Клеймо боли

Каменные стены зала отражали глухое эхо женских стонов. Воздух был душным от дыма благовоний в курильницах и горячим от крови, давно пропитавшей ткани на ложе. Матрона Ми’зри, Верховная Жрица Дома Миззрим, раскинулась на покрывалах, скрипя зубами от боли. Родовые схватки терзали её уже третьи сутки, и даже она — сильная, закалённая в магии и власти — чувствовала, как ускользают последние силы. Вокруг матери, облачённые в струящиеся шелковые одеяния, стояли трое её дочерей: Инарра, старшая, с лицом непроницаемым и внимательным, не дрогнувшая ни разу за всё это время; Таллара, средняя, сжавшая губы и изредка бросающая косые взгляды на ложе, будто сомневалась, выживет ли младенец после таких трудных родов; и Акорил, младшая из трёх, с глазами, полными лихорадочного ожидания – не столько ради новой жизни, сколько ради власти, которую она могла ей сулить. Инарра растерянно сжимала в руке ритуальный кинжал: этим клинком она должна была перерезать пуповину младенца и им же — если родится мальчик — принести новорожденного в жертву богине Ллос. Тело Матери Ми’зри дернулось в последних спазмах, и ребёнок наконец появился: скрюченный, едва дышащий младенец, почти не подающий признаков жизни. Кожа у него была тонкой, словно полупрозрачной, и всё в нём говорило: он скоро умрет. Хуже всего было то, что он даже не пытался закричать. Нет. Хуже всего было то, что он оказался мужского пола. Мать Ми’зри никогда не ошибалась. Но почему же тогда она до последней минуты была уверена, что снова беременна дочерью? Матери Ми’зри благоволила Ллос. Почему же сейчас матрона Дома Миззрим лежит в беспамятстве, не успев дать ребенку имени, чтобы Инарра могла принести его в жертву богине? Жрица знала от матери, что беременность этим ребенком оказалась первой за долгие годы, которую Ми’зри не скрывала от общества Мензоберранзана. Нося саму Инарру и потом ее сестер, матрона маскировала живот с помощью иллюзий и зачарованных одежд, самих дочерей растила тайно и отправляла в Арак-Тинилит, где обучали девушек из благородных семей, под именами вассальных Домов — чтобы скрыть их от интриг своих старших детей. Близнецы Сэйбл и Грейанна и их брат Фарон, по словам матери, подавали большие надежды – пока сестры не начали воевать друг с другом, а Фарон не занял сторону более слабой из них. Грейанна убила Сэйбл, а позже была сама убита братом. Фарон же сгинул в Бездне год назад, и тогда мать Ми’зри открыла Великим Домам, что тайно воспитывала четырех дочерей, скрывавшихся до поры под чужими именами. Еще две беременности матери заканчивались неудачно – рождением сыновей. Оба этих ребенка были немедленно принесены в жертву: после заносчивого и напыщенного Фарона, хоть и бывшего при всех своих недостатках талантливым магом, Ми’зри приняла решение не оставлять в живых ни одного младенца мужского пола. Дом Миззрим нуждался в укреплении своей силы и влияния, а для этого ему нужны были женщины. Матрона пошевелилась. Акорил и Таллара поспешили к ней. — Мальчик, — склонившись, сказала Акорил отстраненно. — Жалкий. Таллара нахмурилась: — Его стоит убить сейчас же, чтобы он не тратил воздух нашего Дома. — Назови ребенка! — воззвала к Матери Инарра, кладя ребенка на черную гладь алтаря, и испуганно замерла: священные пауки, ковром покрывающие резьбу, зашевелились и сплошной живой массой сошли на пол, увеличивая дистанцию между собой и готовящейся жертвой. Сестры замерли на месте, боясь затоптать хотя бы одного из них. А затем наступила тишина. В зале стало так беззвучно, что слышно было только слабое дыхание ребёнка. Взгляд Ми’зри затуманился. Зрачки её расширились. Дочери ничего не поняли — заметили лишь то, как мать вдруг замерла, побледнела и уставилась в пустоту. — Мы не будем жертвовать его Богине, — обессиленно прохрипела матрона. — Она будет разгневана, если мы преподнесем ей… это. Мать рухнула на подушки, тяжело дыша, будто вернулась с поля боя. Инарра нахмурилась: — Мать?.. — Подай его мне, Таллара, — приказала матрона. Вторая дочь с поклоном подала младенца матери. Едва почувствовав прикосновение холодных пальцев, ребенок хныкнул и наконец закричал. Пронзительный детский плач привел женщину в ярость: надежда на то, что Ллос не принимает жертву из-за нежизнеспособности ребенка, угасала. Она приподнялась на ложе, рассматривая сморщенное личико. Возможно, этот младенец ценен для Богини, раз та запретила его убивать?.. — Его воспитанием займётся Акорил, — произнесла Ми’зри. Третья дочь смиренно склонила голову, принимая волю матроны. Втайне она надеялась, что ей не придется растить брата до самого поступления в Академию: через несколько лет из Арак-Тинилит должна была выпуститься ее младшая сестра, и тогда бесполезное бремя воспитания ребенка могло перейти ей — если мать не решит иначе. Безымянный младенец перестал плакать, и теперь тишину нарушали только короткие всхлипы. Ми’зри взглянула на него снова, размышляя, как назвать сына: сколь ни был нежеланным этот ребенок, со временем ему все же предстояло занять свое место в обществе Мензоберранзана. Впрочем, надежда на то, что он не переживет свои первые дни, еще оставалась – несмотря на громкий голос, мальчик почти не шевелился. Матрона поднесла его ближе к лицу, силясь найти изъяны в маленьком тельце, и тут младенец открыл глаза. Бледно-розовые, почти бесцветные радужки блеснули в тусклом свете магических огней. Дроу, рожденный под сенью благословения Паучьей Богини, должен был иметь красные глаза — такие были у его матери, такие же были у сестер. Этот ребенок не мог быть ценен для Ллос. Он был ею отвергнут. *** Мальчика назвали Vesz’tar – "Клеймо боли". Зачатый Матерью в годы, когда Богиня не слышала жриц, не отвечала на заклинания, и даже самые преданные опасались, что Паучья Мать навсегда отвернулась от народа илитиири, он все же казался совершенно обычным, развиваясь как любой другой эльф-дроу в детстве. Выдающихся талантов или необычных физических свойств у ребенка тоже не оказалось, и оставалось только гадать, почему богиня отвернула от него свой взор с самого рождения. Пауки обходили его кроватку стороной, а если один из них случайно и проползал по коже младенца, тот оставался к этому совершенно безучастным. Младшему принцу Дома запрещено смотреть в лицо старшим родственницам без приказа. Акорил благодарила Ллос за этот обычай: странные, белесые как у мертвеца, глаза маленького брата пугали ее до дрожи, и только взгляд, всегда направленный в пол, удерживал ее от того, чтоб случайно столкнуть ребенка с балкона. Это — и еще то, что Мать Ми’зри запретила его убийство после явления ей Паучьей королевы. Впрочем, физические истязания она не запрещала, и Акорил не сдерживала себя в том, чтобы жизнь мальчика соответствовала его имени. Наставница обучала его манерам и этикету — сразу после того, как Вестар научился ходить и говорить — а потом чтению, догматам учения Ллос и истории Мензоберранзана. Мальчик был неглуп, а еще быстро понял, что старание и послушание позволяют испытывать боль чуть реже. Единственным, что никак ему не давалось, оказались навыки письма: он давно должен был овладеть ими, вот только буквы, выходящие из-под его пера, изгибались в стороны, плясали над и под строчкой, дрожали и размазывались по пергаменту. Никакие методы Акорил не заставляли его начать писать аккуратнее. Ни упражнения, ни наказания, ни страх и ни боль не сделали его почерк хоть сколько-то читаемым. Это грозило перерасти в катастрофу: что бы Мать ни решила сделать с необучаемым мальчишкой, ее, Акорил, провал как наставницы тоже не останется незамеченным матроной. …Женщина шла по длинному коридору в глубине дворца Миззрим, направляясь к одной из малых библиотек. В последние дни таблички с прописями, над которыми Вестар корпел большую часть отведенного ему для учебы времени, стали выглядеть чуть лучше, и она как раз отлучалась, чтобы доложить Матери о наметившихся успехах. Акорил вошла в помещение, и мальчик обернулся на звук ее шагов с легкой улыбкой, впрочем, тут же стерев довольное выражение с лица и уставившись в стол. Что могло так обрадовать юнца за недолгое время ее отсутствия? Женщина приблизилась к ребенку, и тот протянул ей пергамент, не дожидаясь приказа: буквы, тщательно выведенные слишком крупным для детской руки пером, ровно выстроились в строчку. Мальчишка радовался собственным успехам? Надеялся избежать сегодня ежедневного наказания? Наставница смерила взглядом застывшего в неподвижности ученика и замерла сама, обратив внимание на его пальцы, перепачканные чернилами. Он держал перо в левой руке. — Левой? — медленно переспросила она. — Всё это время… левой? Вестар сжался, втянув голову в плечи. Он понял: это была ошибка, за которую его снова накажут. — Мне так легче, — тихо ответил он, нервно сжимая перо в пальцах. Акорил с силой вырвала его из руки мальчика, отбросив в сторону, прижала ладонь ученика к столешнице и ударила мраморной чернильницей по костяшкам. Один раз. Второй. Третий… — Ты сын Дома Миззрим, — прошипела она. — У нас нет и не будет уродов. Я сделаю принца даже из такого ничтожества, как ты. Вестар молча смотрел на чернила, стекающие по бумаге и пальцам. Наставница с удовольствием вскрыла бы вены мальчика, заставив его писать прописи собственной кровью, пока он не упал бы замертво… Но Матери нужен был результат, а не труп. Акорил переучивала его через боль — медленно, методично, как обтачивают камень. Вестар должен был писать, открывать двери, застегивать обувь только правой рукой. Всякий раз, когда он инстинктивно тянулся левой, она замечала. Если это происходило во время уроков, она брала тонкую указку, которую носила с собой, и хлестала по пальцам. Однажды он взял бокал левой рукой во время ужина, и она ударила по дну сосуда так, что хрустальная стенка клацнула о зубы мальчика, а напиток вылился на его рубашку. — Боль делает покорным. Боль воспитывает. Ты либо станешь пригодным, либо ненужным. Не заставляй меня разочаровываться, иначе я сообщу Матери о твоей никчемности. Вестар учился писать правой рукой, использовать ее в быту, но Акорил знала почти наверняка: он притворяется правшой, когда на него смотрят, и снова действует левой, когда остаётся один. В тех случаях, когда она не искалечена наказаниями. Вот только поймать его на этом наставнице