В последний раз

Несмотря на откровенный разговор и обещание оставаться друзьями, Кавех очень быстро понял, что для Аль-Хайтама эти слова имели совершенно иное значение. В первое время, после того тяжелого объяснения, Аль-Хайтам действительно соблюдал дистанцию. Он не пытался обнять, не подходил слишком близко, и его взгляды, казалось, были лишены той навязчивой интенсивности. Кавех выдохнул с облегчением, почувствовав, что, возможно, ему удалось восстановить хоть какое-то подобие нормальности. Но это спокойствие было обманчивым и недолгим. Сначала это были почти незаметные вещи. Аль-Хайтам, проходя мимо Кавеха, мог задержаться у него за спиной чуть дольше обычного. Его рука могла задержаться на дверном косяке, преграждая путь Кавеху, когда тот пытался пройти мимо. Затем начались «случайные» прикосновения. Рука Аль-Хайтама могла скользнуть по спине Кавеха, когда тот наклонялся за книгой. Его локоть мог чуть дольше прижиматься к руке Кавеха за обеденным столом. Каждый раз, когда Кавех чувствовал это нежеланное прикосновение, его тело мгновенно напрягалось, а по коже пробегали мурашки отвращения. Он старался не подавать виду, не флинчить слишком очевидно, но внутри него всё сжималось от тревоги. Постепенно, эти действия становились всё более смелыми, словно Аль-Хайтам методично проверял границы, шаг за шагом возвращаясь к своему прежнему поведению. Кавех мог стоять на кухне, сосредоточенный на приготовлении чая, когда Аль-Хайтам подходил сзади, чтобы взять что-то с полки, и его тело оказывалось слишком близко, его дыхание чувствовалось на затылке. Аль-Хайтам мог протянуть руку и поправить воротник на рубашке Кавеха, его пальцы слегка задерживались на шее, или убрать выбившуюся прядь волос, его большой палец едва касался виска. Кавех каждый раз чувствовал, как его сердце пропускает удар, а в желудке поднимается волна тошноты. Он отстранялся, делал вид, что что-то упало, или просто резко отворачивался, но Аль-Хайтам, казалось, не замечал его дискомфорта, или просто игнорировал его, воспринимая как проявление некой "стеснительности". Затем снова начались объятия. Аль-Хайтам мог встретить его у дверей после долгого рабочего дня, и прежде чем Кавех успевал поставить свой кейс на пол, Аль-Хайтам протягивал руки, обхватывая его со спины, прижимая к себе на несколько секунд. Или, когда Кавех сидел за чтением, Аль-Хайтам мог подойти и, наклонившись, обхватить его руками, прижимая свою голову к его плечу. Эти объятия были крепкими, собственническими, не оставляющими места для манёвра. Для Кавеха они были удушающими. Он чувствовал себя пойманным, его тело каменело, он пытался дышать поверхностно, чтобы не почувствовать запах Аль-Хайтама слишком близко. Он терпел, сдерживал свои эмоции, потому что каждый раз, когда он пытался отстраниться или просить прекратить, Аль-Хайтам лишь слегка нахмуривался, словно не понимал его реакции, и продолжал свои действия с тем же спокойным, маниакальным упорством. Внезапные поцелуи вернулись. Кавех мог быть занят уборкой, или смотреть в окно, когда Аль-Хайтам, не говоря ни слова, наклонялся и быстро, почти невесомо, целовал его в висок, или в шею, или в щеку. Иногда, это были губы. Это было самое страшное. Один быстрый, неожиданный поцелуй в губы, пока Кавех не успевал отреагировать. Каждая такая "нежность" заставляла Кавеха вздрагивать. Его губы, казалось, горели после каждого такого прикосновения, он тут же проводил по ним тыльной стороной ладони, пытаясь стереть ощущение чужих губ. Это была его личная пытка. Аль-Хайтам, казалось, находил в этом удовольствие, его глаза слегка блестели, когда он отстранялся, его лицо выражало то удовлетворение, которое Кавех теперь ненавидел. Он чувствовал, что его границы снова разрушены, его согласие не имеет никакого значения, и он был полностью беспомощен перед этой навязчивой "любовью". С каждым днём Кавех ощущал, как задыхается. Дом, который был для него единственным убежищем, теперь стал местом постоянного напряжения и дискомфорта. Его депрессия, которую он с таким трудом начинал преодолевать, вновь начала подступать. Он потерял сон, аппетит, его энтузиазм к работе угасал. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, и не видел выхода. Его мольбы, его просьбы, его явный дискомфорт – всё это игнорировалось. Аль-Хайтам, казалось, жил в собственном мире, где его действия были лишь проявлением заботы и любви, совершенно не осознавая того вреда, который он причинял. И тогда Кавех принял решение. Это было решение отчаяния, но оно было необходимым для его выживания. Он начал искать возможности для учёбы или работы в другом месте, подальше от Сумеру, подальше от этого дома, от Аль-Хайтама. Это было его единственным шансом на обретение покоя и восстановление себя. Он нашел подходящую программу обмена в одном из филиалов Академии, расположенном в отдалённом регионе, куда студенты отправлялись для углублённых исследований в области архитектуры и культурных традиций. Это был идеальный предлог, и идеальный побег. Процесс подготовки был лихорадочным. Кавех старался держаться как можно тише, упаковывая свои вещи, собирая документы. Он выбирал время, когда Аль-Хайтам был в Академии или в библиотеке, чтобы не вызывать подозрений. Его движения были быстрыми, решительными, словно он боялся, что если замедлится, то будет пойман. Он ощущал смесь вины за побег и огромного облегчения от предвкушения свободы. В день отъезда, Кавех решил, что не будет устраивать прощаний. Он оставил короткую записку на столе в гостиной, сообщив, что уезжает на несколько месяцев для исследований. Это было трусливо, но он не мог представить себе сцену прощания с Аль-Хайтамом, с его молчаливым, проницательным взглядом, который, он знал, будет пытаться прочесть в его душе истинные причины отъезда. Он просто вышел из дома рано утром, с небольшим рюкзаком и сердцем, колотящимся от страха и предвкушения. В его груди было тяжело, но каждый шаг от дома ощущался как глоток свежего воздуха. Несколько месяцев вдали от Сумеру стали для Кавеха настоящим спасением. Он погрузился в учёбу с головой, находил утешение в новых проектах и общении с новыми людьми, которые не знали его сложной истории. Расстояние дало ему возможность дышать, думать, исцеляться. Он почувствовал, как к нему возвращается его прежний оптимизм, его любовь к жизни. И что самое важное – он встретил кого-то. Кого-то, кто ценил его, уважал его границы, и кто не пытался его контролировать. Их отношения были лёгкими, взаимными, полными смеха и искренней привязанности. Это было то, чего ему так не хватало. Когда срок обучения подошёл к концу, Кавех понял, что ему придётся вернуться. Дом в Сумеру, его мастерская, его проекты – всё ждало его. Он чувствовал тревогу перед возвращением, но теперь он был другим. Он был сильнее, увереннее в себе. И у него был кто-то, кто ждал его. Он вернулся в Сумеру в середине дня, когда Аль-Хайтам, вероятно, был в Академии. Кавех осторожно вошёл в дом. Всё было так же, как он оставил: те же книги на полках, тот же порядок, та же тишина. Он поставил свои вещи и глубоко вздохнул. Напряжение сразу же начало возвращаться. Вечером, когда Аль-Хайтам вернулся, Кавех ждал его в гостиной. Он сидел на диване, его руки чуть дрожали, но он был решительно настроен. Аль-Хайтам вошёл, его движения были привычно спокойными и размеренными. Он лишь слегка поднял бровь, увидев Кавеха, затем кивнул, словно это было самым обычным событием. — Кавех. Ты вернулся. — Его голос был ровным, безэмоциональным. — Твои исследования были успешными? Кавех сжал кулаки. Это был его шанс. — Да, Хайтам. Были. Очень успешными. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — И я… я хотел тебе кое-что рассказать. Аль-Хайтам отложил свои книги на кофейный столик и сел в кресло напротив Кавеха. Его взгляд был сосредоточенным, проницательным, но пока без эмоций. — Я слушаю. — Он скрестил руки на груди. — За время, что меня не было, я… я кое-что понял. Многое понял. И… и я встретил кое-кого. — Кавех глубоко вздохнул. — Я начал встречаться с другим человеком, Хайтам. Тишина. Аль-Хайтам не пошевелился. Его лицо оставалось невозмутимым, но Кавех почувствовал, как что-то в его взгляде изменилось. Это был мгновенный, едва уловимый сдвиг, словно тонкая трещина пробежала по его маске. — Другим человеком? — голос Аль-Хайтама был по-прежнему ровным, но в нём прозвучала нотка, которую Кавех не смог распознать. — Кто он? Как долго? — Его зовут… Неважно. Мы встречаемся уже несколько месяцев. И… и это серьёзно, Хайтам. Я… я счастлив. Он смотрел на