Феи-близнецы Тихого холма

Лю Цингэ уже давно знал, что в бамбуковой роще на вершине Тихого холма живут двое фэйри. Он убедился на собственном опыте, что если заманить на холм и нашинковать какого-нибудь монстра, один из них спустится к подножию и с лукавым мягким укором стребует плату за вход — парным совершенствованием, и никак иначе. Со временем бог войны даже привык к тому, что Шэнь Юань «валяет» его под бдительным присмотром брата, стоящего в отдалении с неописуемо презрительным выражением на таком же прекрасном лице. Привык и почти перестал краснеть под этим обжигающим взглядом. Он не знал, чем не угодил Шэнь Цзю, но пока младший фэйри благоволил ему, Лю Цингэ не собирался бояться всего лишь холодного приёма и пренебрежительного прозвища «варвар». …Но сегодня вышло иначе. Цингэ, с трудом сохраняя внешнее спокойствие, внутри костерил себя последними словами за невнимательность: это же надо было ему не заметить заросли цветущего страстепапоротника и влепиться в них со всего размаху посреди погони! Он еле удерживался на Чэнлуане, ноги и руки дрожали, суставы будто превратились в кисель, а внизу живота отчаянно жгло, постепенно затапливая весенней лихорадкой всё тело. Щупальце турбинной крококатицы подобралось со спины незамеченным, захлестнуло лодыжку — и бог войны позорно, кубарем, полетел с меча. Последнее, что он успел увидеть, прежде чем от удара о землю потемнело в глазах, это хорошо знакомые стройные бамбуковые заросли и рукоять Чэнлуаня, мелькнувшего впереди и до середины вонзившегося в кучу палой листвы. Когда Лю Цингэ проморгался, над ним нависали два лица знакомых ему фэйри. Одно, которое он привык видеть лукаво улыбающимся или порозовевшим от страсти, и другое, скривившееся в своеобычной неприязненной гримасе. Они плыли на фоне неба и шелестящего бамбука совсем рядом, как будто братья Шэнь крепко-крепко притиснулись плечами друг к другу… но зачем? Вокруг было полно места?.. Мысль мелькнула и исчезла, вытесненная возбуждением. Близнецы Шэнь сейчас казались ему невыносимо прекрасными и до боли желанными. Реально до боли, потому что всё его тело буквально выламывало и выкручивало в бешеном стремлении дотронуться-ощутить-приласкать… Стремлении, которое ему с трудом удавалось (пока?) сдерживать. И даже презрительный изгиб тонких губ Шэнь Цзю, сложившего руки на груди и полуотвернувшегося, сейчас не заставлял Цингэ раздражённо нахмуриться, а притягивал к себе. В сознании промелькнул образ этих губ, накрытых его ртом и недовольно шевельнувшихся. Они будут упоительно прохладными, решил его затуманенный лихорадкой разум. К его груди, тяжело вздымающейся от каждого вздоха, еле проталкиваемого в лёгкие сквозь стоны, поверх одежды прикоснулись тонкие пальцы Юань-эра, и Цингэ выгнулся, притираясь к этим дивным ладоням. Дрожащей рукой он пошарил рядом, нащупывая и оглаживая колено своего любовника, сидящего на пятках. Тонкий шёлк штанов, такой гладкий под его мозолистой ладонью, не смог скрыть перекатившихся жгутов мышц. На скулах обоих близнецов расцвёл слабый персиковый румянец. Шэнь Цзю неразборчиво зашипел и закрыл низ лица спешно выдернутым из рукава веером, но почему-то не отодвинулся. Значит… было можно? Юань-эр что-то ворковал, пытаясь одновременно приласкать, удержать на месте его выгибающееся и стонущее тело и нащупать меридианы, но сквозь оглушительный стук сердца в ушах и туман в голове Лю Цингэ не мог разобрать слов, только тон, обеспокоенный и нежный. Шэнь Цзю выплюнул из-за веера что-то язвительное, но бог войны сейчас был готов лично сцеловать каждую каплю яда с этих совершенных губ. Юань-эр