никак не удавалось — что ж, однажды она исправит и это. …Ее воспитанник сидел на высоком резном табурете в малой трапезной, предназначенной для обучения этикету. Ноги мальчика не доставали до пола, но он держал спину прямо, невзирая на это неудобство. Голову он слегка склонил, изучая взглядом предметы на столе и не имея позволения смотреть в глаза наставнице. Она действительно проделала над ним большую работу. Безмолвные слуги внесли вторую перемену блюд и, повинуясь едва заметному повороту головы Акорил, так же тихо исчезли. Вестар давно умел пользоваться всеми столовыми приборами в верном порядке и делал это с подобающим изяществом, но сегодня его ожидал иной урок. Всё было тщательно подготовлено: от температуры мяса до точного процента сока роящейся поганки в подливке. Недостаточно, чтобы убить юнца — только вызвать у него ощущение едкой горечи во рту, такой, что дыхание перехватывает, а слёзы выступают сами собой. Женщина хорошо знала вкус этого гриба — сама пробовала, прежде чем одобрить план. Она хотела увидеть, сможет ли он держать лицо. Акорил бросила на него взгляд, когда он взял приборы — всё было правильно, нож в правой руке. Отрезал мясо, положил в рот и, усилием воли стерев с лица гримасу отвращения, судорожно вдохнул. Она подалась чуть вперёд, чтобы лучше видеть его глаза. Вестар молча проглотил первый кусок: ни слова, ни всхлипа, ни попытки отложить вилку. — Продолжай, — произнесла Акорил ровным голосом. Мальчик подчинился, но его рука слегка дрогнула. Кожа на шее стала чуть влажной — пот или слеза скатились по ней, было не разобрать. Наставница видела, как напряжены его мышцы, как он борется с рефлексами, как контролирует себя. Она почти слышала, как во рту у него сгорает слизистая. Конечно же, он не выдержал: сломался на третьем куске, попытался подавить кашель, зажимая дрожащими ладонями рот. Акорил не сомневалась, что все закончится именно так — глупо было бы ожидать от этой ошибки природы достойной дроу выдержки. — И это должно стать полезным нашему Дому? — она не испытывала даже раздражения. —Жалкое бледноглазое уродство. Мальчишка утер губы, пытаясь сохранить остатки гордости, и тут её захватило знакомое, сладкое чувство — власть. Его унижение делало её день лучше. Женщина встала, обошла стол и с силой схватила Вестара за подбородок — не позволяя, а заставляя смотреть в глаза. — В следующий раз это будет яд, — прошептала она. — Потому что лучше сдохнуть, чем опозорить Дом. Она жестом подозвала слугу. — Очистить стол. Мальчика — в его покои. На следующее утро, когда его разбудили, чтобы повторить урок — тот же стол, те же блюда, вот только вытяжки из роящейся поганки в соусе теперь было больше — он проглотил все с лицом, не выражающим ничего. Даже когда по телу пошли судороги. *** Вновь и вновь Мать Ми’зри — повелительница Дома, верховная жрица — вызывала в своей памяти события той ночи. Когда ей в родовых муках явилась Ллос, это был не сон и не просто видение: слишком ярко, слишком отчетливо, слишком страшно. Богиня не благословила младенца и не приняла его в качестве жертвы, но ясно, холодно, непререкаемо запретила убивать. С тех пор матрона отослала мальчика от себя, поручив его заботам дочери. Да, существование этого ребенка было проявлением воли Паучьей Королевы, но для нее самой он стал постоянным напоминанием о том, что даже она — могущественная, безжалостная, жрица среди жриц, пользующаяся непреходящей благосклонностью Богини — может быть ею использована. Вестар был ношей, которую невозможно было сбросить, которую приходилось терпеть, холить, воспитывать, демонстрируя при этом всем, будто его место в Доме Миззрим заслужено. Мать не видела мальчика с тех пор, как приказала Акорил заняться его воспитанием — об успехах и неудачах в дрессировке она знала только со слов дочери. Если Вестар сможет пережить детство, не погибнув в ходе обучения и не пав жертвой интриг или покушений — тогда его можно будет использовать. До тех пор он обуза. Верховная жрица сидела на обитом мягкой черной кожей троне, возвышающемся над малым залом приемов — много лет она предпочитала проводить здесь встречи с приближенными. В затянутые паутинными узорами проемы окон лился мягкий свет Нарбондели — колонны, возвышающейся в центре Мензоберранзана, с помощью которой жители города отслеживали ход времени в сутках. С той памятной ночи минуло ровно десять лет. Акорил, надменность и холодность в лице которой многократно усилились с момента ее вступления в ранг жрицы-наставницы, вошла, ведя за руку мальчика — подтянутого, аккуратно причесанного, безупречно одетого юного благородного дроу. Вестар шел чуть позади: плечи расправлены, подбородок опущен по этикету. Дочь подвела мальчика к подножию трона и надавила на его плечо, заставляя встать на колени. Тот безропотно опустился, убрав руки за спину. Губы были плотно сжаты, взгляд направлен в пол, как велено. Лицо оставалось спокойным, но в фигуре сквозило напряжение — надави чуть сильнее, и он разлетится на осколки. Ми’зри слегка повернула голову к Вестару, рассматривая ребенка как статую, о завершении работы над которой мастер сообщил раньше срока, ища