Да, я получил, что хотел, — ответил Кэмпбелл, театральным жестом взглянув на карманные часы. — В полдень у меня встреча с мистером Уинстоном Черчиллем. Несомненно, он хочет поздравить меня с тем, что я нашел оружие.   Челюсть Томми сжалась, как курок.   Кэмпбелл заметил это и слегка ухмыльнулся. — А вы до сих пор не узнали, как мы его нашли, не так ли?   — Вам повезло.   — Неужели?   Томми кивнул: — Да.   Когда расстояние между ними сократилось, Кэмпбелл опустил взгляд на коробку в руках Томми.   Рипли, на нём была маркировка.   (Ах да, Рипли. Кэмпбелл подумала о католической ведьме с улыбкой хористки и нежными руками. Именно она испортила Грейс — она обманом заставила её поверить, что любовь — это скорее хаос, чем стабильность.   Кэмпбелл знал, что Франческа Рипли не ангел. Что если Смолл-Хит был Эдемским садом, то она была змеей с раздвоенным языком.   Ее шепот был ядовитым.   Её любезность была лишь маской.   Так и должно было быть.   Потому что как могла чистая душа полюбить такое существо, как Томас Шелби? Зверя, сотканного из дыма, крови и войны?   Как этот монстр с бритвами, вшитыми в кепку, смог покорить сердце послушной дочери? Богобоязненной девушки?   Это было невозможно. Кэмпбелл знал бы об этом, потому что сам был человеком с моральными принципами и праведной натурой, но по какой-то причине этих качеств было недостаточно, чтобы удовлетворить женщину, которая была по-настоящему хорошей.)   — Я понял одно: мы с вами —полные противоположности, мистер Шелби, — сказал инспектор, наконец оторвав взгляд от картонной коробки. — Но мы также похожи. Как отражение в зеркале.   Томми не ответил.   — Мы ненавидим людей, — продолжил Кэмпбелл, — а они, в свою очередь, ненавидят нас. И они бояться нас.   Томми крепче сжал коробку; раздался тихий треск картона.   — Мы обманываем себя, думая, что нас можно любить. Но наши сердца разобьются. — Голос Кэмпбелла стал тише, словно он знал всё наперёд. — Такие люди, как мы, мистер Шелби, всегда одиноки. И за любовь, нам приходиться платить.   Мгновение тишины.   Когда Томми заговорил, его голос был подобен лезвию. — Вы забыли, инспектор. У меня есть семья.   Кэмпбелл выглядел удивленным.   — Всего хорошего, — сказал инспектор. Затем с видом человека, который считает, что всё под контролем, он раздвинул занавески и исчез в шуме и суматохе рынка.   Томми стоял в тишине, окутанный шёлком и дымом, сжимая в руках коробку и прижимая пистолет к животу.

∘₊✧──────✧₊∘

  Колокольчик над дверью звякнул звонко и прерывисто, как смех девушки в кружевных чулках. Фрэнни Рипли, напротив, вошла в магазин с неуверенной грацией молодой женщины, которая только что сделала что-то по-настоящему взрослое.   Дверь со вздохом закрылась за ней, и она окунулась в тёплую тишину магазина, где пахло шерстью, мелом и старыми пуговицами. Этот знакомый аромат заставил что-то сладко сжаться у неё в груди.   Её отец, мистер Гарольд Рипли, стоял за прилавком с аккуратно закатанными рукавами и низко опущенными очками.   Он складывал ткань с той же тщательностью, с какой в детстве застёгивал пуговицы на зимнем пальто Фрэнни, разглаживая складки большим пальцем, а края прижимал, как страницы Библии.   Когда она вошла, Гарольд слегка улыбнулся ей — так он мог бы улыбнуться покупателю или знакомой уличной кошке.   Из-за отсутствия настоящего внимания у неё перехватило дыхание, она запаниковала.   Знал ли он?   Знал ли он, что его единственная дочь провела ночь в одной постели с Томми Шелби? Что она целовала его всем своим глупым сердцем? Что она целовала его до тех пор, пока её губы не распухли и не стали невероятно пухлыми?   Что она попробовала его язык на вкус и слизала его кровь? Что она гладила его по волосам на затылке, что она чувствовала его широкие, напряжённые плечи под рубашкой?   Знал ли Гарольд, что Томми проснулся посреди ночи и попросил Фрэнни помочь ему с жизнью?   Знал ли Гарольд, что Фрэнни не отказалась? Что она прижималась к его груди и считала удары его сердца, как чётки?   Что она проснулась сегодня утром рядом с Томми и поцеловала его в губы, как жена целует своего мужа?   (И, что ещё хуже, знал ли Гарольд, что ей понравилось? Что она не чувствовала себя виноватой? Что она не думала о Боге?)   Фрэнни откашлялась, подхватила юбку одной рукой и подошла к прилавку.   — Папа... — начала она, и её голос дрогнул. — Я думаю, нам нужно поговорить.   — Не нужно, — вздохнул Гарольд, разглаживая прядь серой шерсти.   Она моргнула. — Что?   — Франческа. Я знаю.   Она замерла. — Ты... что?   Теперь он посмотрел на неё как следует. И устало улыбнулся. — Всё в порядке.   У Фрэнни перехватило дыхание. — Это как?   — Жаль, что ты мне не сказал, — сказал Гарольд, возвращаясь к складыванию вещей. — Это избавило бы меня от лишних переживаний.   — Ну, я не совсем… — Она запнулась, проведя пальцем под глазом. — Я просто хочу сказать, что это как-то сложно. И запутанно. И потому что я люблю Аду…   — Да, — мягко перебил он. — Я знаю, что ты любишь Аду. И я понимаю, что ты хотела провести с ней ночь. Но, Франческа, дорогая, хватило бы и письма.   Фрэнни замолчала: — Что?   — Он знает, что ты провела ночь со мной, — раздался знакомый голос откуда-то издалека.   Фрэнни повернулась, и вот она здесь.   Ада стояла у лестницы в тени, похожая на незаконченное стихотворение; такая душераздирающе реальная.   Её голубые глаза блестели, как кусочки полированного стекла, тёмные волосы были коротко подстрижены, что только подчёркивало нежную девичью линию подбородка. Её конечности, когда-то длинные и мальчишеские, теперь округлились от материнства.   Она по-прежнему была красива (по мнению Фрэнни, всегда была), но в ней было что-то смазанное. Материнство, одиночество и весь этот гнев смягчили её острые углы и приглушили яростный пыл.   На ней было усталое платье, и глаза её были усталыми, но даже в усталости она держалась с той непокорной Ада-ностью, с той дерзкой, прекрасной усталостью.   — Я была с тобой? — переспросила Фрэнни.   Глаза Ады едва заметно расширились.   — О, — сказала Фрэнни, догоняя. — Да. Я провела с тобой ночь!   К счастью, Гарольд был слишком сосредоточен на последнем куске ткани, чтобы услышать явную дрожь и запинания.   Ему все казалось улаженным.   (А почему бы и нет?   Ада прокралась в магазин час назад, после того как нашла письмо Фрэнни, в надежде обсудить всё со своей лучшей подругой. И когда она увидела, что Гарольд расхаживает по магазину, как взволнованный генерал, Ада инстинктивно придумала историю, как это делали Шелби.   Она сказала, что Фрэнни прошлой ночью спала у нее. Она сказала, что ребенок проснулся на рассвете с плачем и, не желая будить свою лучшую подругу, Ада вывела сына подышать свежим воздухом. И пока её не было дома, она решила заглянуть в магазин и развеять опасения Гарольда по поводу местонахождения Фрэнни.   Это была солидная история.)   — Поднимись ко мне, — сказала Ада. — Помоги мне с ребёнком.   Фрэнни колебалась, её горло пересохло, а колени дрожали от волнения. — Хорошо.   Гарольд с нежностью наблюдал, как Фрэнни подошла к лестнице и поднялась по ступенькам вместе со своей подругой.   Он вспомнил тех же двух девочек в возрасте одиннадцати лет — Аду с грязными локтями и испачканными чернилами пальцами, Фрэнни с бледными коленками и косичками с лентами.   Они взбегали по этой самой лестнице, хихикая, сжимая в руках журналы, леденцы, полевые цветы и банки с пойманными насекомыми (светящимися жуками, божьими коровками и шмелями — всех их Фрэнни, как всегда, с сочувствием выпускала обратно в мир).   Они поднимались наверх, запирали дверь в спальню Фрэнни, прыгали на кровать и часами шептались под одеялом. Ада быстро и непристойно рассказывала о школьниках, поцелуях и о том, что на самом деле у них под брюками. Фрэнни краснела, хихикала и говорила, что не хочет знать, хотя на самом деле хотела.   Но теперь... Теперь они закрыли за собой дверь без смеха.   В комнате Фрэнни было тихо.   — Я прочла твоё письмо сегодня утром, — сказала Ада, не глядя на неё.   У Фрэнни перехватило дыхание: — Правда?   — Ага.   Фрэнни могла только переступать с ноги на ногу, как женщина, ожидающая приговора.   Ада посмотрела на неё и неуверенно сказала: — Ты была с ним прошлой ночью.   Фрэнни помедлила: — Да.   Между ними повисла тишина, полная намёков.   Ада уставилась на нее. Её глаза казались темнее обычного, опухшими от бессонных ночей и какого-то женского горя, которое ещё не нашло выхода, — как будто она думала, что её лучшую подругу в чём-то обманули, воспользовавшись манипулятивными чарами таких мужчин, как Томас Шелби.   — Я думала, что ты не хочешь так сразу…   Лицо Фрэнни вспыхнуло от смущения, и её голос слегка дрогнул:   — Всё было не так, Ада. Всё было не так...   Снова воцарилось молчание.   — Ты его любишь? — спросила Ада.   Фрэнни опустила глаза. — Я…   — Я имею в виду, что по-настоящему любишь его, — настаивала Ада. — Не так, как когда мы были детьми и ты называла его своим принцем.   Фрэнни подняла взгляд, словно что-то её напугало. — Тогда я действительно любила его.   Ада слегка запнулась.   — Дети действительно знают, что такое любовь, — тихо сказала Фрэнни. — Они любят лучше всех, я знаю. Потому что я была ребёнком, когда любила тебя.   — Любила?   Губы Фрэнни задрожали. — Люблю, — поправилась она. — Всегда. Я люблю тебя, Ада. Больше, чем когда-либо буду любить кого-либо. Я знаю, что такое любовь, только потому, что очень сильно чувствую её к тебе.   И это что-то сломало внутри Ады.   Потому что, ну, она никогда не была чьим-то первым выбором ни в чём.   Понимаете, когда она росла, у всех её братьев были братья, с которыми они играли; мальчики, закадычные друзья, они говорили на совершенно другом языке. И она никогда не могла подружиться с соседскими девочками, потому что все они считали её какой-то ведьмой — цыганская кровь, текущая в её жилах, сделала её изгоем в обществе, и все они думали, что она может их проклясть, или обчистить, или и то, и другое одновременно.   Покойная мать Ады, хотя и была нежной, была больше предана своему горю, чем своим детям. И если ей когда-нибудь приходилось выбирать между ними, то это всегда был Томми , которого она держала ближе всего к своему сердцу.   Отца Ады также не было рядом. В конце концов, он недавно был в городе и не потрудился зайти к ней домой, не постучал в дверь, не сказал ни слова о внучке.   Ничего. И она так сильно любила Фредди, но даже в браке он всё равно больше принадлежал своим принципам, чем ей.   Фрэнни была другой.   Фрэнни всегда видела её.   Фрэнни было одиннадцать, у неё были румяные щёки, и она была такой милой, что выбрала Аду, когда никто другой этого не сделал.   Она села за парту рядом с Адой, хотя все остальные дети считали, что это запрещено и опасно. Она называла Аду красивой, даже когда местные мальчишки говорили, что из-за веснушек она похожа на ржавый картофелекопатель — явная отсылка к ирландским корням Шелби.   Это была самая чистая любовь, та любовь.   Дружба между двумя одиннадцатилетними девочками была священной.   Возможно, более священной, чем брак, месса или воскресная тишина.   Она позволяла поклонялся душе, похожей на твою, и получать ответное поклонение.   Это было два сердца, соединённые тайнами и клятвами на мизинцах. Это был смех в темноте, и нежные объятия, и электричество от шёпота мечтаний. Это было быть первым выбором друг для друга, и разучивать свой первый медленный танец на носках, и быть первым поцелуем друг для друга.   (Они однажды неловко поцеловались в тринадцать лет; у Фрэнни на губах был привкус вишнёвых леденцов, а у Ады — папиросной бумаги. Потом они смеялись до слёз.)