Аль-Хайтама, пытаясь прочесть хоть какую-то реакцию. Но лицо Секретаря оставалось безмолвным. Он лишь медленно перевёл взгляд с Кавеха на стену за ним, словно обдумывая каждое слово. — Я… я знаю, что это может быть… неожиданно для тебя, — продолжил Кавех, чувствуя, как напряжение нарастает. — Но я должен был тебе сказать. Это важно для меня. И… и это значит, что… что мы можем быть только друзьями, Хайтам. Настоящими друзьями. Без… без всего остального. Мои границы… они должны быть уважаемы. Я больше не могу так жить. Аль-Хайтам молчал. Казалось, он обдумывал каждое слово Кавеха, пропуская его через свой логический фильтр. Наконец, он снова посмотрел на Кавеха. В его глазах не было ни гнева, ни печали, лишь глубокая, почти невыносимая для Кавеха аналитическая холодность. — Я понял, Кавех, — произнёс Аль-Хайтам, его голос был тих и необычайно спокоен. — Если это делает тебя счастливым, то я не стану препятствовать. Твоё счастье… является для меня приоритетом. Я всегда говорил, что я ценю рациональность и благополучие. Если это твой путь к ним, то… — Он сделал короткую паузу, его взгляд задержался на лице Кавеха чуть дольше обычного, — то я согласен. Мы останемся друзьями. В этих словах не было ни эмоций, ни упрёка. Лишь согласие. Согласие, которое было одновременно таким огромным облегчением для Кавеха, что он чуть не задохнулся, и в то же время – странным чувством горечи. Он ожидал бури, конфликта, а получил лишь холодное, логичное принятие. Это было конец. Конец не только их нездоровых отношений, но и, возможно, их уникальной связи. Они были друзьями. Но между ними теперь лежала пропасть, созданная нарушенными границами и невысказанными обидами. И Кавех знал, что никакие слова или соглашения не смогут её засыпать.

***

Расставание с новым партнёром произошло спустя три месяца после возвращения Кавеха в Сумеру. Эти месяцы были наполнены непривычным спокойствием и лёгкостью, которые он так жаждал. Его новый партнёр был внимательным, заботливым, но в их отношениях не было той всепоглощающей интенсивности, той эмоциональной драмы, к которой Кавех, возможно, неосознанно привык, живя с Аль-Хайтамом. И, парадоксально, именно это спокойствие стало причиной их разрыва. Кавех обнаружил, что ему чего-то не хватает. Вначале он списывал это на привычку к конфликтности, к постоянным эмоциональным качелям. Но со временем, он начал понимать, что дело не только в этом. Он начал ретроспективно анализировать свои отношения с Аль-Хайтамом, отбрасывая последние месяцы его навязчивых действий, то самое, что заставило его бежать. И в этом отстранённом анализе, он начал видеть другую сторону их совместной жизни. С Аль-Хайтамом ему было хорошо. Да, это было сложно, часто конфликтно, но он никогда не чувствовал себя по-настоящему одиноким. Аль-Хайтам, с его вечно невозмутимым лицом и едкими замечаниями, всегда был рядом. Он заботился. Действительнозаботился. Кавех вспоминал, как Аль-Хайтам оставлял на его столе чашку горячего чая, когда Кавех засиживался до глубокой ночи над чертежами. Как он безмолвно приносил ему плед, когда Кавех засыпал на диване, не удосужившись дойти до своей кровати. Как он покупал его любимые закуски, помнил о его днях рождения, несмотря на свою показную безразличность. Как он, не спрашивая, оплачивал его долги, потому что знал, что Кавех никогда не смог бы попросить о помощи. Как он, пусть и по-своему, рационально и отстранённо, поддерживал его во время депрессии, не осуждая, не жалея, но просто присутствуя. Аль-Хайтам любил его. Это было неоспоримо, хотя и выражалось в такой странной, такой собственнической и порой удушающей манере. Но это была любовь. Глубокая, необъяснимая, та, которая не требовала слов. И в сравнении с этой интенсивной, пусть и проблематичной, привязанностью, отношения с новым партнёром казались… пресными. Лёгкими, да, но неглубокими. Не было той искры, той страсти, тех неразрешимых, но интригующих противоречий, которые делали жизнь с Аль-Хайтамом такой яркой и непредсказуемой. Кавех осознал, что он, возможно, убегал не от Аль-Хайтама, а от себя, от своих неразрешённых чувств, от страха быть понятым и любимым так сильно. Расставание было тяжёлым. Новый партнёр Кавеха был расстроен, но принял его решение с пониманием. Кавех остался один, в своей