в неподвижно застывшей фигуре дефекты. Теперь Акорил стояла на шаг позади него, демонстрируя Матери объект своей работы. — Он знает, как склониться при входе старшей, не теряя достоинства, — перечисляла она. — Отличает пять видов трапезных приветствий. Может читать и писать на трёх языках, а также делает успехи в языке жестов. Ни разу не ослушался меня в течение последних двадцати циклов. Я формирую из него то, что вы велели. Мать сидела, облокотившись на подлокотник трона, задумчиво скользя взглядом по своим детям. Молчание тянулось, как яд, просачивающийся в кровь. Акорил замерла в ожидании, будто ей не терпелось услышать похвалу. — Подойди, — произнесла Ми’зри наконец. Мальчик едва заметно вздрогнул, но бесшумно поднялся с колен и взошел на возвышение. Согнулся в почтительном поклоне, выверенном как по учебнику. Протянул руки ладонями вверх, как полагается в ритуальном приветствии. Мать коснулась пальцами его ладони и вдруг резко и сильно схватила за запястье. Вестар сжался, как от удара, попытался выдернуть руку, но подавил этот импульс. Ми’зри видела, как он закусывает щеку изнутри, чтоб не вскрикнуть. — Он напуган, — сказала она, не отпуская руку сына. — Этого ли я хотела добиться, поручая его тебе? Акорил слегка приподняла подбородок, как будто не поняла ее. — Он следует всем наставлениям, Мать Ми’зри. Не дерзит, не спорит, учится. Я добилась покорности. — Да, — Мать выпустила руку Вестара, откинулась назад, больше не глядя на него. — Он не спорит и не дерзит. Делает, как велено. Выйди, мальчик. Ребенок снова поклонился и вышел, как учили — не медленно, но и не слишком торопливо. Прекрасная кукла. Отличная марионетка — вот только марионетке нет никакой разницы, кто будет дергать ее за ниточки. — Скован. Зажат. Напряжен. Слишком молчалив, — матрона иронично усмехнулась. — Или ты скажешь, будто он слишком разумен, чтоб пытаться говорить, когда сказать нечего? — Я учу его больше слушать, чем говорить, — ответила Акорил. — Он должен стать удобным, чтобы вы могли его использовать. — О да, он будет использован, — ирония в голосе Матери превратилась в сарказм. — Любым, кто сможет достаточно сильно его запугать. Как, скажи, я смогу решить, чем он может быть полезен Дому, если ты воспитываешь из него мебель? — Он дроу, Мать Ми’зри. Мальчишка. Он должен учиться покорности, чтобы выжить в Мензо. — Он должен учиться носить маски, — отрезала Мать. — Прятать свои истинные мысли, нести их сквозь боль и улыбаться. А ты обучила его только бояться, — она медленно провела ногтем по подлокотнику. — Это кажется хорошим результатом… на первый взгляд. Но безвольно послушный не пригодится мне. Я оставила этого ребенка в живых не для того, чтобы теперь получить дрожащую тень. Ты либо научишь его быть дроу, Акорил, либо я найду того, кто справится лучше. Ты поняла меня? — Да, Мать Ми’зри. *** Вестар не собирался подслушивать. Он застыл неподвижно, как учили: руки вдоль тела, подбородок чуть опущен. Смотреть на дверь — значит вызвать подозрение. Двигаться — проявить дерзость. Слушать — подвергнуть себя опасности. Но голос Матери Ми’зри, вызывающей у него еще больше ужаса, чем Акорил, невозможно было не слышать. Интонации становились все более угрожающими, и привычное напряжение снова ползло по плечам, вызывая желание сжаться и забиться в угол, когда мальчик наконец смог разобрать слова, произносимые за дверью. Он должен действовать, думать, выбирать. Улыбаться, когда ненавидит. Смеяться, когда лжёт. Скоро дверь открылась, появившаяся оттуда Акорил стальной хваткой вцепилась в запястье Вестара и поволокла его по коридору. Она не смотрела на него, но её молчание уже само по себе было приговором. Вестар, глядя в пол, шел за ней, стараясь дышать тише. Она поняла, что он услышал, и сейчас его ждет наказание? Она думает, что он подслушивал нарочно? Только перед дверью в его покои она остановилась, резко обернулась и заговорила: ровно, не повышая голоса, но с тем напряжением, что обычно предшествовало удару. — Ты разочаровал её. Он опустил голову еще ниже. — Госпожа… я сделал всё, как вы говорили… — Не перечь мне, – оборвала сестра, и в голосе её появилась почти ласковая угроза. — Ты был скованным, деревянным. Ты выглядел, как животное, которое натаскали, а не как потомок великого Дома. Вестар в отчаянии сжал кулаки — он не знал, что мог бы сделать иначе. Акорил склонилась к нему ближе, взгляд её был холодным и прищуренным. — Мать не глупа. Она хочет видеть тебя полезным. Я хочу, чтобы ты знал своё место. А ты выглядел так, будто даже подчиняться простым командам не способен. Она провела пальцем по его щеке — медленно, угрожающе. Крепко взяв за подбородок, заставила его поднять голову. — Может быть, я слишком щадила тебя? Вестар сделал шаг назад и уперся лопатками в дверь. Створка подалась, открываясь, и сестра втолкнула его в комнату, презрительным взглядом окинув то, как поспешно он поднимается с пола. Когда замок щелкнул и шаги Акорил стихли в глубине коридора, маленький дроу прислонился лбом к прохладной створке двери. Она лгала. Он всё сделал точно так, как она учила. Все сделал правильно. Не он был причиной