 

Вот что значит любовь.   Так вот что это было.   На глазах Ады выступили слёзы: — Я люблю тебя, Фрэн.   Фрэнни тут же бросилась вперёд. Они обнялись, крепко и жадно. Это было такое объятие, которое могли подарить только две одинокие девушки; в нём растворились вся боль, одиночество и невысказанные слова.   — Я не буду просить тебя перестать с ним встречаться, — прошептала Ада ей в плечо.   Фрэнни напряглась: — Серьёзно?   Ада медленно кивнула, всё ещё находясь в объятиях. Она знала, что её лучшая подруга не хочет больше ни ухажёров, ни ухаживаний. Она знала, что Фрэнни не нужны добрые дантисты, банковские служащие и многообещающие молодые врачи.   Фрэнни хотела страсти.   А Ада хотела, чтобы Фрэнни была счастлива.   — Я знаю тебя, Фрэн, — пробормотала она. — Я знаю, что ты хочешь Томми. Я просто... я просто не думаю, что когда-нибудь смогу его простить.   Фрэнни немного отстранилась от объятий и обхватила лицо своей лучшей подруги: — Ада, ты должна знать, что Фредди…   — Я знаю, — сказала Ада, качая головой. — Я читала письмо. Ты не думаешь, что Томми мог сделать что-то подобное с Фредди. Ты думаешь, что Фредди был его Адой. Но...   У Ады на глазах выступили слёзы. Она не соглашалась с мнением Фрэнни, и нет, не потому, что считала Томми жестоким, а потому, что считала, что мальчики не любят друг друга так, как девочки.   Она не верила, что это возможно.   Не с преданностью. Не с душой.   Мальчики предавали. Девочки истекали кровью.   Фрэнни, заметив напряжённое выражение лица Ады, наклонилась и нежно поцеловала её в щёку.   — Ты должна кое-что знать, — прошептала она. — О сегодняшнем дне.   Позже Гарольд услышал топот ног и скрип лестницы. Девочки пронеслись по магазину, как ветер в открытое окно.   — Где ребёнок? — спросил он.   Они остановились, замерли, затем развернулись и снова бросились наверх.   В комнате Фрэнни спал малыш, его щёчки были пухлыми и розовыми, а дыхание напоминало биение сердца.   Ада потянулась, чтобы взять его на руки, но Фрэнни быстро вмешалась: — О, можно мне, пожалуйста?   Ада бросила на неё весёлый, любящий взгляд и сделала шаг назад. — Дерзай.   Фрэнни заключила его в объятия. Её лицо смягчилось, стало тихим и благоговейным и, как и следовало ожидать, очень эмоциональным.   На этот раз они спускались по лестнице медленно, осторожно, одна с ребёнком на руках, а другая присматривала за ним.   Гарольд смотрел, как они уходят, снова перешёптываясь, как школьницы, и качал головой в шутливом недоумении.   Все ещё просто девочки.  

∘₊✧──────✧₊∘

  После ухода девушек в магазине снова воцарилась тишина. Всё было так спокойно. Сквозь пыльные окна пробивался дневной свет, и было слышно только шуршание ниток и ткани.   Гарольд Рипли остался за прилавком и пришил пуговицу к изящной лацкану тёмно-синего жилета.   Его руки дрожали, когда он это делал, пальцы были ловкими, но уже немолодыми. Очки сползли ему на нос, и он вгляделся в них с той же сосредоточенностью, с которой делал это с юности, когда шил платье для первого причастия своей дочери, белое, как молоко, и накрахмаленное гордостью.   Вскоре над дверью раздался тихий мелодичный звон колокольчика.   Ботинки Томми Шелби почти бесшумно ступали по половицам, но его присутствие все равно ощущалось.   Гарольд поднял взгляд и тепло улыбнулся. — А, Томас.   — Гарольд, — кивнул Томми. Он подошёл к прилавку и поставил коробку, которую взял у мистера Чжана.   Гарольд поправил очки и быстро узнал посылку.   Это был его заказ на нанки (хлопчатобумажную ткань, производимую в Китае) и муслин (который он любил использовать для подкладки костюмов) и несколько других предметов первой необходимости, которые он планировал забрать позже в тот же день.   Томми лениво указал на коробку, его голос был сухим. — Это от Артура. Совесть замучала.   Гарольд ему не поверил. Конечно, не поверил. Но он всё равно кивнул, и на его лице промелькнула искренняя благодарность. — Что ж, скажи ему, что у хороших людей нет причин чувствовать вину.   Томми поджал губы, изображая недовольство.   Гарольд наклонил голову, проявляя любопытство.   Томми просто сказал: — Я думал, вы, католики, очень чувствительны к чувству вины.   — Вы католики…— повторил Гарольд с лёгкой улыбкой, снова принимаясь за шитье с опущенной головой. — Если я не ошибаюсь, вы тоже были крещены перед Богом.   — Я был крещён в железном тазу, в котором родились шесть цыплят и родило четыре женщины, — невозмутимо ответил Томми.   — Бог был там, — сказал Гарольд, словно желая утешить его. — Он всё видит.   (Фрэнни провела пальцем по его лицу, начиная от линии роста волос, скользя вниз по веснушчатой переносице, затем задержавшись на мягком изгибе его губ: «Ты сказал, что Бог закрывает глаза, когда ты рядом...»)   Взгляд Томми устремился вверх. К лестнице. К ней.   Гарольд, опустив голову и уставившись на кончик своей иглы, не заметил, как Томми отвлёкся.   Он никогда по-настоящему ничего не упускал.   Тем не менее, его голос оставался ровным. — Пожалуйста, передайте Артуру, что я очень благодарен за посылку. И что его доброта не осталась незамеченной.   Томми почувствовал, что что-то недосказано, как будто благодарность распространялась не только на Артура, но он проигнорировал это.   Кивнув в ответ, он повернулся, чтобы уйти.   Но затем Гарольд снова заговорил, на этот раз тише. — Знаете, когда родилась Франческа, мы с её матерью...   Томми замер.   И он медленно повернулся.   — Мы с её матерью были в ужасе, — игла Гарольда остановилась. — Вот она, наша дочь. Малышка с глазами, как шоколадные пуговицы, и волосами, как сицилийское солнце. Красивая. Как будто нарисованная. Херувим, — сказал я. Ангел. И её мать сказала: «Должно быть, с ней что-то не так». И я... я не стал спорить. Я никогда не видел такой идеальной девочки. Слишком идеальной.   Игла продолжила медленно и ровно двигаться по дуге. Одна нить сквозь шерсть. Затем другая.   — Когда она выросла, я обнаружил это. Её единственный недостаток. — Гарольд слегка улыбнулся. — Она не умела говорить.   Брови Томми нахмурились.   — Она говорила «пожалуйста». И «спасибо». Но ничего больше, — пояснил портной. — Когда приходили маленькие девочки, дёргали её за юбку и хотели, чтобы она с ними поиграла, я говорил от её имени. Я научился читать сигналы. Улыбка с наморщенным носом означала «да». Улыбка с закушенной щекой означала «нет».   Томми, не задумываясь, сказал: — Она бы улыбалась, чтобы они не чувствовали себя отвергнутыми.   Гарольд молча посмотрел на него.   — Да, — сказал Он после паузы. — Я полагаю, что так и было. О, ей никогда не нравилось, когда кто-то чувствовал себя нежеланным. — Гарольд усмехнулся про себя, как это делают отцы. — Знаешь, раньше она терпеть не могла горошек. «Я его ненавижу», говорила она. И я отвечал ей, «но он любит тебя». И она чувствовала себя ужасно. И она съедала всю тарелку.   Томми ничего на это не ответил.   (Виноватая Фрэнни.)   Мужчина продолжил тихо: — В любом случае, да, она молчала. Тихая, как снегопад. Но потом... — он поднял взгляд, погрузившись в воспоминания. — Потом она встретила вашу Аду. Такую энергичную девочку.   Томми сунул руку в карман.   — И она сделала то, что пчёлы делают с цветами, — пробормотал Гарольд, слегка улыбнувшись. — Она подарила моей Франческе жизнь.   И она действительно это сделала. Это случилось так внезапно, так мило, как будто секрет расцвёл за одну ночь.   Когда-то Фрэнни была ребёнком, который стоял за спиной отца в магазине, выглядывая большими карими глазами и приоткрыв рот, полный невысказанных слов. Но после того, как Ада ворвалась в её мир с поцарапанными коленками и дьявольской ухмылкой, Фрэнни изменилась.   Больше никаких отклоненных приглашений.   Больше никаких шёпотом произнесённых отказов.   Гарольд видел их через витрину магазина: Фрэнни и Аду, идущих рука об руку по улице, щёки Фрэнни раскрасневшиеся от смеха, юбка Ады задравшиеся, когда она первой перелезала через забор — всегда первой.   Они сплетничали в спальне Фрэнни, запутавшись в простынях, как в лианах. Ада всегда говорила громче, смелее, рассказывала истории о мальчиках с кривыми зубами и грязными руками. Фрэнни хихикала, прикрываясь ладонью, розовая и нежная, слишком застенчивая, чтобы произносить имена мальчиков вслух, но всё равно явно думая о них.   Они делились сладостями, секретами, жизнью. Какое-то время Гарольд не мог понять, где заканчивается Фрэнни и начинается Ада.   (А теперь здесь был Томми.   Брат Ады.   Отголосок всей той юности...)   — Мы с тобой, Томас, — мягко сказал Гарольд, не смотря на него, — мы умерли там. Во Франции. Ты как-то сказал это, помнишь? Ты сказал, что жизнь, которой мы живём сейчас, — это просто дополнительное время.   Томми стиснул челюсти.   Гарольд посмотрел на него, его голос был низким и искренним. — Франческа жива. Она очень даже жива. И я благодарен вашей семье за это, вы должны знать. Но...   Вес этих слов повис в воздухе между ними. Гарольду не нужно было произносить остальное вслух.   Смысл был ясен: Шелби (в частности, Ада) дали Фрэнни голос. Жизнь. И Гарольд был им очень благодарен. Но это не означало, что он позволит им (в частности, Томми) отнять у неё эту жизнь — подвергнуть её опасности, погасить её свет.   Время Фрэнни не было одолжено. Оно не было дополнительным и лишним. Оно принадлежало ей по праву.   И Гарольд Рипли не хотел видеть, как его крадёт бушующая война, которая всё ещё жила в глазах Томми Шелби.   — Передайте Артуру, что я благодарен вам за ткань, — снова сказал Гарольд, и его голос стал мягче.   Томми ничего не ответил.   Он лишь развернулся и вышел, и звон колокольчика за его спиной отдавался эхом, как последняя строчка старой колыбельной.

