В последний раз

Дни и недели после того злополучного утра пролетели, сливаясь в неразличимую вереницу рутины. Внешне всё вернулось на круги своя: Кавех снова ворвался в кабинет Аль-Хайтама, чтобы обсудить новую архитектурную концепцию, они снова спорили за ужином о достоинствах логики и эмоций, снова обменивались колкими замечаниями, которые для постороннего уха могли бы показаться проявлениями взаимного раздражения, но на самом деле были лишь их искажённой формой общения. Но под этой привычной поверхностью скрывалась невидимая трещина. Кавех носил в себе жуткое воспоминание о нежеланном поцелуе, и это знание словно отравляло каждый их контакт, придавая ему горький привкус. Он стал более настороженным, чуть менее доверчивым, и всегда держал внутреннюю дистанцию, даже когда казалось, что они близки. И вот, в один из таких обычных вечеров, когда Аль-Хайтам, как обычно, сидел в своей библиотеке, погружённый в древний манускрипт, а Кавех, который должен был работать над чертежами, вместо этого мучился от отсутствия вдохновения, Кавеха вдруг охватило странное, почти отчаянное желание. Он держал в руках свою любимую книгу — старый, потрёпанный том с переплётом из дублёной кожи, роман, который всегда находил отклик в его душе, заставляя смеяться и плакать. Он всегда считал, что эта книга, как никакая другая, может объяснить Аль-Хайтаму его, Кавеха, взгляд на мир, его чувства, его бесконечное стремление к прекрасному. Возможно, если бы Хайтам прочитал её, он бы... понял. Понял бы его. И возможно, это могло бы хоть как-то залечить рану между ними, если бы Хайтам хоть на миг почувствовал то, что чувствовал Кавех. С этой мыслью, наивной и отчаянной, Кавех, преодолевая внутреннее сопротивление и старый страх, направился к кабинету Аль-Хайтама. Он остановился в дверях, его сердце стучало непривычно сильно. Аль-Хайтам сидел за своим массивным столом, окружённый колоннами книг, свет от настольной лампы отбрасывал причудливые тени на его лицо, делая его ещё более загадочным и недоступным. Он не поднял головы, лишь чуть заметно дёрнул кончиком уха, показывая, что заметил присутствие Кавеха. — Хайтам, — начал Кавех, его голос был чуть хриплым от нервозности. Он сжал книгу в руках, пальцы побелели от напряжения. — Мне… мне нужно поговорить с тобой. Аль-Хайтам медленно опустил книгу, но не закрыл её, лишь положил открытой страницей вниз. Его изумрудно-голубые глаза, обычно такие проницательные, теперь выглядели совершенно бесстрастными. Он поднял бровь, приглашая Кавеха продолжить. — Я… я тут думал, — Кавех сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказался у края стола. — Я хочу, чтобы ты кое-что прочитал. Это… это очень важно для меня. Это моя любимая книга. Он протянул книгу, его рука слегка дрожала. Аль-Хайтам лишь скользнул взглядом по обложке, не делая попытки взять её. — Я предпочитаю академические тексты, Кавех. Художественная литература редко несёт в себе ценную информацию. Её польза субъективна и зависит от эмоционального отклика читателя, что не является приоритетом для меня.  — Но… но это не просто книга! — голос Кавеха дрогнул, в нём прозвучали нотки отчаяния. — Это… это часть меня. Я хочу, чтобы ты понял, что я чувствую, когда читаю её. Я хочу, чтобы ты увидел мир моими глазами, хотя бы на мгновение. Пожалуйста, Хайтам. Я… я тебя умоляю. Прочитай её. Просто дай ей шанс. Ради меня. Он сделал ещё один шаг, его голос стал мягче, умоляюще. Впервые за долгое время он открывался Аль-Хайтаму, показывал эту уязвимую часть себя, словно забыв о невидимой стене между ними. В его глазах читалась искренняя, почти детская надежда. Аль-Хайтам молчал. Его взгляд переместился с книги на лицо Кавеха. Он изучал его, словно сложный механизм, пытаясь разгадать мотивы, стоящие за этой отчаянной просьбой. Время тянулось, и в этой тишине Кавех начал чувствовать, как его надежда тает, сменяясь привычной горечью. Он уже собирался отступить, забрать книгу и уйти, но тут Аль-Хайтам медленно произнёс: — Хорошо. Я прочитаю её. — Голос его был ровным, безэмоциональным, как всегда. — Но у меня есть одно условие. Сердце Кавеха ёкнуло. Условие? Он уже начал подозревать худшее, но всё ещё цеплялся за надежду. — Какое? — прошептал он, его голос был едва слышен. Аль-Хайтам медленно поднял голову, и его взгляд, обычно такой отстранённый, теперь был пронзительным, цепким. Он смотрел прямо в глаза Кавеха, словно пытаясь проникнуть в самую его душу. — Ты поцелуешь меня. Эти слова упали в тишину, словно камни, разбив хрупкую надежду Кавеха вдребезги. Воздух в кабинете, казалось, мгновенно сгустился, стал тяжёлым и удушающим. Кавех отшатнулся, словно его ударили. Его тело инстинктивно напряглось, каждый нерв закричал от тревоги. Его глаза расширились от ужаса, в них мгновенно вспыхнуло то самое отвращение, что он так старательно прятал. Его лицо побледнело, а затем стремительно залилось краской, смесью стыда, унижения и ярости. Он почувствовал, как по его горлу поднимается тошнота, та самая, что преследовала его то утро. Он помнил. О, как он помнил! Этот поцелуй, нежеланный, гадкий, совершённый, когда он был беспомощен. И теперь Аль-Хайтам, с его невозмутимым лицом, с его спокойным, дьявольски спокойным голосом, требовал этого снова. Требовал в обмен на то, что Кавех так отчаянно хотел – понимания, близости, хоть какой-то попытки проникнуть в его мир. — Что… что ты сказал? — выдохнул Кавех, его голос дрожал, а слова еле выходили изо рта. Он не мог поверить своим ушам. Это была насмешка? Жестокая шутка? Или Аль-Хайтам действительно был настолько бесчувственным, настолько… омерзительным? Аль-Хайтам не изменил выражения лица. Он лишь повторил, его голос оставался ровным и невозмутимым, отчего его слова звучали ещё более зловеще. — Ты поцелуешь меня, Кавех. И тогда я прочитаю твою книгу. Кавех чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. В голове всё закружилось. Это было прямое напоминание о том, что произошло. Это было доказательство того, что Аль-Хайтам прекрасно знал, что он помнит. И это было попыткой заставитьего повторить то, что было сделано против его воли. Унижение. Нарушение. Предательство. Его руки, сжимавшие книгу, начали мелко дрожать. Он чувствовал, как к нему подкатывает приступ паники. Этот человек, которого он когда-то считал своим близким, своим другом, своим… теперь превратился в нечто холодное, пугающее, способное манипулировать его желаниями и уязвимостями. Кавех не мог произнести ни слова. Он смотрел на Аль-Хайтама, в его глазах читался такой глубокий шок, такая сильная боль, что даже непроницаемый Аль-Хайтам не мог её не заметить. Но он лишь продолжал смотреть, ожидая ответа, его спокойное, выжидающее выражение лица было самым страшным в этой ситуации. Он дал Кавеху выбор, но это был не выбор, а скорее ловушка, в которой каждое решение было бы болезненным. Поцеловать его, снова пожертвовав собой, или отказаться, навсегда закрыв дверь к тому пониманию, которого он так жаждал. И это было невыносимо. Этот ультиматум, произнесённый таким