недовольства Матери — она говорила это Акорил. Про неё. Он слышал. Не всё, только обрывки сквозь массивную дверь, но достаточно, чтобы понять: “Он исполняет приказы, но не потому, что понимает их”. “Ты добьешься только того, что он перестанет думать вовсе”. “Ты делаешь из него раба, а не дроу”. Слова прожгли в нём пустоту там, где раньше было смутное стремление заслужить одобрение сестры. Он долго думал, что просто неспособен быть правильным, что, если бы он сильнее старался, лучше учился, не замирал от боли — наставница бы хвалила. Теперь Вестар понял: проблема не в нём. Акорил слепа. Глупа. Или слаба. В ту ночь он долго лежал без сна. Понять, что делать дальше, было сложно. Он не знал, как быть “аристократом”, как “действовать и выбирать”. Но одно он понял: слепая покорность для него не путь к выживанию. А страх нужно прятать лучше. *** …Он стоял уже почти полчаса. Колени горели. Камень под ним казался раскалённым: каждая крошка врезалась в плоть, будто пыталась добраться до кости. Железо на плечах тянуло вниз, и, если он хоть чуть-чуть наклонится, сестра заметит. Она замечала всё. Вестару было одиннадцать. Он сбился, когда заучивал список древних домов, преданных Ллос за дерзость: назвал Дом Ссп’аррэн вместо Ссп’ар’рин. Всего один звук, он понял это сразу, как только произнес. Пауза повисла в воздухе, но Акорил уже приближалась к нему. Тихо, спокойно, как всегда. — На камень. — Я… — Молча. Никаких оправданий. Он знал, что спорить нельзя, поэтому просто встал, опустив глаза и выпрямив спину. Мальчик был худ, в одной длинной тунике — лёгкой, почти прозрачной, как и полагалось в учебных залах, чтобы видна была осанка. Медленно опустился на колени на каменную плиту у стены, шершавую, как наждак, с вкраплениями тёмного обсидиана. Он чувствовал, как каждый мелкий осколок режет колени сквозь тонкую ткань штанов. Наставница положила ему на плечи две гири — железные, обтянутые чёрной кожей дуги. Не настолько тяжёлые, чтобы сломать, но достаточно, чтобы через полчаса всё тело горело от натуги. — Спина ровная. Подбородок вверх. — Да, госпожа, — прошептал он. Первые несколько минут ощущалась просто боль в коленях. Потом появилось жжение, будто в кожу вгрызались жуки. Потом мальчик начал терять контроль над дыханием. Каждое движение грозило новым криком сестры и новым наказанием, но она пока молчала — просто сидела и писала что-то за низким столом. Вестар думал о звуках её пера, о шорохе страниц. Думал, чтобы не думать о боли — пока не стало слишком тихо. Он почувствовал её взгляд — неожиданно заинтересованный, не злой, не равнодушный. Осторожно, будто невзначай, поднял глаза и снова их опустил. Акорил все так же сидела на подушке у стены. Пергамент и перо лежали на столе перед ней, но она отвлеклась от работы. Пальцы её касались подбородка, на губах играла тонкая, лениво-томная улыбка. Холодные идеальные глаза были направлены прямо на брата, и в них не было ни раздражения, ни гнева. Только удовлетворение. Сердце забилось чаще. Это было странно, неправильно, как если бы она наблюдала не за наказанием, а за чем-то… интимным. Липкое ощущение наготы и уязвимости поползло по плечам. Она наслаждается, понял он вдруг. Не его исправлением, не тем, как он учится — а тем, как он дрожит, как губы сжимаются от боли, как мышцы подёргиваются от усталости. Его боль была для нее тем, что можно рассматривать. Любоваться. Она не просто обучает и воспитывает, понял Вестар — она ликует, ощущая власть над ним. Издеваясь и унижая каждый раз, как может найти для этого повод. Если повода не будет, она станет злиться, лишенная удовольствия, и станет вымещать свою злость еще большими издевательствами. Значит, “идеальным” быть не нужно — нужно изучать. Подставляться осознанно, когда это сулит меньшую опасность. Наблюдать. Запоминать. Он упал на двадцать седьмой минуте. Колени подогнулись, железо соскользнуло, он рухнул вперёд и заплакал. Не от боли — он давно научился терпеть ее молча — а чтобы проверить, как отреагирует на это сестра, давно не видевшая его слез. Акорил подошла, подняла его с пола, скользнула взглядом по крови, пропитавшей ткань штанов. — Ты сын Дома Миззрим. Ты — лицо нашей крови, и ты должен быть идеален. Ошибешься еще раз — я вырежу тебе язык. Уже вечером, в своих покоях, пока служанка промывала ссадины на его коленях, Вестар мысленно поздравил себя с маленькой победой: дав Акорил то, что она хотела видеть, он сократил длительность сегодняшнего наказания — и сестра не пообещала повторить его назавтра. Удовлетворилась, ограничившись угрозой, которую вряд ли может привести в исполнение. Он понял, что кроме послушания есть и другой путь: еще не знал, как притворяться и манипулировать другими, но уже захотел научиться. *** Обстановка в покоях Вестара была изящной, но аскетичной: кровать, письменный стол с высеченными символами Ллос, шкаф с книгами, ковер. Дверь запиралась на массивный механический замок, чёрный металл которого холодно поблёскивал в щели. Мальчик сидел на полу, припав на одно колено и прикусив кончик языка, и ковырялся в замочной скважине. Четвёртый день подряд Акорил запирала его после