комнате, в своём доме, где каждый угол напоминал об Аль-Хайтаме. Он чувствовал опустошение, но одновременно и странное предвкушение. Он расстался. Он был свободен. Теперь, когда его границы были, наконец, установлены, возможно, он мог бы вернуться к тому, что было хорошим в их отношениях. Вечером, когда Аль-Хайтам вернулся из Академии, Кавех ждал его в гостиной. Он сидел на диване, нервно перебирая бахрому подушки. Сердце колотилось в груди, он чувствовал себя неуклюжим подростком, готовящимся к важному признанию. Аль-Хайтам вошёл, снял свой плащ, аккуратно повесил его и направился в библиотеку, не обращая на Кавеха особого внимания. Это его обычное поведение, но сегодня оно казалось особенно холодным и отстранённым. — Хайтам, — позвал Кавех, его голос дрогнул. Аль-Хайтам остановился у порога библиотеки, не оборачиваясь, лишь слегка склонив голову. — Что-то случилось, Кавех? — Да. Случилось. — Кавех поднялся и подошёл к нему. Он чувствовал, как его ладони потеют. Он должен был сказать это. Это было важно. — Я… я расстался с ним. Аль-Хайтам медленно обернулся. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но Кавех внимательно всматривался в него, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. Глаза Аль-Хайтама, изумрудно-голубые, казались совершенно спокойными, лишёнными всяких эмоций. Он лишь кивнул. Один, едва заметный, медленный кивок. И всё. Кавех замер. Он ожидал чего угодно: вопроса, сочувствия, возможно, даже лёгкого намёка на облегчение или, наоборот, упрёка. Но получил лишь этот кивок. Безмолвный, безразличный, словно он сообщил о погоде, а не о крахе своих трёхмесячных отношений. — И… это всё, что ты скажешь? — Кавех не смог сдержаться, в его голосе прозвучала горечь. — Просто… кивок? Аль-Хайтам посмотрел на него, его взгляд был как всегда прямолинейным, не отводящим глаз. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Кавех? Ты принял решение. Я не вмешиваюсь в твои личные дела, если они не влияют на наше общее пространство. Ты сам выбрал этот путь. Я лишь подтверждаю, что принял твою информацию к сведению. Его слова были логичными, рациональными, такими же, как всегда. Но для Кавеха это было словно удар под дых. Он ожидал хотя бы какой-то человеческой реакции, хоть какого-то намёка на заботу, на участие. Ведь они же были друзьями! Ведь он только что рассказал о своём расставании, о том, что он снова одинок, о том, что он, возможно, совершил ошибку, оставив его. — Но… но я же… я же расстался! — Кавех чувствовал, как обида подступает к горлу. — Я думал, ты… ты хотя бы спросишь, как я себя чувствую! Или… или… Аль-Хайтам прервал его, не повышая голоса, но его тон был окончательным. — Ты сам сказал, что с ним ты счастлив. Я принял это. Сейчас ты говоришь, что расстался. Я принимаю это. Твои эмоциональные состояния – это твоя ответственность, Кавех. Я не могу и не должен постоянно корректировать своё поведение в зависимости от твоих меняющихся чувств. Эти слова были сказаны без тени злорадства, без намёка на "я же говорил". Они были просто… фактом. Холодным, неоспоримым фактом. И это было хуже всего. После этих слов Аль-Хайтам отвернулся, вошёл в библиотеку и, не проронив больше ни слова, опустился в своё кресло, беря в руки одну из своих книг. Он просто ушёл работать. Словно ничего не произошло. Словно Кавех был просто ещё одним элементом в его логической системе, чьи изменения принимались к сведению и никак не влияли на его собственное существование. Кавех стоял в гостиной один, ошеломлённый. Он не мог понять. Почему? Почему он так отреагировал? Где та забота, та любовь, о которой он так часто вспоминал в последние три месяца? Почему он был так равнодушен? Неужели он действительно был настолько бессердечным? Или… или это было что-то другое? Наказание? Или он просто… устал? Вопросы роились в голове Кавеха, но ответов не было. Впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему одиноким в этом доме. Одиноким, несмотря на присутствие Аль-Хайтама, который сидел в соседней комнате, погружённый в свои книги. В этом безразличии было что-то пугающее. Что-то, что заставило Кавеха усомниться во всём, что он думал о себе и о них обоих. И, возможно, он только что потерял единственный шанс на возвращение к тому, что когда-то считал домом.