∘₊✧──────✧₊∘

  В воздухе витал аромат благовоний, сладкий и древесный, словно лента. Сквозь кружевные занавески проникал свет, падая на цветочные обои, мягкую мебель и картину в рамке на каминной полке.   Это была фотография братьев Шелби — трёх старших: Артура, Томми и Джона с ямочками на щеках. Каждый из них был одет в суровые мундиры йоменов Уорикшира, их сапоги были начищены до блеска, а лица ещё не были изрезаны шрамами.   Позади них была только что вырытая траншея, ещё не запятнанная ужасом, ещё невинная, как колыбель.   Они улыбались. Все трое.   Улыбаясь с ошеломляющим сиянием мальчишек, которые верили, что форма делает из них мужчин, что долг облагораживает, что война — это просто старший сын приключений.   — Они твои дяди. Сказала Фрэнни. — Тот, что повыше? Это Артур. У него рыжеватые волосы, их не видно из-под шляпы. А тот, что слева, — Джон, самый младший из них. Мы вместе ходили в школу — он носил нам сладости через забор. А тот, что справа, это Томми. У него очень голубые глаза, как у тебя. На этой фотографии не видно.   Ада лежала, свернувшись калачиком, на диване рядом с Полли, поджав ноги и чувствуя, как холодеют босые ступни под подолом платья. Тётя крепко обнимала её за плечи, а Фрэнни (дорогая, милая Фрэнни) расхаживала по ковру в балетках, держа на руках ребёнка, который уткнулся головкой ей в подбородок.   — А вот здесь, — пробормотала Фрэнни нараспев, — твоя мама прострелила пол из револьвера. Прямо там, любовь моя. Она гонялась за мышами. Хотя они не сделали ничего плохого. Они были милыми и маленькими, совсем как ты...   — Это были крысы, — сухо поправила Ада, не вставая с дивана.   Фрэнни не обратила на это внимания и продолжила экскурсию для малыша. Она поднесла его крошечную ручку к шторам и прижала кончики его пальцев к тяжёлой ткани, позволив ему почувствовать её вес.   — Ему нравятся текстуры, — сказала она, как будто он сам ей об этом сказал. — Как мило!   Ада повернулась к Полли и сказала: — Может, напомнить ей, что ребёнок родился в этой комнате? Он уже осмотрел её.   Глаза Полли заискрились от удовольствия. — Пусть она порадуется. Она всю свою чёртову жизнь только и говорила, что о детях.   Это было правдой.   Франческа Рипли с детства испытывала нежное, материнское стремление, из-за которого она смотрела на каждую колыбель с затаённым дыханием и приоткрытым ртом. Она носила своих кукол так, словно они были живыми. И однажды, много лет назад, она прошептала Полли, что хотела бы шестерых детей — может быть, семерых.   — Ты с ним гораздо лучше справляешься, чем я, — почти с тоской сказала Ада, глядя на свою лучшую подругу.   Фрэнни повернулась, держа на руках сонного ребёнка. — Нет, он не капризничает со мной, потому что он просто чувствует моё волнение. Моя любовь к нему переполняет меня.   Полли тихо фыркнула: — И это всё, что ты можешь сказать, дорогая?   Девочки в замешательстве нахмурились.   Полли объяснила с кривой улыбкой: — Он быстрее успокаивается у тебя, потому что не чувствует запаха молока.   — О, — пробормотала Ада.   Щеки Фрэнни мило порозовели. Она наклонила голову и поцеловала бархатистую макушку малышки. — Ты устала, моя любовь. Давай дадим тебе поспать.   Она положила его в плетёную колыбельку у камина, и он издал тихий звук, похожий на вздох или молитву, а затем затих.   Фрэнни подошла к дивану и устроилась между Полли и Адой, нежно уткнувшись головой в плечо Ады.   Их руки нашли друг друга так, как это делают руки девушек, так же привычно, как нахождение клубка лент в ящике стола.   — Думаешь, для него это как мороженое? — в конце концов пробормотала Фрэнни.   Ада моргнула. — Хм?   — Твоё молоко, — уточнила она. — Он никогда не ел мороженое. Так что, должно быть, это самое вкусное, что он когда-либо пробовал. Можешь себе представить, что кто-то считает, что ты вкуснее мороженого?   Ада рассмеялась, запрокинув голову.   Полли подняла взгляд к потолку, куда-то вдаль. — Я была в ужасе от этого. От них обоих. Они постоянно просили грудь.   Девочки настороженно оглянулись.   Полли задрожала при виде них, вспомнив, какими они были раньше: маленькие девочки в юбках и шерстяных носках, свернувшиеся калачиком у её ног и спрашивающие: «Болит ли грудь?» и «Откуда кровь знает, когда приходить?»   Они всегда смотрели на неё так, будто она была каким-то священным оракулом женского тела: пугающей, мудрой и полной всевозможных историй.   Теперь они смотрели на неё одинаково.   — Вы никогда не знали моих детей, — спокойно заметила Полли.   — Я тогда сама была ребёнком, — сказала Ада.   Фрэнни нахмурилась и тихо сказала: — Ты никогда о них не говорила.   — Нет было повода. У меня разрывается сердце, даже когда я думаю о них, — спокойно призналась Полли. — Но сегодня, сегодня у меня есть повод.   Фрэнни и Ада наклонились к ней.   — Им было три и пять лет. Салли было три. Майклу было пять ... Ну, до шести оставалось две недели. — её пальцы переплелись. — Это было воскресным утром. Я была в церкви. «Тебе нет прощения», сказала мне эта иссохшая сука.   — Нет прошения? — переспросила Ада.   Фрэнни нахмурилась. — За что?   — Дело в том, что я постирала и развесила простыни с названием отеля. — Полли вздохнула. — Их украли во время ограбления. И говорят, что в отеле даже избили дубинками портье.   Ада видела, как дрожат руки её тёти.   — А моя соседка сказала полиции о новых простынях. Просто из зависти. — Она продолжила свой рассказ. — И когда пришли лигавые они учуяли легкий запах джина и за это…   Полли замолчала, и на её глазах выступили слёзы. Она встала и отошла в другой конец комнаты, глубоко вздохнув.   Затем она опустилась в кресло напротив и, срываясь на крик, заговорила: — И за это... они забрали у меня детей. И они не сказали мне  куда.   Карие глаза Фрэнни наполнились слезами.   — Это было в их власти и я была слаба.   Женщина шмыгнула носом, но вскоре выражение её лица стало жёстким и решительным. — Но твоего ребенка они не заберут. Знаешь почему?   Ада не ответила.   — Потому что Томми не позволит им. — сказала она, на мгновение встретившись взглядом с Фрэнни. — Потому что Томми не позволит им растоптать нас. Именно Томми придал сил этой семье. Потому что он знает, чтобы выжить нельзя быть честнее их.   Ада вздохнула. —  Полли, я знаю.   Они уже подробно обсудили День Чёрной звезды втроём.   Ада знала о свободе Фредди.   Полли не закончила: — Я знаю, что ты знаешь. Я говорю тебе это, потому что хочу, чтобы ты сделала больше, чем просто простила. Я хочу, чтобы ты поняла, Ада. Чтобы ты знала, что значит быть Шелби сейчас.   И снова её взгляд ненадолго встретился со взглядом Фрэнни.   Блондинка судорожно сглотнула.   Младенец тихонько зашевелился в своей колыбели.

∘₊✧──────✧₊∘

  В букмекерской конторе Шелби царил знакомый хаос из дерева, дыма и людей; это было продолжение кухни, стены которой были исписаны мелом, а на доске, похожей на поле боя, были прикреплены заметки и расписания скачек.   Полли вошла, окутанная своим обычным облаком духов и целеустремлённости. Её каблуки мягко стучали по полу, пока она осматривала комнату: дюжина или больше Острых козырьков, все в боевой готовности.   Полли заняла место рядом с Эсме, которая слегка улыбнулась ей.   Томми стоял в центре. Бледный свет падал на его скулы, превращая шрам на лице в серебристый полумесяц.   — Итак, — начал он, его голос был резким и низким. — Я собрал вас всех сегодня, потому что нам пора занять место Билли Кимбера. Сегодня мы станем респектабельными, станем членами  Национальной ассоциации букмекеров Британии.   Артур по-волчьи ухмыльнулся. Джон улыбнулся, не вынимая изо рта зубочистку.   — Но сначала нам предстоит грязная работа, — напомнил им Томми. — Мы все знали, что этот день настанет, хотя я не называл даты.   На доске позади него было полно мелом нарисованных схем, дат, времени и стрелок, как на генеральской карте.   Томми указал на неё. — Мы едем на Вустерские скачки. Они начнутся в час, но мы приедем к двум. Кимбер думает, что мы будем драться с братьями Ли.   Из-за двери донёсся лёгкий скрип — едва заметное вторжение.   Финн Шелби (одиннадцать лет — недостаточно взрослый, чтобы бриться или ругаться без угрозы получить мыльный рот) проскользнул внутрь, как мышь, всё ещё в школьном свитере.   Никто не потрудился отослать его прочь.   — Но теперь, благодаря усилиям нашего Джона и его прелестной жены Эсме, Ли теперь наша родня, — продолжил Томми, прежде чем поднять бровь, глядя на своего младшего брата. — Утром я грубо помешал их слиянию, но, уверяю вас, Джон идет на большие жертвы ради мира.   Взрыв смеха.   Эсме залилась ярко-розовым румянцем.   Артур толкнул Джона, на что тот простонал: — Да, а как же, — и ухмыльнулся, пошевелив зубочисткой.   — Так что мы с семьей Ли будем против парней Кимбера, — заявил Томми. — Мы уберем их и все конторы будут нашими. Я надеюсь на быструю победу, слух о которой дойдет до Лондона и все поймут, что законные дела стоит вести мирно.   — А, э-э, — почти лениво спросил Джон. — А что делать с самим Кимбером?   Томми потёр нос, прикрыв глаза. — О,  с ним я рабзерусь.   (Они все знали, что это значит.)   — Есть ещё вопросы? — спросил он.   — Да, — голос Полли разрезал воздух, как пробка от шампанского. Она слегка поддразнивала его, отступая к двери. — Если вы не против, я представлю вам новенького.   Все головы повернулись.   Полли открыла дверь, и её голос смягчился, когда она ласково сказала: — Заходи.   Томми выпрямился, затаив дыхание.   На мгновение показалось, что это лишь силуэт девушки, подсвеченный кухонным светом. Фрэнни. Она была похожа на увядший цветок: вся такая мягкая и нежная, с глазами, как шёлк, испачканный чаем.   Она вошла тихо, с вежливой улыбкой на лице, как будто не собиралась входить в узкий круг самых опасных людей Бирмингема.   И она действительно не хотела этого делать.   Потому что Фрэнни не была тем человеком, о котором говорила Полли, — она была здесь только для эмоциональной поддержки.   — Позвольте вам представить нового члена клана Шелби... — сказала Полли, выводя вперёд свою племянницу.   Выражение лица Ады было нечитаемым, когда она вошла, прижимая к груди своего новорождённого сына, словно подношение.   Разинув рты, присутствующие в зале разразились бурными аплодисментами.   — Добро пожаловать домой, Ада, — сказал Томми, наблюдая, как она медленно продвигается вглубь букмекерской конторы, и её лицо смягчается.   Она слегка кивнула ему и направилась к кучке людей. Фрэнни оставалась прямо за ней, её руки мягко лежали на плечах Финна.   Мальчик инстинктивно прижался к ней, уткнувшись затылком в её живот. Фрэнни почти неосознанно, по-матерински, гладила его по волосам.   — Мы назвали его Карлом, — сообщила Ада всем, кроме Полли и Фрэнни, которые уже знали. — В честь Карла Маркса.   — Кто это? — прошептал Финн.   Фрэнни только улыбнулась.   — Чёртов Карл Маркс, — фыркнул Артур. Он подошёл к Аде и осторожно взял ребёнка из её рук. — Дай-ка я на него взглянуть. О, вот и он.   Фрэнни рассмеялась, легко и по-девичьи, когда Артур надел свою фуражку с козырьком на маленькую головку младенца.   — Эй, смотрите, — ухмыльнулся Артур, — он просто моя копия!   Джон с ухмылкой закатил глаза. — Это ты копия его задницы, Артур.   — Джон, — Фрэнни бросила на него нежный, почти укоризненный взгляд. — Нельзя ругаться в присутствии ребёнка.   Джон в замешательстве повернулся к ней. — Он ещё даже не говорит по-английски.   — Только по-русски. — Артур фыркнул.   Финн нахмурился: — Он говорит по-русски?   Фрэнни погладила его медные кудри: — Это довольно распространено среди большевиков.   Он нахмурился ещё сильнее: — Я всё ещё не знаю, что означает это слово.   — С ним всё в порядке, — внезапно сказал Артур, не сводя глаз со своего маленького племянника. — Да, с ним всё в порядке. Он Шелби.   — Торн, —  шутливо поправила Фрэнни, протягивая руки, прося ребенка. Артур передал его с преувеличенной неохотой. — Она сделала меня его крестной матерью, ты знаешь?   — Кто крёстный отец? — спросил Джон.   — Наверное, это я, я старший, — сказал Артур, пожав плечами.   — Ты? — по-детски усмехнулся Джон.   Эсме слегка вздохнула.   — Можно я буду его крестным? — с надеждой предложил Финн.   Томми наблюдал за всем этим: за хаосом, любовью, ссорами — и что-то сжималось у него в груди. Но его взгляд постоянно возвращался к Фрэнни, которая нежно ворковала с малышом, и его маленький кулачок сжимал её палец.   — Ну как, Ада? — Спросил он, увидев, что младшая сестра шагнула к нему. — Я прощен?   На мгновение взгляд Ады стал непроницаемым, она скрестила руки на груди. — Если то, что сказала Фрэн, правда... тогда да.   — Это правда, — мягко сказал он.   Ада улыбнулась, как маленькая девочка, а потом оказалась в его объятиях, прижавшись лицом к его воротнику.   — Спасибо, Томми, — прошептала она.   Он ничего не сказал — он мог только крепче обнять её. И через её плечо он встретился взглядом с Фрэнни.   Карий и голубой.   Она улыбнулась ему. Мило и просто.   Томми почувствовал, как кровь закипает в его жилах; она текла слишком быстро, как красное вино. Количество которого, достаточно для пьяницы, но у него от этого закружилась голова. Достаточно, чтобы напомнить ему, что теперь ему есть за что бороться.   Он боролся не просто за победу. Он боролся за нечто прекрасное.   За что-то красивое.   За что-то хорошое.   (За Франческу Рипли.)   Воздух в букмекерской конторе был наэлектризован, напряжение от встречи всё ещё витало в воздухе.   Томми заговорил после того, как они с Адой отстранились друг от друга: — Ладно! Парни, пора выпить перед началом.   Раздались одобрительные возгласы.   Джон хлопнул Артура по спине.   — Фрэнни, — властным тоном позвала Ада, — ты ведь пойдешь с ними, да?   Фрэнни, которая держала ребёнка на руках, оглянулась на звук своего имени. Её светлые брови нахмурились в явном замешательстве: — Нет?   — Да. Ты сама сказала, что тебе нужно в бар.   Фрэнни нахмурилась: — Правда?   Ада твёрдо кивнула: — Ты сказала, что должна отдать что-то Грейс.   Фрэнни бросила на неё странный взгляд. — Но я не думала, что сегодня.   — Мне кажется, тебе стоит, — настаивала Ада.   Фрэнни уставилась на свою лучшую подругу. И её щёки покраснели, когда она поняла, что делает Ада: вмешивается.   — Что ж, я думаю, что хотела бы остаться с тобой, Ада, — сказала блондинка, прижимая к груди малыша Карла. Она слегка отвернулась, стараясь не смотреть на Томми, который стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за ней.   Ада хмыкнула, её голос был лёгким и дразнящим. — Вообще-то я собираюсь вздремнуть.   — Отлично, давай поспим.   — Нет, ты храпишь, Фрэн.   Лицо Фрэнни вспыхнуло. И она с трудом подавила желание топнуть ногой, как школьница. — Я не храплю!   (К счастью, все остальные были слишком увлечены своими разговорами, чтобы прислушиваться к разговору девушек.)   Ухмылка Ады стала ещё шире: — Я здесь единственная, кто спал с тобой в одной постели, так что я знаю лучше.   Взгляд Фрэнни инстинктивно метнулся к Томми, который невозмутимо наблюдал за происходящим.   Томми почесал подбородок и нахмурился, стараясь не показывать своего удивления.   Фрэнни откашлялась и тихо пробормотала: — У меня есть кое-что для Грейс, если вы, э-э, не против подождать. Это наверху.   Томми, помедлив, коротко кивнул, слегка выставив подбородок.   Фрэнни передала Карла Финну, который с готовностью принял ребёнка, и его юное лицо просияло от перспективы взять на себя ответственность.   Не сказав больше ни слова, Фрэнни повернулась и вышла из комнаты, всё ещё с розовым лицом.   Когда дверь в кабинет тихо закрылась за ней, Полли посмотрела на Аду со всезнающим видом.   Ада слегка пожала плечами, приподняв уголки губ, словно говоря: «А что я сделала?»