уроков, оставляя книги и обещание: “Вернусь – проверю. Ты знаешь, что будет, если окажешься не готов отвечать”. Вестар долго и упорно учился. Но сколько можно читать, когда за дверью целый Дом? Когда ты слышишь шаги, шорохи, приглушённые разговоры, и не знаешь, о чём они — а знать хочется так, что зубы ломит. Он уже пробовал взломать замок раньше: прутиком от метлы, шпилькой, куском застежки башмака. Сломал ноготь, порезал палец. Раз семь пытался и срывался, когда шаги за дверью вызывали панический страх быть пойманным. Сегодня в коридоре стояла тишина. Маленький дроу взял со стола тонкую бронзовую шпильку, которую потихоньку отломал с переплёта одной из книг, вторым инструментом стал узкий кусочек металлической застёжки от пояса одной из его туник. Он знал, что в замке три щелчка, но раньше доходил только до второго. Пальцы двигались аккуратно, спина взмокла от напряжения. Ребенок слушал: не ушами, всем телом. Чувствовал замок, как живое существо. Щелк. Первый. Он замер — дверь всё ещё оставалась неподвижной. Капелька пота скатилась по виску. Щелк. Второй. На этом месте раньше всё рушилось. Паника, дрожь, ужас, что Акорил вдруг войдёт. Но сегодня он вспомнил: страх ей нравится. Если он боится, она победила — но, если сможет преодолеть это, у него ещё есть шанс. Дроу вдавил шпильку глубже, осторожно покачал. Услышал лёгкий скрежет, задержал дыхание… Щелк. Третий. Замок открыт. Несколько секунд Вестар просто сидел, глядя на ручку, не веря. Потом медленно, осторожно, будто может спугнуть удачу, повернул её. Дверь приоткрылась, и за ней тянулся пустой коридор. Он вышел, мягко и бесшумно ступая. Дом, который он знал только по рассказам Акорил и учителей, по теням, по отражениям в полированных панелях пола, теперь был перед ним. Мальчик прошёл мимо комнат, где никогда не бывал. Остановился перед приоткрытой дверью, заглянул: внутри стоял письменный стол с рассыпанными свитками — и пошел дальше. Где-то раздавались шаги, пахло благовониями. За каменной решёткой послышался журчащий звук воды — возможно, мраморный бассейн с фонтаном, о котором он слышал, но не видел. Он не ушёл далеко — ему было страшно. Но он сделал это. И, когда через несколько минут вернулся в свою комнату и вновь закрыл замок — так, будто он был заперт снаружи — сел у двери и закрыл глаза. Вестар чувствовал, как учащенно бьётся сердце. Не от страха, и даже не от гордости за то, что смог ослушаться. От тихого, ядовитого восторга: он может. Потихоньку, по капле, изучит Дом — как можно стать ему полезным, если он ничего о нем не знает? — и тогда добьется признания. Мать не пожалеет, что оставила его в живых. *** Маленькая библиотека в Доме Миззрим пропахла плесенью и засушенными травами. Учитель — один из немногих, кто разговаривал с Вестаром, кроме Акорил, — вынул из ящика аккуратно нарисованный свиток и теперь раскладывал пергамент на столе: это оказалась карта, на которой были отмечены города Подземья, колонии иллитидов, рудники свирфнеблинов, поселения дерро, верхние пещеры, куда допускались купцы из Надземья, и даже выход на поверхность, за которым — пунктиром — обозначалась карта прилежащих территорий. — Ты знаешь, кто ты есть. Но, чтобы понимать, как использовать тех, кто слабее, ты должен знать и их тоже. Наставник поочередно указывал тонким костяным стилусом на изображения. — Двергары. Упрямы, как их камни, тупы, как их молоты. Не любят магию, поклоняются богам, которые требуют “чести” и “семейных уз”. Их руды мы покупаем или забираем. Их крепости взрываем изнутри. Запомни: дворф не враг, а инструмент. Если забудешь — сам станешь инструментом в его руках. Иллитиды — пожиратели разума. Бояться их разумно. Дружить с ними — идиотизм. Но с ними можно торговать, пока ты не моргаешь… Вестар делал заметки — старательно, аккуратно. Уроки знаний о других расах были ему интересны, чего нельзя было сказать о заучивании религиозных гимнов и десятков вариантов приветствий в зависимости от места собеседника в иерархии. — Одна из самых многочисленных рас Надземья — люди. Такие же властные и алчные, как мы, но с короткой памятью. Убьешь одного, а через год его племя будет звать тебя другом. Мягкие, дешёвые, несдержанные в желаниях. Их воля податлива. С ними приятно торговать, если они не начинают паниковать от одного твоего вида. Ученик внимательно слушал: что-то не складывалось в рассказе учителя, но Вестар пока не решился начать задавать вопросы. Попытался согнать тень любопытства с лица — поздно, наставник уже приглядывался к нему. — Ты хочешь спросить, зачем нам знать их обычаи, если мы их презираем? Все просто: потому что паук не ловит муху, не зная, как та жужжит. Сестра в углу хмыкнула с одобрением. Учитель указал на изображение поселения на поверхности: — Люди строят свои города из дерева и камня. Немногие из них способны к магии, живут они недолго. Они верят в милость своих богов, но не могут выбрать, кому поклоняться — и потому теряют бдительность. По несколько их поколений рождаются, стареют и умирают за одну нашу жизнь. Вестар все же поднял голову, не выдержав. Любопытство сорвало слова с губ быстрее, чем он смог продумать их