полуобернулся к брату, что-то торопливо сказал и снова сосредоточился на Цингэ, сноровисто распутывая завязки ханьфу. Ну да, этот фэйри прекрасно знал каждую деталь его обычного костюма. Он не один раз раньше снимал все эти слои с предвкушением ребёнка, разворачивающего подарок. Шэнь Цзю нахмурился, но кивнул и убрал веер, потянувшись к телу Цингэ освободившейся рукой. Синеватая вена на деликатном запястье манила обещанием пульса под губами. На обнажившийся торс Цингэ легла узкая ладонь, такая знакомая и вместе с тем совсем иначе ощущающаяся. Как будто старший фэйри был готов в любой момент скрючить пальцы в боевой хват, превращая неохотную ласку в безжалостную атаку. И сейчас это возбуждало ещё сильнее. С центра сухой и холодной ладони плеснуло ци — тоже знакомой и незнакомой одновременно, непривычно жёстко контролируемой и разбежавшейся по всем его меридианам шёлковой сетью. Прищурившиеся глаза феникса, налившиеся пламенем цвета цин, поймали его взгляд, сдёргивая покров тумана. — Скажешь хоть одно слово поперёк — и я уведу брата, а ты сдохнешь от искажения ци, безмозглый варвар, божество недоделанное! — выплюнул-прошипел Шэнь Цзю. — Спокойнее, а-Цзю, ты же видишь, он вряд ли в состоянии соображать сейчас. Тут спасать надо, а облить презрением ты его всегда успеешь. Распутав и содрав до конца, а местами и разорвав одеяния Цингэ, Юань-эр потянулся к собственному вороту. Во рту бога войны мгновенно пересохло, как в пустыне. — Н-не… не обижу… н-нгха… ни сл-ловом, ни д-делом… мнннгх! — выдавил из себя Лю Цингэ, трепыхаясь, как карп в сухой колее, нанизанный на острейшую спицу пронзительного взгляда и пойманный в силки чужой ци. Шэнь Цзю прищурился ещё сильнее, коротко кивнул и одной рукой начал развязывать собственные одеяния. Пустыня тут же превратилась в жерло вулкана.

~~~~~

Шэнь Юань чувствовал, как отчаянно Цингэ цеплялся за его — их — бедро, вжимая твёрдые пальцы в напряжённые мышцы. Напряжённые оттого, что для а-Цзю, в отличие от него самого, эта умоляющая хватка была незнакома и непривычна. Цингэ облизывал сухие губы, его серые глаза сейчас казались совершенно чёрными от страсти, наведённой отравой. Медлить было нельзя, и Юань был благодарен брату, пусть неохотно, но согласившемуся помочь. Ах, если бы они в этот момент могли разделиться — но увы, магия фэйри так не работала. Только когда кто-то вступал на их холм по собственной воле и желанию, к гостю мог выйти один из них. Всё остальное время близнецы Шэнь Цинцю были неразделимы. И потому сейчас Цингэ, зашвырнутому конечностью монстра в самые заросли их рощи, могли помочь вычистить отраву из меридианов только они оба вместе — или ни один. А Юань совсем не хотел оставлять бога, рождённого в горниле тысячи битв, так глупо погибать, проиграв собственному предательскому телу. А-Цзю был куда лучше в сознательном контроле ци, и ему удалось немного прояснить сознание Цингэ. И пусть брат использовал это изменение в первую очередь, чтобы предупреждающе поплеваться ядом, но выравнивать ток духовной энергии в воспалённых меридианах бога войны он не перестал. И то хорошо. Юань незаметно сглотнул, начиная раздеваться. Он был почти уверен, что Цингэ не отвратит зрелище их с братом сдвоенного тела — не в таком распалённом состоянии — но ключевым здесь было слово «почти». Хорошо хоть, наложенная на шёлк магия позволяла им и в неразделённом состоянии носить нормально скроенные одежды, не изгаляясь над выкройками — но и позволив сбросить ханьфу на раз-два. А-Цзю болезненно выпрямился, прикрывая веером порозовевшие скулы, но не скрывая их состояния. Их уродливой по