∘₊✧──────✧₊∘

  Дверь в Гарнизон распахнулась с какой-то церковной силой, словно эта церковь дыма и виски призвала своих прихожан.   И они пришли, Острые козырьки, — размытые силуэты, бритвы, ботинки, чёрные пальто и сигаретный дым.   Грейс за стойкой напряглась. Не заметно, нет, она была слишком тренирована для этого. Её спина сохранила свою длину, губы - блеск, а руки - медленную полировку и без того чистого бокала.   Но под её кожей отчётливо бился пульс. И в глазах мелькнуло что-то, как у кролика, почуявшего гончую.   (Учитывая состояние её отношений с инспектором Кэмпбеллом, Грейс чувствовала, что в любую секунду он может раскрыть Томми Шелби, кто она такая: крыса, змея в траве.)   Но тут вошла Фрэнни.   Грейс выдохнула с тихим облегчением.   Девушка была словно бальзам на душу.   Милая Фрэнни Рипли, которая вошла не так, как остальные, а словно ветерок. Она была ягнёнком, идущим за волками. Она была мягкой там, где другие были жёсткими, нерешительной там, где все мужчины вели себя развязно.   Она подошла к бару, прижимая что-то к груди; что-то вроде альбома для вырезок — розового, блестящего, набитого до отказа, с наклеенными стикерами.   Фрэнни провела им по дереву.   — Что это такое? — спросила Грейс.   — Так, парни, слушайте! — голос Томми разнёсся по комнате, как удар кнута, обтянутого бархатом. — Каждому по пиву с прицепом. Не больше. За счет заведения.   Мужчины одобрительно взревели. Звякнули бутылки. Под сапогами застонало дерево.   Фрэнни обошла барную стойку и встала рядом с Грейс, достаточно близко, чтобы её было слышно сквозь шум.   — Я сделала это, когда ещё училась в школе, - объяснила она, указывая на альбом для вырезок. — Я всегда держала его в комнате Ады, чтобы мой папа не нашел. Это просто ... все, что нужно знать о Рудольфе Валентино.   Грейс моргнула. А потом моргнула ещё раз. Она открыла книгу и почувствовала почти детскую боль.   Страницы были густо исписаны заметками, колонками, вырезками — всё с восхищением, всё с благоговением. Зёрна газетной бумаги. Блеск глянцевых журналов. Болезненные подписи, написанные почерком Френни.   Священная книга темноглазого Бога.   — Ты сказала, что не знаешь, кто он, — сказала Фрэнни, и её щёки покраснели. — Я просто подумала, что ты упускаешь возможность.   А за стойкой бара бедняга Гарри шел ко дну, наполовину утонув в заказах пива, которые делали десять шумных мужчин. Он бросил на Грейс взгляд, полный отчаянного ожидания, и обнаружил, что она листает альбом, страницу за страницей о какой-то звезде.   — Это глупо, — пробормотала Фрэнни, и её голос дрогнул.   — И что? — ответила Грейс.   Фрэнни улыбнулась. Как будто её поцеловали.   — Ты пришла сюда только для того, чтобы отдать мне это? — удивилась Грейс.   Фрэнни кивнула. — Да.   И да, они обе знали, что была ещё одна причина. В виде крупного мужчины с голубыми глазами и сигаретой в зубах стоящего неподалёку, закатав рукава.   — Ладно, наливаем, — произнес Томми, заходя рядом за барную стойку, как будто она принадлежала ему. (Так и было.)   Грейс отошла, чтобы помочь Гарри.   Фрэнни осталась. Конечно, она осталась.   Томми с методичной грацией расставлял пивные кружки, и звон стекла напоминал ритм, возможно, военной песни.   — Я не подаю спиртное, — сказала Фрэнни.   — Пиво — это не алкоголь. — Он протянул ей пинту. И его глаза, эти ледяные глаза, были такими игриво-дерзкими.   Она взяла у него кружку и поставила перед Скадботом, слегка дрожащей рукой.   — Ты прирождённая актриса, — сказал Томми.   Фрэнни покачала головой, сдерживая улыбку. — Нет, вовсе нет.   — Ты хочешь сказать, что я не прав?   Фрэнни смутилась: — А этого нельзя делать?   Он хмыкнул в лёгком недоумении.   Затем она поймала себя на том, что спрашивает уже более серьёзно: — У тебя есть билеты на трибуны? И список букмейкеров ипподрома?   Он, казалось, был удивлён: — В моём пальто.   Она кивнула и, сама того не осознавая, потянулась за ещё одной кружкой.   Томми облизнул внутреннюю поверхность щеки, глядя на Фрэнни в профиль.   Он наблюдал, как она сосредоточенно нахмурила брови. Он наблюдал, как она закусила нижнюю губу, когда перелила пиво в стакан. Он наблюдал, как её локти изящно выглядывали из-под рукавов платья, словно ручки музыкальной шкатулки, бледные и тонкие.   — На следующем семейном собрании, — начал он говорить, инстинктивно подбирая слова, — я позабочусь о том, чтобы ты всё услышала.   Она подняла глаза.   Томми смотрел на нее.   — Если бы я была членом семьи, — мягко сказала она, внимательно глядя на него. — Но я не член семьи.   — Это можно исправить, — сказал он.   Пинта, которую она наливала, покрылась пеной. Фрэнни покраснела, её сердце забилось, как от нежелательной телеграммы.   Томми снова сосредоточился на своей задаче: — Поговорим, когда я вернусь. Ладно?   — И когда ты вернёшься?   Томми улыбнулся, глядя на неё искоса. — А, вот как теперь будет, да? Ты будешь встречать меня дома со словами: «Ты знаешь который час, Томми?»   Фрэнни смущённо улыбнулась ему, озадаченная. — Зачем мне это спрашивать?   — Разве не об этом всегда спрашивают женщины?   — Но а почему ты не дома?   Томми повернулся к ней с улыбкой. — Видишь? Это уже началось.   Фрэнни уставилась на него, когда он снова сосредоточился на кране с пивом, и по какой-то причине у неё ёкнуло сердце.   Она тихонько фыркнула, прежде чем протянуть кружку Джону, который подмигнул ей.   — Что? — спросил её Томми.   Она напряжённо пожала плечами. — Я не знаю.   Он полностью повернулся к ней.   Фрэнни, казалось, на мгновение замешкалась, прежде чем покинуть прилавок и проскользнуть в подсобку.   Томми был в каком-то подавленном недоумении, наблюдая, как Фрэнни ускользает от него, слегка покачивая головой.   Артур слегка поморщился.   Джон почесал висок.   Дядя Чарли прихлебнул пива.   Томми проигнорировал их безмолвную болтовню и пошёл в заднюю комнату.   Внутри Фрэнни стояла в одиночестве, теребя пальцами крестик, и её нижняя губа дрожала так, что у Томми замерло сердце.   — Фрэнни. Я же пошутил, — сказал он. — Ты же знаешь, у меня много дел. Но я верный. Тебе не нужно беспокоиться об этом.   (Он имел в виду: «Я не мой отец».)   Фрэнни слегка покачала головой. — Томми, дело не в женщинах.   — Томми, нам нужно больше мягкого! — раздался голос из-за двери.   — Сами наливайте! — рявкнул он через плечо. Затем, обращаясь к ней, уже гораздо более мягким голосом спросил: — Что такое?   Фрэнни покачала головой.   Лицо Томми вытянулось, и он шагнул ближе, обхватив её лицо грубыми руками: — Эй, в чём дело?   — Ни один порядочный бизнесмен не засиживается допоздна, Томми. Неужели ты не понимаешь?   Томми сглотнул, нежно проведя большим пальцем по её подбородку. — Ладно, послушай, я знаю, что ты не была рождена для такого мужчины, как я...   Фрэнни покачала головой: — Это не...   — Но я хочу всё изменить, — сказал он. — Фрэнни, когда я вернусь сюда сегодня вечером, у меня будет один из крупнейших легальных синдикатов на ипподромах в стране. И я собираюсь покончить со старыми делами.   Она коснулась его лица, и на глаза навернулись слёзы. — Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. Вот и всё.   — Да? — прошептал он, глядя на неё с нежностью и удивлением. — Что ж, может быть, нам открыть клуб. В Лондоне. Тебе нравится Лондон?   — Нет, — Фрэнни слегка усмехнулась, — но мой папа любит его. Ему он нравится.   Упоминание о Гарольде Рипли упало как камень. Томми на мгновение запнулся.   (Гарольд хотел, чтобы у его дочери была достойная жизнь, что-то традиционное и чистое. Он хотел, чтобы она вышла замуж за хорошего человека, надёжного человека — из тех, кто хранит книги, а не оружие, кто боится Бога, а не соревнуется с Ним.   Томми не мог дать ей этого.   Её отец хотел для неё чего-то более спокойного. Молодого бухгалтера с белой кожей, который не знал бы, что делать с такой девушкой, как Фрэнни, если бы она вывернула свою душу наизнанку и умоляла о том, чтобы её увидели.   Томми увидел её. Он заметил эту лёгкую дрожь под маской добродетели. Тихий бунт. Поэтичность в её молчании.   И, чёрт возьми, он хотел её.   У него будут деньги. У него будет власть. И скоро всё насилие останется позади — по большей части. Самое худшее уже позади. Он превращался в кого-то другого.   Бизнес Шелби скоро станет легальным. Медленно, но верно. Он строил что-то новое, что-то более чистое — Фрэнни станет частью этого мира, будет посещать изысканные ужины с респектабельными людьми, такими же, как она.   Он мог бы предложить ей жизнь. Дом с тихими утрами. Отсутствие голода. Сад, если она любит сады. И ребёнка, если она хочет ребёнка. Может быть, двух. Трёх.   И ничто не могло бы навредить ей.   Она была бы в безопасности.   Томми сделал бы всё для этого.)   — Я обязательно добьюсь успеха, — тихо сказал ей Томми. — Непременно добьюсь. Правда.   — Я знаю, — прошептала она.   — Всё, что я сказал прошлой ночью... — Он покачал головой. — Я не из тех, кто говорит что-то просто так.   Она снова прошептала: — Я знаю.   Томми сглотнул: — Я нашёл тебя.   Она улыбнулась сквозь слёзы, положив руки ему на щёку: — Да. Да, я знаю.   — И если я когда-нибудь вернусь домой поздно, — подумал он, — я позвоню. Хорошо?   Она рассмеялась, её глаза заблестели. — Хорошо.   Он поцеловал ее.   И это было не быстро. И это не было целомудренно.   Это было полно, болезненно и тепло. Он целовал её так, как тонущий человек вдыхает воздух. Так, как кто-то целует идею чего-то — как будто он так долго этого хотел, что это стало скорее мифом, чем моментом.   Она сжала его рубашку в кулаках, а он обхватил её за талию и за подбородок. Поцелуй стал глубже, нежнее и превратился в нечто медленное.   Когда они отстранились друг от друга, она прижалась лбом к его лбу, и они оба затаили дыхание.   — Я хочу рассказать своему отцу, — сказала она.   — Мы расскажем ему, — кивнул Томми. — Мы сделаем это. Но пока давай оставим это между нами.   Она наклонила голову набок: — Почему?   — Я эгоист, — прошептал он, едва касаясь её губ. — Я хочу, чтобы ты немного побыла со мной. Прежде чем мы превратимся в грёбаный цирковой парад, хорошо?   (На самом деле Томми хотел сказать: «Я эгоист. Я знаю, что твой отец не одобряет этого. И я не хочу, чтобы его неодобрение останавливало тебя. Я не хочу, чтобы ты сомневалась. Я знаю, что он думает, и не хочу, чтобы ты тоже так думала. Я хочу, чтобы ты была со мной».   Но Фрэнни этого не знала.)   — Хорошо, — она ухмыльнулась, — между нами.   Он снова поцеловал её, наслаждаясь её близостью.   — Ада знает, — пробормотала Фрэнни.   Томми поцеловал её. — Хорошо.   Она отстранилась: — И Полли, кажется.   — Хорошо, — сказал он.   — И, э-э, Грейс.   — Ладно.   Она наклонила голову. — Что, и ты никому не сказал?   Томми вздохнул, напрягая мозги: — Артур и Джон думают, что знают.   Фрэнни усмехнулась: — Ты говоришь обо мне с ними?   — Конечно, — соврал он. — А ты говоришь обо мне?   Она поправила его рубашку: — Да.   — Да? Что ты говоришь?   Она покачала головой: — Я думала, тебе нет дела до женских дел.   — Это не женское дело, — голос Томми стал чуть серьёзнее. — Не для меня. Не для тебя.   — Разве ты не знаешь? — прошептала она. — Я женщина, прежде всего женщина.   Они снова поцеловались, медленно, лениво.   Прижавшись губами к его губам, Фрэнни пробормотала: — Я всё равно думаю, что мы должны рассказать моему отцу.   — А что, если он не одобрит? — проворчал Томми, целуя её, чтобы отвлечь от серьёзности своего вопроса.   — Он не будет против.   — А что, если он это будет, а? Ты папина дочка.   Она отстранилась, её взгляд был ранимым: — Не будь со мной грубым, Томми. Не будь задирой. Я хорошо к тебе отношусь.   — Я не грубый, — он поцеловал её в губы. И в щёку. — Я серьёзно. Что, если он не одобрит?   — Мне всё равно, — пробормотала Фрэнни.   — Да, конечно.   — Нет, серьезно, — настаивала она. — Кроме того, он бы передумал. Ты бы его переубедила.   — Отцы меня не любят.   — Не говори так.   Томми долго и пристально смотрел на неё. — Я знаю одну девушку. Однажды она сказала мне, что два человека идеально подходят друг другу не потому, что это легко или правильно. А потому, что так оно и есть.   Фрэнни моргнула, глядя на него с явным удивлением. — Ты… ты действительно слушаешь, что я говорю?   Он не ответил.   И тут дверь с грохотом распахнулась.   Они отстранились и посмотрели, как Артур врывается в комнату в сопровождении Джеремайи Иисуса.   Фрэнни покраснела при виде своего дяди, а Джеремайя удивлённо моргнул, глядя на неё, но у них были гораздо более срочные дела.   — Давай скажи ему то же, что и мне, — сказал Артур.   Джереми откашлялся, переводя взгляд карих глаз на Томми: —  По Стратфорд-роуд едут два грузовика. Один мой старый сослуживец сказал, что узнал некоторых мужчин. Он сказал, что это парни Кимбера. И они едут сюда.   Томми посмотрел на Фрэнни.   И она оглянулась назад.  