***

Кивок Аль-Хайтама и его ледяное равнодушие при рассказе о разрыве отношений оставили Кавеха в полном недоумении и глубокой обиде. Он ожидал бури, или хотя бы намёка на заботу, но получил лишь холодное, логичное принятие, которое было куда больнее любого крика. Кавех чувствовал себя опустошённым, брошенным на произвол судьбы собственным телом, которое так предательски начало тосковать по близости Аль-Хайтама, и собственными чувствами, которые вдруг повернулись на 180 градусов. После этого разговора Аль-Хайтам стал демонстративно отстранённым. Он перестал пытаться касаться Кавеха, его объятия исчезли, а случайные поцелуи прекратились. Казалось, он принял условия Кавеха, но сделал это с такой отстранённостью, что это граничило с издевательством. Он не просто держал дистанцию – он создал пропасть. Его голос стал ещё более монотонным, его ответы – односложными. Он мог пройти мимо Кавеха, не взглянув, мог сидеть в одной комнате, не обращая внимания на его присутствие. Он стал игнорировать его вопросы, его попытки завязать разговор. Это было не просто отстранённость, это было хамство. Игнорирование, которое ощущалось как активное пренебрежение. Кавех пытался достучаться до него: он оставлял ему записки, предлагал разделить ужин, пытался завязать разговор о работе или о бытовых вещах. Но Аль-Хайтам отвечал лишь вежливым, но непреклонным молчанием, или короткими, отрезвляющими фразами, которые обрезали любую возможность для дальнейшего общения. Кавех чувствовал, как обида копится в нём. Он был зол на Аль-Хайтама за его холодность, за то, что тот не спросил о его чувствах, когда он был уязвим. Он был зол на себя за то, что позволил себе снова увлечься этим человеком, который, казалось, теперь полностью потерял к нему интерес. Или это было местью? Местью за его побег, за его нежелание отвечать взаимностью? Наконец, в один из таких дней, когда Аль-Хайтам снова демонстративно проигнорировал попытку Кавеха поговорить о новой архитектурной выставке, Кавех не выдержал. Он стоял посреди гостиной, его руки были сжаты в кулаки, а лицо горело от ярости и унижения. — Хайтам! — выкрикнул Кавех, его голос был пронзительным от отчаяния. — Что с тобой происходит?! Почему ты ведёшь себя так?! Что я сделал?! Аль-Хайтам медленно опустил книгу, которую читал, и поднял на Кавеха свой обычный, невозмутимый взгляд. В нём не было ни злости, ни удивления, лишь привычное равнодушие. — Я веду себя так, как считаю нужным, Кавех. Я не обязан тебе отчитываться за каждое своё действие. — Его голос был тих, но в его спокойствии была какая-то особая, едкая сила. — Но… но ты же… ты же меня игнорируешь! — Кавех сделал шаг вперёд, его пальцы дрожали. — Ты ведёшь себя, как будто меня здесь нет! Ты же сам сказал, что мы останемся друзьями! Аль-Хайтам медленно поднялся. Его рост, его спокойствие, его абсолютная невозмутимость – всё это давило на Кавеха, заставляя его чувствовать себя маленьким и ничтожным. — И мы остались. — Произнёс Аль-Хайтам, его голос был безразличным. — Друзья. Ничего больше. Я уважаю твои границы, Кавех. Ты сам этого хотел. — Но это не дружба! — голос Кавеха дрогнул, в нём прозвучала боль. — Это… это пренебрежение! Это хамство! Ты… ты делаешь мне больно! Лицо Аль-Хайтама не изменилось. Он смотрел на Кавеха, словно на сложный, но предсказуемый механизм, который сломался. — Твои эмоциональные реакции – твоя ответственность, Кавех. Я не могу контролировать твои чувства. И я не обязан их корректировать. И тогда Аль-Хайтам произнёс слова, которые окончательно разрушили Кавеха. Его голос стал чуть тише, но не менее убийственным. — Более того, Кавех, я хотел тебе сообщить. У меня появился любимый человек. И я не думаю, что уместно продолжать прежнее общение, которое ты сам назвал "навязчивым", в контексте моих новых отношений. Я уделяю всё своё внимание тому, кто действительно дорог моему сердцу. Эти слова упали в тишину, словно бомба. Кавех почувствовал, как мир вокруг него пошатнулся. "Любимый человек". "Тот, кто действительно дорог моему сердцу". Значит, он, Кавех, никогда не был таким. Значит, все его чувства, все его сомнения, все его мучения были бессмысленными. Значит, Аль-Хайтам просто двинулся дальше, оставив его позади. Кавех не мог дышать. Вся его ярость, вся его обида в одно мгновение сменились глубокой, пронзительной болью. Он почувствовал, как его глаза наполняются слезами, но он изо всех сил старался сдержать их. — Понятно, — прошептал Кавех, его