спокойным, таким лишённым эмоций голосом, был прямым напоминанием о том утре, о той ночи, о его беспомощности и омерзительном чувстве нарушения. Кавех стоял, оцепенев, его лёгкие, казалось, отказывались наполняться воздухом. Он чувствовал, как по его венам разливается холод, а затем его заливает жар стыда и ярости. Унижение. Нарушение. Предательство. Всё это смешалось в один отвратительный коктейль. Внутри него бушевала буря. Отвращение кричало, приказывая бежать, никогда больше не смотреть в глаза этому человеку. Но рядом с ним, словно слабый, мерцающий огонёк, тлела иррациональная надежда. Если Аль-Хайтам прочитает эту книгу, его книгу, возможно, что-то изменится. Возможно, он поймёт. Возможно, эта стена между ними рухнет. Это была отчаянная, безумная надежда, но Кавех, движимый своей глубокой потребностью быть понятым, цеплялся за неё, как утопающий за соломинку. Его взгляд метался по лицу Аль-Хайтама, но оно оставалось непроницаемым. Ни жалости, ни сомнения, ни даже намёка на ехидство. Лишь холодное, ожидающее спокойствие. Это безразличие было хуже любой насмешки. Оно заставляло Кавеха чувствовать себя ещё более мелким, более ничтожным. И это, вкупе с отчаянной потребностью в понимании, подтолкнуло его к краю. Медленно, его руки, сжимавшие книгу, начали опускаться. Он почувствовал, как к нему подкатывает приступ физической тошноты, той самой, что мучила его то утро. Но он подавил её. Каждый мускул в его теле кричал от отвращения, но он, словно марионетка, двинулся вперёд. Шаг. Ещё шаг. Он подошёл к Аль-Хайтаму, который сидел за столом, неподвижный, как статуя. Дрожащими руками, словно пытаясь создать хоть какую-то иллюзию контроля, Кавех поднял ладони и осторожно, почти не касаясь, прикрыл изумрудно-голубые глаза Аль-Хайтама. Это было не для того, чтобы тот не видел, что Кавех делает. Это было для Кавеха. Чтобы он не видел его взгляда, чтобы этот поцелуй был совершен в своего рода слепоте, чтобы он мог притвориться, что этого не происходит на самом деле, что это лишь дурной сон, что он целует не Аль-Хайтама, а фантом. Он чувствовал тепло его кожи под своими ладонями, ощущал густые ресницы, которые, казалось, чуть дрогнули. Аль-Хайтам не сопротивлялся, лишь позволил ему это сделать, его лицо оставалось спокойным, под его ладонями. Затем, медленно, с такой мучительной, почти театральной медлительностью, которая казалась вечностью, Кавех наклонился. Его тело было напряжено до предела, каждый нерв натянут, как струна. Он чувствовал, как его сердце колотится в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах. Запах чернил, старой бумаги и собственный, острый, едкий аромат Аль-Хайтама наполнили его ноздри. Его губы, холодные и чуть дрожащие, наконец, коснулись губ Аль-Хайтама. Это было мягкое, неуверенное прикосновение. Он почувствовал их прохладу, их лёгкую сухость, затем – их неожиданную податливость. Это был поцелуй, лишённый какого-либо чувства со стороны Кавеха. Он был пустым, механическим, вынужденным. Кавех держал губы плотно сжатыми, не отвечая, не углубляя, лишь ощущая холодное давление. Это было чистое исполнение условия. Но затем произошло нечто, что заставило Кавеха внутренне содрогнуться. Аль-Хайтам, под его ладонями, чуть шевельнулся. Его губы, сначала пассивные, вдруг едва заметно разомкнулись, а затем стали чуть более тёплыми, более мягкими. Кавех почувствовал, как на его губах появляется лёгкое, почти неслышное дыхание Аль-Хайтама. И это было всё. Просто крошечный, едва уловимый ответ, но он был