∘₊✧──────✧₊∘

  Фрэнни и Томми, запыхавшись, вбежали в дом Шелби, держась за руки, и поспешили в гостиную. Атмосфера внутри была приглушённой, светлой, но спокойствие было нарушено.   Ада сидела в кресле у окна, ссутулившись, в полудрёме, свесив голову набок.   — Ада! Проснись ! — голос Томми дрожал от волнения, в его резком приказе слышались нотки отчаяния.   Фрэнни двинулась прежде, чем Томми успел закончить. Она отпустила его руку и бросилась к своей лучшей подруге.   Черты лица Ады были мягкими, расслабленными в полусне, но Фрэнни не могла позволить себе сейчас поддаться этой нежности.   Она откинула назад её тёмные волосы и ласково сказала: — Ну же, нам нужно идти.   Ада моргнула, и на мгновение сон окутал её, словно одеяло. — Что?   — Нам нужно идти. Сейчас, — сказала Фрэнни чуть более настойчиво, её голос прорвался сквозь туман, окутавший сознание Ады.   Голос Томми был напряжённым: — Вы обе и ребёнок, идите на рынок, где много народу.   Фрэнни повернулась к нему и нахмурилась ещё сильнее. — А ты что?   В коридоре послышались шаги, и в дверях появилась Полли: — Что происходит?   Томми провёл дрожащей рукой по волосам, расхаживая взад-вперёд. — Нас чёрт возьми кто-то выдал. Кто-то проболтался. Люди Кимбера уже едут сюда.   Фрэнни тяжело сглотнула и почувствовала, как у неё скрутило живот от этих слов, а пульс участился. Ада схватила её за руку, и на её лице отразилась та же паника.   Полли посмотрела Томми в глаза, словно моля, чтоб он сказал, что не все так плохо. — Томми, ты с ними справишься.   — Здесь только мы, — он покачал головой, постукивая ботинками по полу. — Все Ли едут в Вустер. Нас слишком мало.   Женщины обменялись взглядами.   Он продолжал расхаживать взад-вперёд, его мысли путались, и в конце концов он в отчаянии ударил рукой по столу: — Чёрт!   Фрэнни вздрогнула от резкости этого движения, но её сердце уже и так было в горле. Поведение Томми было похоже на натянутую верёвку, которую слишком сильно натянули, и она вот-вот порвётся.   Полли провела рукой по лицу и попыталась разобраться в этом хаосе. — Кто ещё знал про нападение на Кимбера?   Томми запнулся.   — Ты держал это в тайне, — продолжала Полли, наседая на него, её голос звучал резко. — Кому ты мог рассказать?   Слова упали в тишину, как камни в пруд, и Томми медленно повернулся лицом к Фрэнни.   Её сердце забилось в груди, и она напряглась под тяжестью его взгляда.   Полли переводила взгляд с одного на другого: — Ладно, значит, ты рассказал Фрэнни.   У Фрэнни перехватило дыхание. — Но я бы никогда…   — Мы знаем, — перебила её Полли невыносимо спокойным голосом. Она просто хотела узнать, кто крыса. — Мы знаем, что ты никому бы не рассказала. Ты каялась? В церкви? Достаточно громко, чтобы кто-нибудь услышал?   — Нет! — Фрэнни яростно замотала головой. — Я не ходила! Я даже не помню, когда в последний раз была в церкви. Это было до того, как он мне сказал!   (Это было пугающее осознание.)   Ада крепко сжала руку Фрэнни, давая ей молчаливое утешение. — Фрэнни никогда никому не расскажет тайну.   Томми тоже это знал. Он никогда в ней не сомневался. Но это не уменьшало давления, нарастающего в его груди.   Он рассказал об этом только Фрэнни.   Так кто же мог донести?   Он опустился на один из стульев, обхватив голову руками и прижав пальцы ко лбу, словно пытаясь сдержать бурю. Его сердце бешено колотилось, мысли разбегались, как листья на ветру.   Полли, всегда практичная, повернулась к Фрэнни и более сдержанно спросила: — Где он тебе это сказал, милая?   — Я… я не помню.   Полли нахмурилась. — На людях?   Томми ответил скромно: — Это было в Гарнизоне.   Взгляд Полли стал острым, на лице отразилось недоверие. — В людном пабе?   Томми покачал головой: — Нет, там было пусто. Только мы с Фрэнни.   Фрэнни напряглась.   Нет. В пабе были не только они.   Полли переводила взгляд с Томми на Фрэнни, и вскоре до неё тоже дошло. — Только ты и Фрэнни. Ты уверен?   У Фрэнни скрутило живот. Она похолодела. Её сердце забилось.   Она не могла подобрать слов.   Конечно, нет.   Конечно, не Грейс.   Она была её подругой.   Полли плотно сжала губы. — Это та ирландская барменша.   Лицо Томми помрачнело.   — Нет... — голос Фрэнни дрогнул. Это был едва слышный шёпот.   Ада обняла её, притянув к себе в попытке утешить, но это не было утешением.   Томми зажал переносицу, его дыхание участилось.   Полли вздохнула, полная решимости. — Я разберусь с Грейс, — сказала она холодным, прагматичным голосом. — Томми, если ты снова увидишь ее, ты можешь прикончить. И это нам ничего не даст.   Фрэнни дрожала, её руки тряслись.   Полли сочувственно посмотрела на девушку: — А ты… что ж, думаю, будет лучше, если я просто разберусь с этим.   Её желудок снова скрутило, но она не стала спорить. Полли была права. Это была неразбериха, которую никто не ожидал, и теперь не было другого выхода, кроме как двигаться вперёд.   Эта тяжесть нависла над ними всеми, как тёмная туча.  