последствия. — Но… если они такие, то как они вообще выживают? Значит, у них есть и сильные стороны? Учитель резко повернулся к нему, едва не смахнув карту со стола. — Что ты сказал? — Я… просто… если они так слабы, разве другие расы не уничтожили бы их? Мы, или орки, или даже… — мальчик замолк, понимая, что сказал слишком много. Не подобрал нужных слов, не продумал интонацию. — Хватит, — голос учителя был сух, как пергамент. — Ты здесь не для того, чтобы искать плюсы в слабости низших рас. Ты здесь, чтобы научиться ею пользоваться. Умение задавать вопросы, оспаривать наставления — не добродетель, а глупость. Сестра, к удивлению Вестара, не вмешалась сразу же — но вечером призвала его в свои покои, чтобы проверить, что он усвоил за день. Акорил сидела на высоком стуле, слегка откинувшись назад, предвкушая развлечение. Вестар стоял на коленях на подушке перед ней, руки на бедрах, спина прямая, взгляд потуплен — эту встречу у него было время продумать. — Расскажи мне, — спросила Акорил, поигрывая тонким бичом между пальцев, — чем люди отличаются от нас? — Они живут недолго, — начал Вестар с правильной, беспроигрышной формулировки. — Они слабы, у них нет врождённой магии, они часто не знают, кому из богов служат. Акорил чуть подняла бровь — кажется, хотела услышать не это. Он продолжил чуть тише, пробуя другое: — Они строят большие города, приспособившись жить под открытым небом. У них есть короли и армии… Сестра прищурилась, Вестар заметил, как напряглась рука с кнутом, опустил голову, но все же продолжил. Важно было довести этот разговор до конца. — И… если у них есть города и армии, и они выживают без покровительства одного могущественного бога, разве это не значит, что они умеют… договариваться? И обманывать? Он нарочно говорил чуть замедленно, с паузами, как будто строил слишком сложные для себя фразы — но исподволь следил за её лицом. Акорил поднялась, и кнут, который она держала, перестал быть игрушкой, взятой, чтоб занять руки. Теперь он был угрозой. — Ты собрался изучать их? Или, может быть, учиться у них, как у равных? — Она подошла ближе. — Хочешь однажды стать как они? Трусливым, не определившимся со своей верой мясом? Вестар помолчал, глядя вниз, пока краем глаза не увидел, как она поднимает хлыст, и только тогда тихо произнес, стараясь, чтобы голос был ровным, будто он просто размышляет вслух: — Я не хотел. Просто подумал, вы будете довольны, если однажды я смогу говорить с ними так, чтобы они забыли, что я дроу. Акорил замерла. Он ждал этой заминки, чтобы продолжить: чуть тише, чуть медленнее, точно копируя её тон, который запомнил за годы уроков: — Если я буду выглядеть слабым, как они, и говорить, как они, то смогу узнать, о чём они говорят, когда думают, что их никто не слышит. — Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты думал об этом? — её голос шелестел, как змеиная чешуя. Вестар кивнул. Потом, как бы испугавшись собственной смелости, прибавил: — Я… просто хотел, чтобы вы были довольны. Я ошибся. Простите меня. Сначала Акорил не двинулась. Потом опустила хлыст и отошла на шаг. — Ты врёшь, – в голосе не было эмоций. — Но это лучше, чем молчание — иначе я уже заставила бы тебя кричать. Она повернулась, неспешно убрала бич на стол. Не оборачиваясь, спиной к нему, добавила: — Ты выучишь весь перечень известных человеческих королевств и их столиц до рассвета. Ошибёшься – не сможешь держать чашу завтра за ужином. Наставница кивнула слуге, чтобы тот сопроводил Вестара в его покои, и только оказавшись у себя, мальчик позволил себе облегченный выдох. Сегодня он ощущал это не как победу, но как еще один крохотный шаг вперед. Он избежал наказания, научился говорить ложь так, чтобы она звучала как подчинение. Показал страх, когда это было выгодно. Спрятал — в момент, когда это было опасно. И это значило, что он растёт. *** Вестар выбирался из комнаты почти каждый раз, когда Акорил уходила. Больше не испытывал страха перед железом, научился чувствовать сопротивление штифтов, слушать, как щёлкает металл, угадывать момент как вдох перед ударом. Не каждый раз он уходил далеко — иногда просто стоял в коридоре и слушал, пытаясь понять, где кто ходит, в какие часы, запоминал скрипы половиц, запахи, которые тянулись из комнат. Но сегодня всё было иначе. Вестар вышел поздно, когда Дом погрузился в ночной полумрак. Мальчик уже знал: в это время слуги дремлют, а Акорил вместе с Матерью и сестрами уходит в главный храм на молитвы и ритуалы. Он прокрался мимо лестницы и прошёл к одному из верхних коридоров, туда, где начинались покои жриц — уже бывал тут однажды, но только до арки, за которой коридор изгибался, уводя в неизвестность. Тогда не решился войти, а сегодня — да. Юный дроу шёл медленно, касаясь стены кончиками пальцев, будто хотел почувствовать пульс Дома. Дошёл до комнаты с приоткрытой дверью, откуда тянуло благовониями, жгучими и тёплыми, как кровь. Вестар хотел просто пройтись по крылу с комнатами жриц, но сюда, в покои Акорил, не смог не заглянуть: он уже бывал здесь раньше, но, разумеется, никогда — без хозяйки. Он прошёл внутрь. Сердце билось гулко, больно, не разобрать, от