там. Он почувствовал, как Аль-Хайтам слегка подаётся вперёд, усиливая давление, делая поцелуй чуть более глубоким, но всё ещё очень нежным, выжидающим. Это не было страстным поцелуем, но в его мягкости, в его едва заметной настойчивости Кавех ощутил глубокое, спокойное удовольствие. Аль-Хайтам наслаждался этим. Он ждал этого. И это подтверждение его собственных, невысказанных чувств, было подобно холодному душу. И в этот момент, когда Кавех стоял, целуя Аль-Хайтама, не чувствуя ничего, кроме отвращения и покорности, по его телу вдруг пробежала странная, тревожная волна. Не романтического влечения. Не любви. Но чего-то другого. Чего-то, что он не мог назвать. Это был быстрый, жгучий импульс, словно электрический разряд, пронесшийся по его венам. Возможно, это было от напряжения, от запретности ситуации, от ощущения, что он переступает какую-то невидимую черту. Возможно, это был перверсивный трепет от осознания власти, которую он, Кавех, держал в этот момент, закрыв глаза своему сожителю, и от того, что Аль-Хайтам, обычно такой контролирующий, теперь был в его руках, хоть и на долю секунды. Это было возбуждение, но не то, о котором мечтают в любовных романах. Это было возбуждение от опасности, от нарушения, от ощущения чего-то неправильного и одновременно интенсивного. Эта волна заставила его сердце забиться ещё сильнее, а живот сжаться. Он почувствовал себя ещё более отвратительным, ещё более грязным, чем когда-либо. Как он мог ощущать что-то в такой момент? В момент, когда его заставляли, когда его границы нарушались? Эта физиологическая реакция, нежеланная, неконтролируемая, была для него предательством со стороны собственного тела. Она лишь усиливала его отвращение – теперь и к себе самому. Губы Аль-Хайтама были мягкими и тёплыми, и Кавех чувствовал, как этот поцелуй углубляется, но он всё ещё не отвечал. Он был скован, его тело отказывалось двигаться, его разум кричал от противоречий. Ему хотелось отстраниться, бежать, очиститься. Этот поцелуй был для Аль-Хайтама чем-то желанным, а для Кавеха пыткой, грязным актом, совершённым под принуждением. Он не чувствовал ни грамма тепла, ни капли нежности, ни малейшего желания. Только отвращение, смешанное с этим странным, пугающим, нежелательным возбуждением. Прошло лишь несколько секунд, но для Кавеха это была вечность. Он почувствовал, как под его ладонями мышцы лица Аль-Хайтама едва заметно расслабились, словно тот наслаждался этим моментом, этим украденным прикосновением. Затем, Кавех с силой отстранился. Его руки резко опустились, и он отшатнулся от Аль-Хайтама, словно от призрака. Его губы горели, его желудок скрутило. Он быстро провёл тыльной стороной ладони по губам, пытаясь стереть фантомный привкус, ощущение прикосновения. Он задыхался, его дыхание было прерывистым, а глаза горели от слёз то ли от ярости, то ли от унижения. Аль-Хайтам открыл глаза. В их изумрудной глубине читалось спокойное, глубокое удовлетворение. Он не сказал ни слова. Лишь медленно, безмолвно протянул руку и взял книгу с рук Кавеха. Тот даже не осознал, когда он её отпустил. Аль-Хайтам положил её рядом со своей, закрыв свой манускрипт. И этот молчаливый жест, это принятие, словно ничего особенного не произошло, было для Кавеха последней каплей. Он чувствовал себя пустым, использованным и до глубины души отвратительным самому себе. Он развернулся и, не произнеся ни слова, почти бегом выскочил из комнаты, оставив Аль-Хайтама одного с его книгами и его молчаливым, отвратительным удовлетворением.