∘₊✧──────✧₊∘

  Грейс Бёрджесс, стоящая за барной стойкой в полурасстегнутом пальто, возилась с застёжкой своей сумочки. Её руки были спокойны, как бывают спокойны руки, привыкшие дрожать.   Она замерла, услышав шаги: размеренные, неторопливые, каблуки стучали по дереву, как точки в конце предложения.   Кто-то приближается с определенной целью.   Грейс обернулась и увидела, как Полли Грей, тётя Шелби, входит через заднюю дверь. Свет упал на её тёмные локоны, собранные в корону на макушке. Её осанка была безупречной: плечи расправлены, подбородок мягкий, но не слабый.   У неё был вид человека, который уже знал наперед байку, что вы собирались рассказать. — Уходишь с концами?   Грейс поправила пальто и кивнула. — Я слышала, что возникли проблемы.   Полли наклонила голову, изучая её. — Инстинкты — забавная штука. Обычно я вижу людей насквозь, но тебя…   — Сейчас здесь будет бойня, — сказала Грейс, как будто это было единственное, что имело значение. — Нам лучше уйти.   — Мы знаем, кто ты, — просто сказала Полли. Она запустила руку в копну своих кудрей и вытащила тонкую иглу — скорее заколку для волос, чем оружие, но её пальцы знали, как с ней обращаться. — Я просто хочу услышать это из твоих уст.   Грейс напряглась.   Затем она с офицерской сноровкой открыла сумочку и достала из бархатного нутра пистолет. — Я служу королю. Я в праве арестовывать и применять силу. Прошу вас, уйдите с дороги.   Полли склонила голову набок. Казалось, она была в восторге. — Как я и сказала, инстинкты — забавная штука. Что же тогда заставило тебя играть на обеих сторонах?   Грейс не ослабила хватку. — Этот пистолет заряжен.   — Я тебя не боюсь, — сказала Полли, тяжело дыша. — Мне тебя жаль.   Грейс запнулась.   — Ты, совсем юная. Ты думала, что заявишься сюда и наведешь порядок. У нас тут бывали доносчики, но ты…— Полли подошла ближе, не обращая внимания на пистолет. — Ты просто королева среди них.   Тишина тянулась, как тёплая ириска.   Грейс не ответила.   Полли шагнула вперёд. — Так кто же ты? Богатенькая девчонка? Юнионистка? Доброволец из Ольстера? — Она наклонилась, словно принюхиваясь к ней. — Ты думала, что фении, коммунисты, бандиты, низшие люди, о, они все одинаковы. Подонки и отбросы.   Наконец Грейс опустила оружие.   Глаза Полли сверкнули. — Значит, кто-то в этом городе изменил твоё мнение. Это была она? Наша маленькая Фрэнни?   Грейс положила пистолет на барную стойку, словно это была реликвия из прошлой жизни, а затем закатала рукава. — Сейчас я вам покажу, как дерутся богатенькие девчонки. У меня тоже семья не подарок.   В её голосе слышалась робость, как будто она не хотела прибегать к насилию. Но слова слетали с её губ лениво, с привычной лёгкостью, как будто она говорила их много раз — слишком много раз.   Очевидно, она привыкла отстаивать свои способности. И доказывать свою ценность. И оправдывать то, что она достаточно способна, чтобы быть частью команды.   Полли окинула её оценивающим взглядом, и на её лице появилась кривая усмешка.   (Грейс — женщина в мире мужчин.)   — Нет, никаких кулаков, — сказала Полли, убирая иглу обратно в причёску. — У нас, женщин, больше мозгов. Почему бы тебе не налить нам выпить?   Она закурила сигарету, села за стол, как будто это был чай в четыре часа, и стала ждать.   Грейс, наполовину во сне, наполовину в состоянии вины, потянулась за бутылкой и двумя стаканами.   Она поставила сумочку на пол и начала наливать, всё ещё стоя.   Тёмные глаза Полли метнулись к раскрытой сумке Грейс на столе. Внутри сумки, словно детская тайна, виднелся розовый альбом для вырезок, яркий и самодельный, с отклеивающейся по краям обложкой.   Грейс проследила за её взглядом и тихо сказала: — Она дала его мне.   — Не волнуйся, я не думала, что ты его украла, — ответила Полли с лёгкой иронией. — Он отвратительный. Фрэнни — максималистка, это её чёртово проклятие.   Грейс слегка улыбнулась, искренне и села напротив Полли.   — Она думала, что ты её подруга, — сказала Полли, выпуская дым с элегантностью старой девы.   Мгновение краткой тишины.   — Я была ею, — прошептала Грейс, и её глаза заблестели от непролитых слёз. — Я и есть.   Полли приподняла бровь. — Хм.   Последовала пауза, прежде чем Грейс спросила: — Как вы думаете, Томми... убьёт меня?   Полли отвела взгляд. — Он слишком мягкий.   Грейс моргнула, поражённая. — Мягкий?   Полли слегка пожала плечами и кивнула. — Он всегда таким был. А теперь она сделала его ещё мягче. Как сделала и с нашей Адой. Как и с тобой.   Грейс стиснула зубы. — Я не…   — Ты же спасла его, — перебила Полли. — В ту ночь, когда пришли копы. Вот поэтому мы сейчас пьём, а не деремся.   Грейс отхлебнула из своего бокала.   — Боже, Ада топала ногами, как мальчишка, — с улыбкой вспомнила Полли. — Она плевалась. И дралась. Конечно, у неё были только братья, так что...   — Я была такой же, — улыбнулась Грейс.   Полли выдохнула. — Фрэнни собирает раненых. Таких девушек, как ты, как Ада. Такого мужчину, как Томми.   Грейс наклонила голову. — А каким он был раньше?   — До Фрэнни?   — До Франции.   Полли задумчиво посмотрела на неё. — Почему ты хочешь знать, что она в нём нашла?   Грейс не ответила.   Полли откинулась назад, размышляя. — Он смеялся. Часто. — Выражение её лица стало очень нежным. — Он хотел работать с лошадьми.   — Я читала его досье, — сказала Грейс. — Там написано, что он получил медали.   — Он их выбросил в реку, — Полли затянулась сигаретой. — Ах, ни один мужчина не вернулся оттуда прежним.   Грейс провела пальцем по дереву. — Фрэнни сказала, что её отец…   — Она тебе всё рассказала, да? — голос Полли был подобен стали, покрытой шёлком.   Грейс колебалась.   — Знаешь, когда всё это закончится, она тебя простит, — сказала Полли, и её голос звучал отстранённо, как пророчество. — Она не такая озлобленная, как мы. Она не такая холодная, как остальные жители Бирмингема. Она верит в людей — всегда верила. Это трагично.   — Я думаю, что это сила, — сказала Грейс.   Полли усмехнулась: — Ты говоришь это только потому, что тебе так удобно.   — Нет, — подтвердила блондинка. — Я говорю это, потому что редкие черты характера постоянно принимают за слабость.   — Значит, это сила? Её доброе сердце?   Грейс не сдвинулась с места: — Больше всего людей пугает добро, которое они не могут объяснить.   Полли поджала губы: — Что ж. Это явно не напугало тебя достаточно сильно.   Грейс ничего не ответила.   (По правде говоря, это напугало её.)   — Но я скажу вот что, — продолжила Полли, — если Фрэнни тебя простит, я всё равно не прощу. Ни за что. Мне всё равно, если она убедит в этом всех остальных. Что касается меня, ты — предательница.   Они встретились взглядами.   — И если ты не уедешь из этого города до завтра, я убью тебя сама.  

∘₊✧──────✧₊∘

  Они снова были двумя девочками, лежащими под мягкими, как пух, простынями на кровати Ады, как будто и не прошло тех лет, когда они играли в этой самой комнате, притворяясь, что кружевные подушки — это скалы, а их руки — лошади, скачущие по пуховым одеялам.   В спальне пахло сиреневой пудрой и детским лосьоном, с лёгким сладковатым привкусом масла для волос Ады и остаточным запахом гвоздики от травяных сигарет Фрэнни.   (Она выкурила три из них.)   Свет был приглушённым и тусклым, когда они зарылись под одеяла, и солнечный свет едва проникал сквозь тонкие покрывала.   Фрэнни лежала, свернувшись калачиком, рядом со своей лучшей подругой, опустив подбородок и уставившись на тикающие часы в своей руке. Карманные часы — слишком тяжёлые для её запястья и слишком реальные, чтобы чувствовать себя комфортно.   — Это Томми? — пробормотала Ада, её голос был нежнее перышка.   Фрэнни шмыгнула носом и едва заметно кивнула. Она глубже зарылась щекой в подушку, наблюдая, как минутная стрелка медленно ползёт вперёд, словно солдат на посту.   Ада повернулась к ней: — Я не могу понять, ты плачешь, потому что беспокоишься о мальчиках, или тебе действительно грустно из-за Грейс.   — Разве я не могу просто поплакать?   — Ты когда-нибудь слышал, чтобы я жаловалась?   Фрэнни пожала плечами: — Да.   Ада пожала плечами в ответ: — Ну да, теперь я мама. И твои крики слаще, чем у Карла. И меньше соплей.   — Сейчас потечёт, — сказала Фрэнни.   — Хм. — Ада слегка улыбнулась.   Они снова сосредоточились на часах.   Тик, так, тик, так.   Через несколько мгновений Ада снова заговорила, её голос был ломким, но храбрым. — Мы что, серьёзно собираемся просто сидеть здесь и плакать, пока они дерутся?   Веки Фрэнни затрепетали, как крылья мотылька. — Почему бы и нет?   — Почему бы и нет? — недоверчиво переспросила Ада, поёрзав рядом с ней. — Потому что именно так мы поступали во время войны, и это ничего не изменило. Люди всё равно умирали.   Фрэнни встретилась с ней взглядом. — Тогда нам больше нечего было делать. Мы были просто маленькими девочками.   — Да, но больше не будем.   Лицо Ады изменилось — под кожей проступили резкие линии, выдающие её мысли. Новая решимость. Она стиснула зубы.   Фрэнни вздохнула: — Это страшно.   — Что? — спросила Ада, приподняв бровь.   — Когда ты придумываешь план, который навлечёт на нас неприятности, — пробормотала Фрэнни, — ты похож на Томми.   Ада закатила глаза. — И что, теперь так будет всегда? Ты будешь упоминать его в каждом разговоре?   — А ты?   Ада моргнула, почти застигнутая врасплох. — Зачем мне было его упоминать?   — Я имела в виду, — осторожно сказала Фрэнни, — что ты задумала план, из-за которого у нас могут быть неприятности?   — Ради старой дружбы?   — Ада, — захныкала Фрэнни.   Брюнетка потянулась к ней, взяла за руку и сказала: — Тебе не обязательно идти со мной.   — О, будь серьёзнее!   — Что?   — Ада, — Фрэнни бросила на неё усталый и серьёзный взгляд. — Я бы отдала тебе всю свою жизнь.   Лицо Ады смягчилось, и она поцеловала Фрэнни в заплаканные щёки. Затем она слегка поморщилась: — Возможно, тебе стоит забрать свои слова обратно, потому что на этот раз всё будет немного по-настоящему, в буквальном смысле.   Фрэнни запнулась: — В буквальном смысле?   Это была странная постановка, что разыгрывалась на Гарнизон-лейн.   Воздух был наполнен жаром и тревогой, тяжестью чего-то неизбежного.   Две враждующие банды выстроились в зеркальные ряды: Острые козырьки с одной стороны (всего несколько вооружённых мужчин) и чёрный поток людей Кимбера с другой (три десятка мужчин, сжимающих в руках стволы).   Томми Шелби стоял неподвижно в окружении своих парней, стиснув зубы, расправив плечи и сузив голубые глаза.   И вот это случилось.   — Пропустите!   Женский голос.   Все головы повернулись.   Две фигуры раздвинули море тел с какой-то странной, утончённой жестокостью. Чёрные платья, чёрные туфли, чёрные вуали и грохот детской коляски, катящейся по грязной брусчатке.   Это была Ада. А рядом с ней, робкая, но, казалось, решительная, стояла Фрэнни.   Они пересекли дорогу, словно призрачные невесты на похоронах.   У Томми пересохло во рту. Оружие в его руке внезапно показалось ему непристойным.   Фредди Торн, избитый и покрытый синяками, озадаченно уставился на них. — Что ты делаешь?!   Ада выкатила коляску в центр поля боя и сказала: — Думаю это — нейтральная территория.   — Ада! — крикнул Фредди.   — Заткнись и слушай, — сказала его жена, останавливая коляску.   Раздался плач малыша Карла.   Фредди прищурился: — Ты что, совсем спятила?!   — Я сказала, заткнись! — рявкнула Ада. — Фрэнни, скажи ему, что я сказала!   Фрэнни замешкалась рядом с ней.   Две банды наблюдали, как блондинка наклонилась и что-то прошептала своей спутнице-брюнетке. И все они видели, как брюнетка слегка раздражённо прикрыла глаза.   — Просто скажи это, — тихо прошипела Ада.   Фрэнни помедлила, затем откашлялась. — Она сказала, чтобы ты заткнулся, Фредди!   — Да! — Ада кивнула, довольная, хотя её рука дрожала на ручке коляски. — Почти все вы были во Франции. Так что вы все знаете, что будет дальше. У меня здесь братья и муж. Но ведь и вас всех кто-то ждёт дома!   Последовала пауза.   Женщины сняли свои вуали.   Щеки Ады раскраснелись, глаза лихорадочно блестели. Волосы Фрэнни блестели, как выгоревшая на солнце пшеница.   — Мы обе заранее нарядились для ваших похорон, — продолжила Фрэнни. — Завтра ваши жёны, сёстры, матери — они будут похожи на нас.   Чёрные глаза Кимбера прищурились в явном узнавании, когда он окинул её взглядом.   Затем он посмотрел на своего врага, Томми Шелби, который уже наблюдал за ним холодным взглядом.   — Я хочу, чтобы вы посмотрели на нас, — сказала Ада, а затем повысила голос: — Я хочу, чтобы вы все посмотрели на нас! Все вы! Кто наденет траур по вам? Подумайте о них!   Томми и Фрэнни встретились взглядами.   — Можете стрелять если хотите, — сказала Ада. — Но эта коляска не сдвинется с места.   Затем наступила тишина. Только плач ребёнка эхом разносился по камням.   Фрэнни схватила Аду за руку. — И мы тоже, — тихо добавила она.   Мужчины были ошеломлены. Оцепенели.   Все они почувствовали внезапно возникшее нежелание.   Даже Кимбер моргнула, сбитая с толку — Знаете, а она права, — задумчиво произнес он. —  Шлюха и другая.   Козырьки ощетинились от его вульгарного выбора слов, не понимая, к кому из них он обращается, но всё равно испытывая отвращение.   Фредди стиснул зубы.   Джон прищурил глаза.   Шея Артура покраснела.   Томми внимательно наблюдал за Кимбером, ожидая худшего.   — Я серьёзно! Я согласен! — сказал Билли. — Зачем вам всем умирать? Умрет тот, кто во всем виноват!   Никто не видел, как он достал пистолет.   Никто даже не видел, как он стрелял.   Но раздался выстрел, и пуля пронзила грудь Томми прежде, чем кто-либо успел моргнуть.   Фрэнни была уверена, что мир перевернулся.   Они с Адой поспешили убрать коляску с дороги, и в этот момент раздался второй выстрел.   Дэнни Виззбэн упал на землю.   — Не стреляйте! — закричал Фредди, бросившись прикрывать девочек и ребёнка своим долговязым телом. — Не стреляйте!   — Поднимите оружие! — крикнул Артур.   Фрэнни повернулась и посмотрела на Томми.   Он наклонился, опираясь рукой на плечо, пальцы были в крови.   Кимбер смеялся со своими людьми: — Знаете, я чуть не трахнул эту блондинку.   Мимо пролетела птица.   Младенец продолжал плакать.   Томми смотрел, как проливается его собственная кровь.   Фрэнни не могла дышать.   — Не стреляйте! — крикнул Джон.   Затем раздался третий выстрел; на этот раз пуля вылетела из револьвера Томми и застряла в твёрдом черепе Кимбера — хруст его черепа и брызги мозгового вещества эхом разнеслись в воздухе.   Он был немедленно мертв.   Фрэнни побледнела и прикрыла рот рукой.   (Её желудок сжался от облегчения.)   — Довольно! — крикнул Томми, прежде чем кто-то другой успел выстрелить. — Мы разобрались с Кимбером один на один! Всё кончено! Вот и всё!   Все замялись, не уверенные в себе.   Затем он посмотрел на Фрэнни и его сестру, которые сидели на корточках рядом с коляской, и поймал себя на том, что повторяет их недавние слова: — Ну же, ступайте по домам к своим семьям! Все вы!  