человеческим меркам формы. Сам Юань подавил желание закрыть лицо ладонью и посмотрел на Цингэ с надеждой и трепетом. Это божественное, совершенное лицо в настоящее время украшали растерянно приоткрытый рот и совершенно круглые глаза. Их взгляд был направлен на место слияния их с братом туловищ, начинающееся на уровне талии… талий… ну, вы поняли. Эта полоса плоти, будто смятой и скомканной розоватыми глянцевыми рубцами, простиралась вниз примерно на ладонь, а потом постепенно сглаживалась, уступая место шелковистой коже их общего бедра. Юань мог только грустно усмехнуться, вспомнив реакцию на них окружающих в ту пору, когда он только осознал себя. До этого общим сдвоенным, куда сильнее слитым воедино телом управлял только а-Цзю, и ему пришлось немало натерпеться от насмешников и зевак, тыкающих пальцем в двухголового мальчишку. В фэйри-полукровку, неспособного самостоятельно свернуть вокруг себя пространство, создавая собственный домен. А вот вместе, как только Юань немного освоился, вполне получилось создать вот этот Тихий холм. Совсем маленький сначала, так, прыщик на необъятной груди Центральных Равнин, поросший несколькими скромными побегами гуциньского поющего бамбука, унаследованными от матери-феи. И тогда же условием входа на холм стало наличие достаточной силы, чтобы дать им возможность на время разделиться — и ещё чуть-чуть подрасти как в силе, так и в плоти, шаг за шагом формируя всё больше личной территории. Во всех смыслах — как их домена, одного на двоих, так и постепенно расщепляющегося дальше надвое тела. Если появлялись желающие использовать юных фэйри в неблаговидных целях, с ними обычно разбирался а-Цзю, выпивая всю силу до капли. Но когда на холм вступил бог войны Лю Цингэ — нет, влетел в элегантном и смертоносном па боевого танца вслед за каким-то бесформенным монстром — Юань не удержался. Прекрасному божеству не было дела до силы фэйри, а Юаню было до жутиков любопытно познакомиться с владельцем столь совершенного образа… Цингэ перевёл растерянный, какой-то почти детский взгляд с их особенности на лицо Юаня, потом а-Цзю… Отпустил их бедро, приподнялся на локте и потянулся к ним другой ладонью, трепетно оглаживая бугристую полосу плоти сверху вниз. Юань нерешительно потянул его на себя за плотное плечо, и бог войны послушно качнулся ближе, прижимаясь обжигающе горячо к его животу, целуя солнечное сплетение. Его ладонь так и осталась потирать мозолистыми подушечками пальцев место их соединения, скользя вверх и оглаживая основание щели между их грудными клетками, спускаясь вниз к бедру и нежно обхватывая его. А-Цзю фыркнул, но тут же прикусил губу, торопливо восстановив контакт с меридианами Цингэ и плеща в него их общей ци. На этот раз его ладонь прилипла к золотистой от загара пояснице бога войны, прямо между милых ямочек. Цингэ застонал и бесстыдно оттопырил свой подтянутый персик, вжимаясь в эту ладонь так жадно, что глаза а-Цзю невольно распахнулись. Вот так-то, брат, а ты думал, этот Юань просто так не упускает ни одной возможности разложить это прекрасное божество? Юань прижал к себе Цингэ за затылок, обхватывая влажную от испарины кожу под высоким конским хвостом, ощущая под ладонью трогательные короткие волоски по краю скальпа. Рот, беспомощно шарящий по его коже, стонущий в его грудь, обжигал жаром и страстью, плещущей вместе с раскалёнными каплями янской ци с этих сухих губ. Цингэ мотнул головой, покосился на его лицо снизу вверх почти дико, как зверь в безумстве сезона спаривания, потом зажмурился, стиснул зубы и с трудом поднялся на колени, сдерживая дрожь. Придвинулся ближе, упираясь