***

Дни после этого инцидента стали отличаться от предыдущих. Если раньше Аль-Хайтам ограничивался лишь молчаливым наблюдением, то теперь его действия становились более настойчивыми, более явными. Для Аль-Хайтама, возможно, это было естественным шагом вперёд, проявлением тех чувств, которые он так тщательно скрывал. Он, вероятно, воспринимал тот поцелуй как некий прорыв, как знак того, что Кавех позволилему приблизиться. Но для Кавеха это было продолжением насилия, медленным, удушающим вторжением в его личное пространство. Рутина изменилась. Кавех по-прежнему старался избегать прямых столкновений, но теперь это стало почти невозможным. Аль-Хайтам стал чаще "случайно" оказываться рядом. Он мог пройти мимо Кавеха на кухне и задержать руку на его плече чуть дольше обычного, его пальцы могли слегка сжать ткань рубашки Кавеха. Он мог, читая в гостиной, вдруг протянуть руку и поправить выбившуюся прядь волос Кавеха, если тот засыпал на диване. Эти прикосновения были мимолётными, лёгкими, но для Кавеха они были подобны разрядам тока, пронизывающим его тело отвращением и тревогой. Он чувствовал, как его кожа съёживается под этими касаниями, как его мышцы напрягаются, готовые отскочить. Объятия стали новым уровнем вторжения. Аль-Хайтам, казалось, находил любой предлог для того, чтобы приобнять Кавеха: когда тот возвращался домой после долгого дня, или когда они проходили мимо друг друга в узком коридоре. Он мог обнять его со спины, когда Кавех стоял у плиты, или прижать к себе, когда тот пытался пройти мимо него в дверном проёме. Эти объятия были крепкими, но не агрессивными, скорее собственническими. Аль-Хайтам мог задержать его в объятиях на несколько секунд дольше, чем "нормально", а затем отпустить, словно ничего не произошло, оставляя Кавеха дрожать от внутреннего напряжения. И самое ужасное – поцелуи. Они стали внезапными, непредсказуемыми. Аль-Хайтам мог подойти к Кавеху, когда тот был чем-то занят, например, рассматривал чертежи, и, не говоря ни слова, наклониться и быстро поцеловать его в висок, в щеку, а иногда – в губы. Эти поцелуи были быстрыми, иногда даже нежными, но их внезапность, их непредсказуемость, их отсутствие согласия со стороны Кавеха делали их омерзительными. Кавех каждый раз внутренне сжимался, чувствуя, как его сердце пропускает удар, а в желудке поднимается волна тошноты. Ему казалось, что Аль-Хайтам воспринимает его как вещь, как собственность, которую можно трогать, когда вздумается. В глазах Аль-Хайтама Кавех видел лишь нежное, почти довольное выражение, словно он считал эти действия чем-то милым, проявлением близости, на которую он теперь имел право. Для Аль-Хайтама это было шагом в их отношениях, для Кавеха – пыткой, напоминанием о его бессилии. Кавех пытался реагировать: он отстранялся, избегал прикосновений, его тело невольно напрягалось, когда Аль-Хайтам приближался. Он делал вид, что не замечает, старался игнорировать. Но Аль-Хайтам, казалось, был глух к этим невербальным сигналам. Или он просто не хотел их видеть. Его настойчивость росла, а вместе с ней росло и отчаяние Кавеха. Он чувствовал себя загнанным в угол, его личное пространство уменьшалось с каждым днём. Наконец, в один из вечеров, когда Кавех сидел за своим рабочим столом, пытаясь сосредоточиться на сложном проекте, Аль-Хайтам вошёл в комнату. Он подошёл сзади, и Кавех почувствовал его тепло, его дыхание у себя на шее. Затем, прежде чем Кавех успел отреагировать, Аль-Хайтам наклонился и нежно, но решительно поцеловал его в затылок, задержавшись на секунду, словно наслаждаясь моментом. Это было слишком. Последняя капля. Кавех резко вздрогнул. Он почувствовал, как по его венам разливается яд отвращения, как его кожа горит в месте прикосновения. Он не мог больше это терпеть. Он резко оттолкнул стул и вскочил, разворачиваясь к Аль-Хайтаму. В его глазах горела боль, ярость и отчаяние. — Прекрати! — вырвалось у Кавеха, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, почти сорвался на крик. Он сделал шаг назад, словно пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. — Просто… прекрати! Аль-Хайтам, который, казалось, только что был погружён в свой мир комфорта, вдруг замер. Его