голос был едва слышен. Он повернулся и, не глядя на Аль-Хайтама, вышел из гостиной. После этого разговора они почти не общались. Дни превратились в недели, недели в месяцы. Они жили под одной крышей, но существовали в разных мирах. Кавех старался проводить как можно меньше времени дома, избегая Аль-Хайтама любой ценой. Его боль была невыносимой, и каждое присутствие Аль-Хайтама рядом лишь усиливало её. Он видел, как Аль-Хайтам стал чаще покидать дом, иногда возвращаясь поздно ночью. Кавех представлял себе его с кем-то другим, с тем "любимым человеком", и эта мысль разрывала его на части. Спустя пару месяцев после того разговора, Кавех тяжело заболел. Это была какая-то редкая инфекция, которая быстро прогрессировала. Ему пришлось лечь в больницу в Фонтейне, а затем перенести сложную операцию. Это было страшное время. Он был одинок, напуган, и чувствовал себя невероятно уязвимым. Но Аль-Хайтам не пришёл. Он не написал письмо. Не спросил. Ни единого слова. Кавех лежал в больничной койке, восстанавливаясь после операции, и чувствовал ужасную обиду. После всего, через что они прошли, после всех его проблем, после его болезни, Аль-Хайтам даже не удосужился спросить, как он себя чувствует. Это было последней каплей. Это было доказательство того, что Аль-Хайтаму было абсолютно всё равно. Это было самым жестоким проявлением равнодушия, которое Кавех когда-либо испытывал. Он думал, что возненавидит Аль-Хайтама навсегда. Полтора года прошло с того момента, как Кавех расстался со своим партнёром, и почти год с момента той ссоры и его болезни. За это время Кавех медленно, мучительно восстанавливался. Физически он поправился, но душевная рана болела и ныла. Он старался жить своей жизнью, сосредоточиться на работе, на новых проектах. Но одиночество давило. Дом где он жил в Фонтейне казался пустым, в моменты тишины и уединения, когда Кавех был предоставлен своим мыслям, он начал осознавать нечто страшное. Он начал понимать, что он любит Аль-Хайтама. Это осознание пришло не как озарение, а как медленное, мучительное прозрение. Оно было болезненным, потому что оно противоречило всему, что он чувствовал раньше. Оно было нежелательным, потому что он знал, что оно безответно. Он вспоминал всё: их споры, их совместные вечера, его заботу, его странную, удушающую любовь, даже те нежеланные прикосновения, которые теперь, в ретроспективе, казались менее отвратительными и более отчаянными. Он вспоминал, как Аль-Хайтам оставлял ему еду, когда тот был слишком занят, чтобы готовить. Как он защищал его в Академии, пусть и своим едким, логичным способом. Как он, пусть и с маниакальной настойчивостью, пытался пробиться к нему, Кавеху, сквозь все его стены. Кавех страдал. Он страдал от осознания того, что он отверг человека, который любил его, пусть и не так, как он хотел. Он страдал от того, что он был слеп, эгоистичен, и не видел настоящей ценности в их отношениях. Он страдал от того, что теперь Аль-Хайтам был с другим человеком, и он, Кавех, был не нужен. Его страдания были ужасными. Он лежал по ночам без сна, перебирая в голове каждое их взаимодействие, каждое слово, каждый взгляд. Он вспоминал тот поцелуй, который когда-то казался ему омерзительным, и теперь он мечтал о нём, мечтал о том, чтобы время вернулось назад, чтобы он мог ответить, чтобы он мог дать Аль-Хайтаму то, чего тот хотел. Он плакал в подушку, чувствуя себя глупцом, который потерял самое ценное, что у него было. Он любил Аль-Хайтама. Любил его таким, какой он есть, со всеми его странностями, со всеми его логичными, но глубоко заботливыми проявлениями. И эта любовь была безответной. Это было самым страшным наказанием. Спустя полгода после операции, когда Кавех уже был на грани отчаяния, он принял ещё одно решение. Он решил наплевать на свою гордость, на свою обиду, на своё страдание. Он должен был поговорить с Аль-Хайтамом. Он должен был хоть как-то восстановить их общение. Пусть даже просто как соседи. Он не мог больше жить в этом молчании. Он хотел вернуть хотя бы ту часть Хайтама, которая была его другом, его сожителем, его… спутником. Даже если он больше не сможет получить его любовь, он не мог позволить себе потерять его полностью. Он понял, что одиночество с Аль-Хайтамом рядом, но в абсолютном молчании, было гораздо хуже, чем любой конфликт или нежеланные прикосновения. Он должен был пообщаться с ним, пусть даже это причиняло бы ему боль. Это было его единственным выходом из этого ада страданий.