жилистыми бёдрами в пах им обоим — ах! — вот сейчас в этой мелочи их особенность оказалась внезапно удобной. Буквально сел на их общее бедро, вжимаясь головкой гордо вздыбленного, ровного и длинного янского корня в место их соединения. Обвил их руками и сунулся с поцелуями. Сначала к нему, нежно, трепетно прикасаясь к губам и шепча в них: «Мой сладкий дикий фэйри, Юань-эр». Потом повернулся к а-Цзю с тем же жадным и благоговейным выражением лица. Потянулся к нему и бормотнул: «Дай сцеловать свой яд, Цзю-сюн». О… Кажется, его любовник был совсем не против полностью включить а-Цзю в парное совершенствование… эм, тройное? двойное-с-половиной? Неважно, как это назвать, главное, что он не только позволил брату продолжить вливать в себя ци, но и сам потянулся с лаской, несмотря ни на какую язвительность. А-Цзю фыркнул прямо в лицо Цингэ и немного отвернулся, так что бог поймал губами только самый уголок его рта. Но Юань слишком хорошо знал брата и видел, что тот доволен и постепенно размякает. Оторвавшись от поцелуя, Цингэ снова обвёл их взглядом, твёрдым, прояснившимся под напором прохладных потоков их иньской ци, и торжественно склонил голову: — Простите, что я побеспокоил вас вот так… без стука. Я возмещу и оплачу своё невольное вторжение, как полагается… Юань-эр, Цзю-сюн, позвольте этому Цингэ любить вас сегодня! Вот теперь Шэнь Юань узнавал своего бесстрашного бога войны, не признающего финты и увёртки, идущего в прямую атаку при первой же возможности.

~~~~~

Прохладная иньская ци братьев Шэнь, отдающая подземными родниками и запахом бамбука, помогла Цингэ немного прийти в себя, и он… он был поражён до мозга костей тем, что увидел. Так вот отчего Шэнь Цзю во все прошлые встречи так следил за братом, глядя бдительным коршуном, примечая каждое движение бога войны. Вот почему никогда не отходил слишком далеко. Они буквально были одним целым, двумя душами, волей колеса сансары запертыми в одном теле и нашедшими вот такой странный способ обретать независимость лишь временно. И если раньше саркастичный фэйри раздражал Цингэ кажущейся гиперопёкой, этими бесячими попытками ревниво шипеть и отгонять его от своей драгоценной капустки, как самую бессовестную в мире свинью… Если раньше это возмущало его до глубины души — да разве он давал хоть один повод заподозрить бесчестную игру на струнах сердца прекрасного, лукаво-чувственного и любознательного, как невинное дитя, Юань-эра?.. То теперь скрытая уязвимость и необходимость такой осторожности, такой колючести для выживания близнецов — если не с ним, то со всеми остальными — была очевидна. И не менее очевидным было общее внешнее имя братьев, Шэнь Цинцю. Бог тысячи битв выразил поднявшееся в своей душе уважение и восхищение, на несколько мгновений перебившее даже раскалённый дурман желания. Выразил прямо, как умел, не обижаясь на лисье фыркание Цзю-сюна в ответ — потому что узкая ладонь, несмотря на показное недовольство, всё так же остужала его поясницу и нутро. Юань-эр притянул его к себе, шепнув прямо в губы своё согласие сплестись на цветочном ложе и дразняще толкнувшись языком в рот. Потом подтолкнул к брату, глядя торжествующе и радостно, и старший Шэнь сморщил нос в гримаске, но на этот раз не стал отстраняться. Позволил ему обласкать языком тонкие губы, разомкнул их, впуская внутрь прохладного рта. Прижал ладонь к пояснице сильнее, так, что Цингэ пришлось приподняться, ощущая своим янским корнем бугристую поверхность, уже влажную и чуть скользкую от первых капель его любовных соков. Цингэ застонал, впуская в свой рот ответную атаку острого языка — ну, хоть