собственноручно ввергая себя в ад

      акутагава наивно мечтал подчинить себе божество, чтобы оно благословляло только его.       но он забывал, что бог существует для всех, а не только для него одного.       он хотел забрать его с небес к себе домой, заставить смотреть только на него самого, посадить его на цепь, чтобы он от него — ни ногой.       акутагава хотел заклеймить дазая собой, чтобы каждому было видно, что он — его.       он хотел оставить на нём метки, подобные тем, которые оставляют животные на своей территории, чтобы чужаки не посмели посягать на занятое место. он был бы не против даже нацепить ошейник на его шею, чтобы другие видели, кому он принадлежит, и понимали, что у них нет ни одного шанса быть с ним вместе.       он бы посадил дазая в клетку и не давал отходить себя ни на шаг, чтобы тот не смел смотреть по сторонам. он бы сделал всё, чтобы дазай не посмел от него сбежать.       в свою очередь акутагава пошёл бы на то же самое, — он бы позволил сделать себя его рабом, без раздумий разрешил бы натянуть на себя ошейник. он называл бы себя верующим и проводил бы целые дни перед ним на коленях.       о, какое это было бы чудесное обоюдное сумасшествие.       но боги всегда стояли выше простых смертных, и поэтому лишь дазаю позволялось оставлять на акутагаве тысячи собственнических отметин. дазай же всегда противился тому, чтобы акутагава заявлял на него принадлежность.       да, дазаю нравился акутагава, но свобода у него была в приоритете. а акутагава не мог вынести то, что он не стоял на первом месте.       тяжело отдавать себя человеку всецело, но в ответ получать лишь доступ к телу.       они были так неравноправны в этих отношениях, что акутагаве в один момент это надоело.       если раньше он с гордостью демонстрировал засосы, то теперь всё чаще надевал длинные шарфы и кофты с высоким горлом. если прежде ему хотелось открыто похвастаться перед всеми, что это дазай его себе присвоил, то теперь он брал тональный крем и все оставленные следы замазывал очень плотным слоем.       никто ничего никому не должен.       дазай незаметно для окружающих брал его за руку, но акутагава отпускал свою ладонь. дазай надевал лишь на его палец обручальное кольцо, но акутагава отбрасывал его вон, напоминая, что: «нет, я не твоё, если ты — не моё».       дазай хотел вырезать на нём своё имя, но акутагава спрятал все ножи, — он не желал носить клеймо, ведь сам дазай на такое ради него никогда не пойдёт.       дазай никогда не станет для него рабом, каким акутагава стал для него. дазай никогда не будет целиком и полностью «его».       акутагава с пустой тоской взирал на дазая и не понимал одно.       зачем ему бог, который говорит, что путь в рай для него запрещён?..       зачем ему бог, который не верит в него?..       зачем ему бог, который отвергает его?..