***

Кавех, переживший почти год отравляющего молчания, мучительных страданий от осознания своей любви и ужасной боли от равнодушия Аль-Хайтама во время его болезни, достиг дна отчаяния. Он больше не мог жить в этой гнетущей тишине. Одиночество, которое он ощущал, находясь в одном доме с объектом своей любви, было куда невыносимее любого физического страдания. Он понял, что даже если Аль-Хайтам больше никогда не будет к нему близок, он нуждался хотя бы в подобии их прежнего, пусть и сложного, общения. Ему нужно было сломать эту стену, даже если это означало наплевать на свою гордость и боль. Решение написать письмо Аль-Хайтаму далось ему с невероятным трудом. Кавех провел несколько дней в мучительных раздумьях, вглядываясь в пустой лист пергамента, словно в бездну. Он исписал десятки черновиков, рвал их, мял и выбрасывал в мусорное ведро. Каждое слово казалось неправильным, недостаточным, или, наоборот, слишком откровенным. Он пытался начать вежливо, отстранённо, как подобает простому соседу: "Уважаемый Аль-Хайтам, хотел бы обсудить некоторые бытовые вопросы..." Но это было неправдой. Он хотел обсудить их. Он хотел поговорить о боли, о молчании, о том, что было между ними. Затем он пытался быть более прямым, но слова казались слишком обвинительными: "Я не понимаю, почему ты так себя ведешь..." или слишком умоляющими: "Пожалуйста, поговори со мной..." Он не хотел, чтобы это выглядело как мольба о жалости, или как очередная попытка манипуляции. Он хотел искренности, но как быть искренним, когда каждое слово казалось опасным? Он размышлял о тоне. Должен ли он быть официальным? Дружеским? Умоляющим? В конце концов, он решил придерживаться максимально нейтрального, но при этом личного тона. Он хотел, чтобы Аль-Хайтам понял, что это не обычное бытовое послание. Он писал и переписывал, стирая чернила, пока пергамент не становился тонким, как папиросная бумага. Он тщательно подбирал каждое слово, каждый оборот, словно пытаясь сплести тонкую нить, которая могла бы связать их заново. Ему хотелось выразить свою тоску по их прежним отношениям, по их спорам, по его присутствию, по тому, как Аль-Хайтам, пусть и по-своему, заботился о нём. Но он не мог прямо говорить о любви, о своих страданиях, о том, как сильно он скучает по нему, ведь Аль-Хайтам уже двинулся дальше. Наконец, после долгих часов, проведённых в мучительных раздумьях, Кавех вывел окончательный текст. Это было простое, но искреннее послание, лишённое обвинений и мольбы, но наполненное тихой надеждой. "Аль-Хайтам, Я знаю, что между нами сложилось много недопониманий, и последнее время мы почти не общались. Мне это тяжело. Я хотел бы попросить тебя о встрече. Просто поговорить. Обо всем. Мне кажется, это важно для нас обоих. Кавех." Он запечатал письмо, его руки дрожали. Он отправил его через почту в Фонтейне и стал ждать. Архитектор не мог уснуть несколько ночей, представляя себе их разговор, надеясь, что Аль-Хайтам, возможно, согласится, что они смогут хоть как-то наладить отношения. Прошёл день. Два. Три. Ответа не было. Кавех почувствовал, как надежда медленно угасает в его груди, сменяясь знакомой тяжестью. Он был готов сдаться, когда обнаружил в своем почтовом ящике письмо. Оно было аккуратно сложено, конверт был простым, без каких-либо украшений, и почерк был незнакомым – нечёткий, но аккуратный, не такой угловатый и уверенный, как у Аль-Хайтама. Кавех взял письмо, его сердце забилось тревожно. Он медленно распечатал конверт, его пальцы слегка дрожали. Развернув пергамент, он увидел короткий, но пронзительный текст: «Привет, я жених Аль-Хайтама, ты не подумай, я не