∘₊✧──────✧₊∘

  Они с грохотом ворвались в Гарнизон, неся с собой запах железа и дыма — кровь на его боку, пот на лбу, великий Томми Шелби, дрожащий и полупьяный от боли. Его сапоги скрежетали по деревянному полу, а позади него толпились кричащие мужчины и нервно дышащая девушка.   Фрэнни.   Она уже была рядом с ним, прежде чем остальные успели что-то сделать, с этим священным бледным лицом — светлым, влажным и таким нежным, словно вылепленным из сахара и солнечного света.   Он моргнул, и её черты расплылись в его затуманенном зрении. Лихорадочный сон. Ангел с раскрасневшимися щеками и широко раскрытыми карими глазами, блестящими от непролитых слёз.   — Ш-ш-ш, — пробормотала она, и её голос, казалось, доносился изнутри него, как звон колокольчика за рёбрами.   Теперь он сидел, ссутулившись, в кресле.   Кровь уже растекалась по левой стороне его рубашки, алая лилия раскрывалась с каждым неровным шагом.   — Ш-ш-ш, — снова и снова шептала Фрэнни, словно колыбельную. Она поцеловала его в висок, пригладила влажные волосы и осторожно расстегнула пуговицы.   Её руки дрожали от страха, от адреналина. И всё же она двигалась с преданностью, уверенно и нежно.   Но Томми поморщился, а затем взвыл, когда его плечо сдвинулось, и острая боль пронзила его тело. Пуля застряла глубоко, и каждый вдох причинял ему боль.   Джон и Артур уже отвлеклись от фонового шума и переглянулись; братьям, выросшим на поле боя, не нужны были слова, чтобы понять друг друга.   Они молча обменялись взглядами.   Затем Джон, быстрый как лиса, проскользнул за спину Фрэнни и оттащил её в сторону.   — Подожди… — начала она, широко раскрыв глаза.   Артур вошёл и без лишних церемоний разорвал рубашку. Пуговицы разлетелись, как жемчужины с порванной нитки, застучали по дереву и покатились под барными стульями.   Одна кнопка отскочила от панели.   Рот Фрэнни приоткрылся, как у куклы.   Джеремайя вышел из-за барной стойки, держа в руках тупой край ложки, словно священную реликвию. — Это всё, что я смог найти!   — Ложка? — в ужасе поперхнулась она.   Джон крепче обнял её, тихо бормоча что-то, чтобы отвлечь.   Джеремайя опустился на колени рядом с Томми и с гримасой хирурга и прикосновением священника вонзил ложку в рану.   В этом не было изящества. Только грубый, влажный звук металла, соприкасающегося с плотью.   От первого прикосновения металла Томми резко выпрямился, и из его горла вырвался крик — грубый, животный, беспомощный.   Он не видел ничего, кроме звезд.   Колени Фрэнни подогнулись, когда Джон обнял её. Она повернулась и уткнулась лицом ему в грудь, вцепившись руками в лацканы его пиджака. Джон неловко похлопал её по спине, явно привыкший к дракам, а не к чувствам.   — Вот так, Томми! — рявкнул Артур сквозь стиснутые зубы. — Борись, парень, борись! Вот так, Том!   Раздались крики Томми.   — Вот так! — в конце концов выкрикнул Джеремайя, подняв вверх покрытую кровью ложку с блестящей пулей. — Всё ещё в форме!   Мгновение замерло, дыхание перехватило. А затем Фрэнни вырвалась и упала на колени рядом с Томми.   Она схватилась за его руку, за колено, за щёку — за что угодно твёрдое и тёплое. За любую кожу, к которой можно было прикоснуться, чтобы успокоиться. Её дыхание было прерывистым, как у воробья.   — Ты в порядке? Эй, ты собираешься умереть? — её голос дрогнул. Она повернулась к Джереми. — Он собирается умереть?   Томми едва видел её, но чувствовал её. Эту мягкость. Эту теплоту.   Его пальцы, неуклюжие и тяжёлые, нашли её подбородок. Ленивым движением он повернул её голову к себе. Его взгляд, полуприкрытый и светящийся болью, встретился с её взглядом.   Затем он поцеловал ее.   Это был не страстный поцелуй. Это был поцелуй ради выживания. Ради узнавания. Его душа, израненная и кровоточащая, прижалась к её душе. И между их губами пронеслось дыхание.   Артур и Джеремайя отвернулись. Они нашли, на что ещё посмотреть.   Джон с кривой ухмылкой откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.   Томми наконец отстранился и вслепую потянулся к стоявшей рядом бутылке виски.   Он сделал большой глоток, и крепкий алкоголь потек по его подбородку. Фрэнни вытерла пятно мягкими пальцами.   Артур потянулся за бутылкой и поднял её, готовый вылить спирт прямо в рану.   — Нет! — в панике закричала Фрэнни, останавливая его обеими руками.   Артур моргнул.   Она наклонилась, подняла с пола порванную рубашку Томми и сунула её мужчине в руки. — Смочи её. Промокни вокруг раны, а не в ней.   Томми, покачивая головой, сумел кивнуть. — Ты повредишь все мои здоровые ткани.   Фрэнни замерла.   Ее губы приоткрылись от удивления.   — Ты всё-таки слушаешь меня, — прошептала она, округлив глаза и смягчив взгляд. Этот взгляд говорил о влюблённости в школьном дворе и секретах, которыми девочки обменивались в тетрадках.   Томми все ещё тяжело дышал.   Фрэнни приподнялась с пола и снова инстинктивно поцеловала его, обхватив ладонями его мокрое от пота лицо.   (Поцелуй, как мёд. Поцелуй, как сумерки.)   Но когда она наклонилась слишком сильно, её тело коснулось его плеча, и он зашипел.   — О, прости, — пробормотала она, быстро отстраняясь, как кошка, которая наступила на грудь своего хозяина.   Артур подождал, пока они разойдутся (с выражением нетерпения и юмора на лице). И когда они наконец разошлись, он начал сосредоточенно осматривать рану.   Фрэнни, всё ещё стоявшая рядом, набралась смелости и тихо спросила Джереми: — Ты ведь не расскажешь моему отцу?   Он приподнял бровь: — О том, что ты прервала бойню или целуешь  преступника?   — Э-э, о том, и другом? — пробормотала она.   — Может, тебе стоит сказать ему, — заговорил мужчина, но в его голосе не было осуждения, только усталость.   — О том, что я прервала бойню или целую преступника? — Фрэнни улыбнулась.   — Второе.   Её лицо дрогнуло: — Я скажу ему. Только не сейчас. Это всё ещё ново.   Джеремайя потянулся к ней, его руки были грубыми, а взгляд добрым. Он погладил её по щеке тыльной стороной ладони. Старый добрый жест. По-отечески.   Это было понимание.   И на какое-то время этого было достаточно.