не раздвоенного, хотя он не удивился бы… Потом усмехнулся, вступая в обмен атаками и контратаками, ощущая на плече и шее мелкие поцелуи младшего Шэня, и уже сам толкнулся пахом вперёд. Притиснулся сильнее, так, чтобы скользкие от размазанной влаги головка и ствол проскользнули в узкую и тесную щель между торсами братьев — и с восторгом ощутил чувственную дрожь их общего тела и первые стоны, им же и заглушённые до сладкой вибрации! Ахх! К руке на пояснице присоединилась другая, капризно и нетерпеливо подталкивающая его (конечно, Юань-эр, сейчас), и Цингэ, целуя обоих братьев по очереди и подставляя лицо, плечи и шею под ответные поцелуи, начал своё путешествие длиной в тысячу ли. Он горел от страсти и от осознания того, насколько близко и многажды интимно подобрался к Юаню-Цзю-Цинцю… Он вслепую, не прекращая собственной атаки и доверяя, что они удержат его между собой, нашарил ладонями оба их нефритовых стебля, гладких, как отполированные бамбуковые флейты, и сжал их ровно настолько, чтобы заслужить стон от Юань-эра и грязное ругательство от Цзю-сюна. Когда шаловливые пальчики младшего Шэня сначала сунулись ему в рот, дразня подушечками язык, а потом огладили расщелину между половин его персика и нырнули внутрь, нащупывая потайную жемчужину, Цингэ не протестовал, напротив, расставил колени пошире. Это было честно, и справедливо, и символизировало баланс и круговорот его божественного ян и их фейского инь. Особенно, когда к двум пальцам Юань-эра присоединились ещё два таких же тонких, но более жёстких пальца Цзю-сюна, слегка обжигая Цингэ ощущением наполненности и растяжения. Когда Цзю-сюн усмехался ему в лицо и крепко прикусывал плечо, ускорившись и резко трахая набирающим мощь потоком ци и пальцами, своими и последовавшего его примеру брата. Когда сам бог войны не менее резко вбивался в тесную щель между прижавшимися к нему братьями…

~~~~~

«Этот варвар… ладно, мечник неплохо проявил себя сегодня, так что надо будет придумать ему другое, не настолько уничижительное прозвище», — снисходительно решил Шэнь Цзю, критически оглядывая — вот чудо из чудес — теперь их общего с братом любовника. Лю Цингэ обессиленно откинулся на опавшую листву, без всякого стеснения показывая им обоим своё тело. Надо же, уже и под его взглядом не краснеет и не отворачивается, как раньше. Что ж, этот бог войны неплохо сложен, грациозен, как дикий зверь, и так же по-звериному яростен на цветочном поле. Может, и хорошо, что так вышло. По крайней мере, Юань-ди перестанет изводить себя мыслями о том, что его постельная игрушка начнёт обидно шарахаться, узнав, каковы они на самом деле. Хотя нахален этот божественный паршивец до невероятия. Пф, яд он собрался сцеловывать! Но силён. Три раза сам на сияющие пики поднялся, пожертвовав свои воды просветления их бамбуку, и дважды довёл до излития их обоих. Такими темпами они смогут разделиться полностью уже через несколько лет совместного совершенствования. И Цзю даже не придётся больше никого спелёнывать корнями и уволакивать под землю и палую листву, выдаивая ци и цзин до предела, до самой малой капельки — и пряча последствия своей необходимой жестокости от более сентиментального братца. Тем более, что янская ци небесного нахала куда плотнее, чем у тех выскочек-заклинателей, которые обычно пытаются подчинить себе пару своенравных бамбуковых фей. Шэнь Цзю переглянулся с братом, закатил глаза на его весёлую ухмылку, и они оба улеглись поверх раскинувшегося звездой бога войны. Это теперь их добыча, вот. …А мозолистую ладонь, собственнически прокравшуюся к его рёбрам, можно и проигнорировать.