ревнивый, но у нас все хорошо и времени встретиться у него нет, удачи.» Мир Кавеха рухнул. "Жених Аль-Хайтама". Эти слова, словно ледяные кинжалы, вонзились ему в грудь, выбив весь воздух из лёгких. Он даже не знал его имени. Аль-Хайтам двинулся дальше. Он нашёл кого-то. И не просто кого-то, а жениха. Это был не просто "любимый человек", о котором он упоминал. Это было серьёзно. Это было навсегда. И самое ужасное – это было письмо от другого. Не от Аль-Хайтама. Его письмо, его искренняя, отчаянная попытка восстановить связь, даже после всех унижений, была перехвачена. Аль-Хайтам даже не удосужился ответить сам. Он передал это сообщение через кого-то другого. Через своего жениха. Эмоции Кавеха взорвались. Сначала пришла жгучая обида. Она была всепоглощающей, нестерпимой. Он, Кавех, наплевал на свою гордость, на свою боль, на свои страдания. Он унизился, чтобы написать это письмо, чтобы попросить о встрече. Он открыл свою душу, пусть и косвенно, в надежде на хоть какой-то отклик. А Аль-Хайтам? Он даже не посчитал нужным ответить. Он делегировал это. Кому-то другому. Человеку, который теперь был его любимым, его будущим. Это было абсолютное пренебрежение, высшая степень безразличия. Это было словно получить пощёчину за попытку проявить заботу. Затем пришёл шок. Неужели Аль-Хайтам настолько равнодушен? Настолько бесчувственен? Неужели он не мог найти и минуты, чтобы написать пару строк, даже если это было бы "нет"? Неужели их многолетняя история, их общая жизнь, их сложные, но глубокие отношения, не стоили даже нескольких слов? Это было полное отрицание всего, что было между ними. Следом за шоком пришла боль. Острая, пронзительная, глубокая боль. Боль от осознания, что он был не нужен. Что он был просто прошлым, которое нужно было стереть. Что место, которое он когда-то занимал в жизни Аль-Хайтама, теперь занято другим. Тем, кто, видимо, имел право отвечать на письма Кавеха. Тем, кто был женихом. Потом наступил гнев. Гнев на Аль-Хайтама за его жестокость, за его бесчувственность. Гнев на себя за свою наивность, за свою глупость, за то, что он позволил себе снова надеяться, снова любить. Гнев на то, что он пропустил все знаки, что он был так слеп. И наконец, после всех этих бушующих эмоций, пришла пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота. Как будто из него выкачали весь воздух, всю кровь, все чувства. Эта пустота была хуже любой боли. Она означала, что больше ничего не осталось. "У нас все хорошо и времени встретиться у него нет, удачи." Это было не просто "нет", это было "нет, и ты для меня больше ничего не значишь". Это было окончательное и бесповоротное закрытие двери. Кавех опустил письмо, его взгляд застыл на пергаменте, на этом незнакомом имени. Он чувствовал себя выпотрошенным. Все его страдания, все его надежды, вся его любовь – всё это оказалось ненужным, отвергнутым. Он больше не существовал для Аль-Хайтама в том прежнем качестве. Больше не было "их". Никогда не будет. Больше не будет их споров, их молчаливых взаимопониманий, их сложной, но уникальной связи. Всё это было уничтожено одним коротким, чужим письмом. Кавех поднял голову, его взгляд скользнул по стенам дома, по знакомым вещам, которые теперь казались чужими, безразличными. Этот дом, который когда-то был для него убежищем, а потом тюрьмой, теперь стал просто зданием. Пустым зданием. И он сам был пустым внутри. Он встал, его движения были медленными, механическими. Он пошёл в свою комнату. Больше не было смысла ждать, надеяться, страдать. Всё было кончено. "Их" больше не существовало. Остался только он, Кавех, и эта всепоглощающая, холодная пустота.