∘₊✧──────✧₊∘

  Все они остались на проводы Дэнни Виззбэна; последний тост был произнесен под янтарным светом огней в задней комнате Гарнизона. Его тело, неподвижное и безмолвное с пулевым ранением, лежало на столе, как призрак, от которого мужчины все ещё не могли избавиться.   Воздух был пропитан пороховым дымом и горем, а запах виски, словно старые воспоминания, щекотал ноздри. Фрэнни задержалась среди них, бледная и молчаливая, — хрупкая девушка в чёрном платье, слишком нарядном для траура, которая с кашлем допивала общий ром.   Затем они отпраздновали свою победу.   Фрэнни обняла Фредди. И поцеловала его в щёку, не забыв тихо прошептать ему на ухо: — Прости, что я велела тебе заткнуться.   Затем она немного посидела с ним и Адой, уютно устроившись в кругу семьи, и улыбнулась, наблюдая, как Ада шепчет своему сыну какую-то детскую чепуху.   Фредди тоже просиял — как человек, каждая битва которого привела его к этой маленькой, радостной победе.   Но в конце концов Фрэнни оставила их наедине с радостью, которую они заслужили. И она вышла на прохладный ночной воздух.   Теперь она стояла у квартиры Грейс, обхватив себя руками за локти, и дышала, как будто ей было холодно. В груди у неё было горячо и невыносимо.   Боль. Предательство.   Горе в другой форме.   Дверь по какой-то причине не была заперта, и она осторожно толкнула её.   Грейс обернулась на скрип двери, затаив дыхание, и замерла, держась за ручку чемодана. Её золотистые волосы были собраны в пучок, как для поездки.   Они смотрели друг на друга: две молодые женщины, две запутанные жизни.   — Ты собиралась уйти, даже не попрощавшись? — спросила Фрэнни, её голос был резким по краям, но дрожал в середине.   Грейс приоткрыла губы. Она помедлила и сказала: — Не думала, что ты захочешь, чтобы я это сделала.   Фрэнни печально фыркнула, её щёки покраснели, а глаза остекленели. — Что ж, ты явно совсем меня не знаешь, — прошептала она, — и я тебя тоже явно не знаю.   — Ты действительно знаешь меня, — сказала Грейс.   Губы Фрэнни задрожали. — Тебя действительно зовут Грейс?   — Да, — тихо ответила она, кивнув.   — Что ж, — фыркнула Фрэнни, — значит, ты не очень хорошо справляешься со своей работой, да? Используешь своё настоящее имя под прикрытием.   Голос Грейс был мягким, объясняющим: — Мы должны использовать свои имена в некоторых случаях. Это помогает лучше вжиться в роль.   — Ладно, хорошо, ты отлично справляешься со своей работой, — огрызнулась Фрэнни, и слёзы снова готовы были политься. — Очевидно, ты отлично справляешься! Я имею в виду, ну, ты определённо меня одурачила. Я думала, что мы… — она запнулась, — я думала, что мы подруги.   Грейс подошла к ней неуверенной походкой и нерешительно сказала: — Мы подруги.   — Нет, — Фрэнни покачала головой, её глаза сверкали от недоверия. — Нет, это не так.   — Мы, — мягко настаивала Грейс. — Просто... это были обстоятельства.   — Обстоятельства? — переспросила Фрэнни.   — Да, — Грейс снова кивнула.   — Обстоятельства. — снова сказала Фрэнни, теперь медленнее, моргая. — Для тебя, может быть. Да. Но это была моя жизнь.   Тишина.   — Моя жизнь, — повторила Фрэнни. — Жизнь Томми. Жизнь Ады. Жизнь Фредди. И я дала тебе власть разрушить их все просто потому, что я слабая и глупая...   — Ты не слабая.   — Да, — девушка фыркнула. — Поэтому тебя и приставили ко мне, верно?   Грейс не знала, что ответить.   Фрэнни грустно улыбнулась: — Слабая.   — Не слабая. Просто... открытая.   — Это слабо. И глупо.   — Ты не глупая.   Фрэнни, казалось, отнеслась к этому более терпимо: — Нет, я не глупая. Я полагаю, ты просто настолько хороша в своей работе.   — Спасибо, — неловко сказала Грейс.   Это был комплимент или нет?   Фрэнни посмотрела на неё, и с её губ сорвался смешок.   Грейс неуверенно улыбнулась ей.   — Ты хочешь знать, что такое безумие? — пробормотала Фрэнни.   Грейс нахмурилась. — Что?   — Когда я узнала, первым делом мне захотелось пойти в паб и рассказать тебе, — прошептала Фрэнни, и слёзы наконец полились из её глаз. — Я хотела спросить твоего совета, как мне справиться с предательством. Как будто это не ты разбила мне сердце.   Глаза Грейс наполнились слезами.   — Не знаю, зачем я хотела спросить у тебя совета, — прохрипела Фрэнни. — Они никогда не были настолько хорошими.   Грейс выдавила из себя жалкий смешок: — Я была настоящей дурой в разговорах по душам.   — Нет, не говори так, — Фрэнни грустно улыбнулась. — Мне становилось лучше.   Грейс кивнула, её голос звучал тихо. — Я думаю, ты сделала меня лучше.   (Во всех отношениях.)   Фрэнни теперь плакала, по-настоящему плакала; беспомощно, со слезами, текущими по щекам. Она всегда была мягкосердечной. Всегда была слишком чувствительной.   Грейс двинулась быстро, инстинктивно.   И две женщины упали в объятия друг друга, как лепестки в воду.   Они крепко обнимали друг друга — две блондинки, две подруги, с переплетёнными руками и одинаковыми ранами, полученными в ту ночь с ИРА.   (Теперь они были другими, уже не теми женщинами, которыми были при первой встрече, много месяцев назад.)   Когда они отстранились друг от друга, Фрэнни нежно вытерла щёки Грейс, а Грейс вытерла щёки Фрэнни в ответ.   — Мне так жаль, — прошептала Грейс.   Фрэнни слегка кивнула, дрожа от волнения. — Я прощаю тебя. Или... прощу. Скоро.   — Почему?   — Потому что ложь причиняет боль, — сказала Фрэнни после минутного раздумья. — Независимо от того, лжешь ты или выслушиваешь её.   Подбородок Грейс задрожал.   — И, — добавила Фрэнни, — я думаю, это тяжело — всё время притворяться кем-то другим. Забывать, кто ты на самом деле.   Грейс снова притянула её к себе.   Отчаянно, благодарно.   Фрэнни без колебаний обняла её в ответ.   Когда они снова отошли, Грейс сунула руку в глубокий карман юбки и вытащила сложенное письмо, протянув его дрожащими руками.   Фрэнни взяла его, слегка нахмурившись.   — Это лучшее извинение, чем я могу сейчас предложить, — объяснила Грейс. — Я пишу лучше, чем говорю.   Фрэнни рассмеялась сквозь слёзы. — Что ж, мне действительно нравится читать.   Грейс улыбнулась. — Я знаю.   Конечно, она знала.   (Потому что они действительно были подругами.)   Грейс снова указала на письмо. — Там есть вещи, о которых ты не знаешь.   Фрэнни посмотрела на него: — Да, я могу себе это представить.   — Нет, не только обо мне, — сказала Грейс. — И о тебе тоже. То, что я прочла.   Фрэнни испуганно подняла взгляд. Она хотела спросить, но передумала, когда увидела, что Грейс тянется к розовой книжке на столе — неуклюжему альбому с бумажными сердечками и кляксами от чернил.   Она потянулась за ним, чтобы вернуть его.   Фрэнни покачала головой. — Нет, оставь себе.   Грейс помолчала, затем кивнула. Она взяла книгу и подошла к своим сумкам, аккуратно положив её поверх багажа, как нечто священное.   — Куда ты поедешь? — спросила Фрэнни.   Грейс повернулась к ней. — Мой поезд в Лондон отправляется завтра утром. Потом, может быть, в Нью-Йорк. Пока не знаю.   Фрэнни кивнула.   Между ними воцарилось молчание.   Затем Фрэнни тихо спросила: — Можно дать тебе совет? Как подруге?   Грейс кивнула.   — Я думаю, что тебе лучше уехать на поезде сегодня, а не завтра, — сказала ей девушка. — Потому что они могут тебя убить. Я не знаю. Я просто... я не хочу, чтобы это случилось, Грейс.   Ирландка промолчала.   И это было прощание.

∘₊✧──────✧₊∘

  Фрэнни вернулась в Гарнизон спустя долгое время после того, как веселье стихло. В воздухе стоял густой запах мужчин, вернувшихся с войны; их дыма, пота и крови.   Свет внутри был приглушённым, как в сумерках, и ложился на её золотистые волосы, когда она вошла в дверь.   В дальней кабинке, словно солдаты, павшие в окопах, лежали Джон и Артур, свернувшись калачиком в уютном беспорядке из пустых стаканов и сна.   Рука Артура покровительственно лежит на плече младшего брата, в пальцах зажата сигара, как будто он собирался произнести тост и заснул посреди веселья.   А за барной стойкой сидел Томас Шелби с зажатой в зубах сигаретой, и на белой марле под его пиджаком расплывалось кровавое пятно в форме полумесяца.   Услышав лёгкую поступь её балеток по скрипучему полу, он обернулся, и его чёткий профиль осветился дымом и тусклым светом латунных светильников.   — Я думал, ты ушла, не попрощавшись, — сказал он.   Фрэнни выдохнула, и у неё слегка перехватило дыхание. — Я ушла, чтобы попрощаться.   (Грейс, её непростая подруга.)   Томми уставился на неё, замечая тёмные круги под глазами и розовые щёки — розовые от выпитого, розовые от усталости.   Затем он затушил сигарету в пепельнице и встал со стула:    — Позволь мне проводить тебя до дома.   Она улыбнулась ему — слегка, по-дружески, так, что это значило больше, чем «да».   Но как только они повернулись к двери, Фрэнни остановилась. — О! Подожди.   Фрэнни быстро подошла к кабинке, где братья Шелби лежали, пьяные и обессиленные.   Рука Артура дрогнула; сигара зловеще тлела у воротника Джона.   Девушка выхватила сигарету у него из пальцев и потушила её, вдавив в пепельницу рядом с ними.   Томми, стоявший позади неё, наблюдал за ней. И хотя никто бы этого не заметил, его губы слегка изогнулись в улыбке.   Фрэнни вернулась к нему, и на этот раз он осторожно взял её за руку и вывел из паба.   Прогулка по Смолл-Хит была тихой. Их руки не двигались, а просто висели между ними, сцепленные, молчаливые, прекрасные и близкие.   Фрэнни находила любую возможность, чтобы провести пальцами по золотому кольцу на его мизинце; она вертела его, крутила, постукивала по нему ногтем в такт какой-то мелодии.   А потом: «Рипли Файн Портфолио». — Рипли. Индивидуальный пошив   Прямо над магазином, за занавешенными шторами, находилась квартира, которую она делила со своим отцом — человеком с добрыми глазами, который до сих пор молился перед каждым приёмом пищи и содержал магазин как часовню.   Томми и Фрэнни остановились под уличным фонарём, свет которого смягчал жёсткие черты его лица, а её делал ещё более золотистой.   Он поднял руку и нежно погладил её по щеке. Она прижалась к его руке, ища его прикосновения.   — Ты точно не хочешь подняться? — спросила девушка мягким, как колыбельная, голосом, но с нотками чего-то дерзкого. — Выпьешь чашечку чая? Папа готовит лучший чай.   (Она была очевидна.)   Он слегка усмехнулся, довольный своей тихой улыбкой, и кивнул на тёмное пятно марли, выглядывающее из-под его воротника. — Может, когда я буду выглядеть не так, как сейчас?   Она склонила голову набок, дразня, но не совсем. — Что-то подсказывает мне, что ты будешь выглядеть так довольно часто.   На его лице промелькнула тень.   Вместо того чтобы спорить, он просто сказал: — Предприятие братьев Шелби в настоящее время является третьей по величине легальной гоночной компанией в стране. Легальной.   Она коснулась его лацкана, проведя пальцами по ткани. — Это значит, что ты собираешься начать одеваться по-деловому?   Он наклонился к ней: — Больше никакой марли. И никаких боевых ранений.   Она усмехнулась, сияя.   Затем она погладила его по подбородку. И он наклонился, чтобы поцеловать её — сначала слегка, а потом чуть глубже.   — Спокойной ночи, — застенчиво прошептала Фрэнни.   — Спокойной ночи, — эхом отозвался Томми.   В магазине пахло шерстью и лавандой. Фрэнни прошла мимо рулонов ткани, сложенных, как спящие великаны, и провела рукой по подолу наполовину сшитого пиджака на прилавке.   Поднимаясь по узкой лестнице, она начала теребить пальцами золотое распятие на шее.   Что бы она рассказала сегодня своему отцу? Что, если бы он спросил о выстрелах, или о том, что она ела, или о том, где она провела последние десять часов?   Ответ: Фрэнни вообще ничего не нужно было говорить.   Потому что Гарольд Рипли вообще не стал бы задавать ей вопросов.   На кухне, окутанный теплом тушёной моркови, стоял не кто иной, как Фредди Торн. А рядом с ним, помешивая что-то ароматное, стоял её отец.   За столом позади них Ада укачивала своего круглолицего малыша.   Они обернулись, когда вошла Фрэнни.   — Значит, пекарня была закрыта? — спросил Фредди с игривой ухмылкой.   Фрэнни моргнула. — Хм?   Ада бросила на неё взгляд поверх головы ребёнка — «Подыграй», — говорил он.   Фрэнни откашлялась и кивнула. — О да. Пекарня!   Гарольд усмехнулся, возвращаясь к кастрюле. — Фредди сказал мне, что они послали тебя за хлебом для рагу. Но я сказал ему, что они будут закрыты. Разве ты не слышал про стрельбу сегодня?   Фрэнни помедлила, затем кивнула. — О, выстрелы, да.   — Слава богу, ты была с Адой, — вздохнул Гарольд. — Я почти уверен, что они стреляли в нескольких кварталах отсюда.   (Если бы он только знал, как близко его дочь и Ада подошли к краю пропасти — нейтральной земле.)   — Э-э, да, — пробормотала Фрэнни.   Гарольд добавил: — Миссис Раттфорд попыталась спросить про стрельбу, но обнаружила, что полицейский участок сегодня закрыт. Ты можешь себе представить? Полицейский участок закрыт?   Последовала пауза.   Фредди посмотрел на Аду.   Ада посмотрела на Фрэнни.   Все трое, как по команде, сказали: — Как странно.

xoxoxoxoxoxoxoxoxoxo

  Вот и долгожданный (надеюсь) конец первого акта или же первого сезона Острых козырьков! Дальше нас ждет только большее! <3 Первую главу второго акта я уже почти полностью написала, и наверное именно из-за того, что во время работы над этой главой, я большое внимание уделяла и следующей части и затянулось написание конца. Как обычно прошу вас со всеми уважением и любовью проявить активность, любой маленький комментарий, любой очерк греет мне сердце! Не забывайте о существовании моего тгк (https://t.me/+J0kvNhjzqUI4NTdi) где открыты комментарии и вы можете обсуждать прочитанное с другими читателями. Еще раз всем спасибо за пройденный путь. Впереди вторая часть!