брови чуть нахмурились, взгляд стал более острым, изучающим. Он выглядел удивлённым, словно не понимал, что произошло. — Что прекратить, Кавех? — спросил он, его голос был, как всегда, спокойным, но в нём появилась нотка недоумения. — Я сделал что-то не так? Эта невинность в его голосе, эта видимая непонимание лишь подстегнула ярость Кавеха. Он был готов взорваться. — Всё! Всё это! Твои касания, твои… объятия, твои… поцелуи! — Кавех махнул рукой, словно пытаясь отмахнуться от невидимых щупалец, которые, казалось, тянулись к нему. — Мне это… мне это не нравится. Аль-Хайтам молчал. Его лицо оставалось невозмутимым, но в его глазах появилось что-то, что Кавех не мог прочесть – возможно, лёгкая растерянность, возможно, даже лёгкая боль. Но Кавеху было всё равно. Он был слишком полон своих собственных чувств. — Почему? — наконец спросил Аль-Хайтам, его голос был тихим, почти требовательным. — Что изменилось? Я думал… — Ничего не изменилось! — перебил его Кавех, его голос был надломленным. Он чувствовал, как к горлу подступает ком, как глаза щиплет от непролитых слёз. — Ничего не изменилось, Хайтам. Я просто… я не могу больше это терпеть. Это… это… — Он замолчал, пытаясь подобрать слова, которые могли бы объяснить то, что он чувствовал, не обвиняя прямо, не вызывая конфликта, который мог бы разрушить их хрупкий мир. — Ты помнишь… то время, когда у меня началась… депрессия? Аль-Хайтам кивнул. Его взгляд стал более пристальным, более серьёзным. Он помнил. Он помнил, как Кавех замкнулся в себе, как угас его привычный энтузиазм, как он перестал есть и спать. Это было одно из самых тяжёлых времён в их совместной жизни. — Да, — произнёс Аль-Хайтам, его голос стал чуть ниже, чуть более сдержанным. Он сделал шаг вперёд, его рука потянулась к Кавеху, словно он хотел утешить его, притянуть к себе. — Я помню, Кавех. И я был рядом. Он попытался снова обнять его, притянуть к себе для поцелуя – это было инстинктивным движением, словно он хотел заглушить его боль своим присутствием, своей любовью. Но Кавех резко отшатнулся, его тело отреагировало инстинктивно, прежде чем он успел подумать. Его ладони упёрлись в грудь Аль-Хайтама, отталкивая его с неожиданной силой. Лицо Кавеха было искажено гримасой отвращения и боли. — Нет! — выдохнул он, его голос был теперь твёрдым, хотя и дрожащим. — Пожалуйста, Хайтам. Здесь нет твоей вины. Пойми. — Он сделал глубокий вдох, пытаясь собрать все свои силы, чтобы произнести эти слова, которые, как он знал, причинят боль. — Я… я ещё не до конца вылечился от неё. От той депрессии. И… и я ничего к тебе не чувствую. Я… я не могу ответить тебе взаимностью. Эти слова повисли в воздухе, словно приговор. Кавех видел, как выражение лица Аль-Хайтама изменилось. Маска спокойствия дала трещину, и в его изумрудных глазах на мгновение промелькнула боль. Это была та самая боль, которую он так тщательно скрывал, которую Кавех так боялся причинить, но которую теперь, казалось, не мог избежать. Кавех почувствовал, как сердце сжалось, но он должен был закончить. Это было слишком важно. — Я… я ценю тебя, Хайтам. Я… я хочу остаться друзьями. Настоящими друзьями. Как раньше. Без… без этого. — Он махнул рукой, обводя пространство между ними, словно отталкивая все эти прикосновения, объятия и поцелуи, которые были для него лишь проявлением нежеланной близости. Тишина наступила. Аль-Хайтам смотрел на него, его взгляд был глубоким, словно он пытался прочесть каждую мысль, каждое чувство, скрытое в глазах Кавеха. Он был поражён, но не сломлен. Его лицо снова приобрело привычное, непроницаемое выражение, но теперь в нём читалась какая-то глубокая задумчивость, принятие. Наконец, Аль-Хайтам медленно кивнул. Один, едва заметный кивок. — Хорошо, Кавех, — произнёс он, его голос был низким, почти монотонным, как всегда. — Я понимаю. Мы останемся друзьями. В этих словах не было ни обиды, ни упрёка. Лишь согласие. Согласие, которое было одновременно облегчением и новым видом боли для Кавеха. Облегчение, потому что границы были, наконец, установлены. Боль, потому что он знал, какой ценой это досталось. И он чувствовал, что, хотя Аль-Хайтам и согласился, их отношения никогда не будут прежними.