страха или азарта. От ощущения, что нарушает правила, делает то, что сам захотел. Значит, живёт. В комнате было полутемно. На столе лежали свитки, один был раскрыт. В ногах кровати стоял сундук. Мальчик подошёл к столу и взглянул на свиток — это был доклад, что-то о дипломатии с Домом Хелв’ир: большинство слов он не понимал, но увидел схему с пометками. Он жадно запомнил её — даже не понимая, знал: это важно. Открыл сундук — на ткани одежд лежали кинжал, два вычурных флакона, узорчатая маска, дорогие украшения. И среди них… кольцо. Простое, тонкое, серебряное. Без камня, но странно красивое. Он взял его в руку — не чтобы украсть, просто подержать. Чтобы почувствовать, как это — дотронуться до тайны — и в этот момент где-то скрипнула дверь. Он застыл, прислушался: в коридоре зазвучали чьи-то тихие шаги. Вестар быстро закрыл сундук, продолжая сжимать кольцо в руке, и бросился прочь. Он успел. Скользнул в свои покои и закрыл дверь, слыша только собственное тяжёлое дыхание и стук крови в ушах. Наутро Акорил не заметила пропажи — видимо, для нее кольцо было не слишком важным. А вот Вестар целый день ощущал его в кармане своей туники, как трофей. Он ни разу не надел его, просто теперь знал, что может дотянуться до вещей, которые не должен был даже видеть. Кольцо он спрятал под кроватью, завёрнутое в ткань. Он не знал, зачем оно ему, но каждый раз, когда касался его, что-то в груди замирало. Я вышел и вернулся. Я взял это у неё. И она не знает. Он начал делать такие вылазки чаще. Не воровал ничего крупного, только мелочи: иглу, обломок сургуча с чужой печатью, обрывок пергамента с непонятными символами, и всё прятал в тайнике за панелью в полу. Эти предметы стали символами его свободы. Тайной власти, о которой никто в Доме не догадывался. А еще Вестар начал подслушивать. Служанок, когда те шептались, сестер, если одна из них забывала закрыть дверь. Несколько раз слышал имена чужих Домов, разговоры о политике, обмене рабов, тайных союзах. Большинства бесед он все еще не понимал, но складывал в памяти, как осколки головоломки. И всё чаще улыбался, возвращаясь в запертую комнату. *** …Однажды Вестар решился пройти в галерею, ведущую к частным покоям Матери. Это было безумие — он знал. Но знал и другое: в это время суток она должна быть в главном храме, а значит, шансы остаться незамеченным велики. Он прошёл по галерее, прислушался к шорохам за дверями, посмотрел на запертые двери, ведущие в покои Верховной жрицы и в витражном проёме увидел себя: худой, тёмный силуэт с бледными глазами, дрожащий от возбуждения. Я уже не тот маленький мальчик, которого Акорил ломала, как ей хотелось. Я знаю гораздо больше, чем она может даже предположить. Когда он вернулся, в комнате ждал сюрприз. Сестра вернулась раньше: слуга открыл дверь, увидел пустую комнату и вызвал её. Она сидела на его кровати. — Где ты был? — спросила наставница с ледяным, угрожающим спокойствием. — Кто тебе помог? Вестар взглянул на слугу, так некстати сунувшего нос не в свое дело. — Он… заходил, и потом оставил дверь незапертой. Мне было скучно. Я решил, что могу пройтись по коридору. Сестра долго и молча смотрела на него, потом встала, подошла, аккуратно провела ногтями по его щеке и улыбнулась. — Ты снова врёшь. Думаешь, что уже почти взрослый? Жаль, что пока еще не умный. Она ушла, а Вестар остался, не веря своей удаче. Неужели побег просто сошел ему с рук? Через два дня его поймали уже по-настоящему. Вестар вышел, как выходил множество раз до этого, прошел по коридору с жилыми комнатами, спустился на этаж ниже — там находилась дверь, за которую он еще не заглядывал. По обрывкам подслушанных разговоров он знал, что за ней находилась алхимическая лаборатория, и это знание подогревало его любопытство как ничто другое. Когда эта дверь была открыта, в лаборатории всегда кто-то был, а если она пустовала, замок запирали. Вестар подготовился: взял свои нехитрые инструменты, запомнил, в какое время этот этаж наиболее пуст. Затаив дыхание, опустился на одно колено у вожделенного замка. Торопился, первые несколько попыток не увенчались успехом: механизм был заметно сложнее, чем у его собственной комнаты. И вот наконец прозвучал первый щелчок. Мальчик неверяще замер на секунду — неужели получается? — и надавил шпилькой чуть сильнее, намереваясь продолжать. Из замочной скважины на пальцы брызнула ало-зелёная жидкость — ну конечно же, замок был с ловушкой. Кожа начала вздуваться, ногти отслаиваться. Вестар бросился в свои покои, схватил графин с питьевой водой и вылил все его содержимое на руку — бесполезно, жжение только усиливалось. Всё ещё получалось не закричать — но Акорил увидит травмированные пальцы, и как он сможет это объяснить? Впрочем, объяснять не пришлось. Сестра пришла к нему спустя несколько минут: с издевательской улыбкой, иронично вздернув бровь. — Я же говорила тебе не считать себя умнее, чем ты есть, — она продемонстрировала мальчику кусочек бронзы, который тот обронил у дверей лаборатории. Вестар сжался, понимая: что бы он сейчас ни сказал, может сделать тебе только хуже. Акорил запустила по комнате поисковое заклинание, телекинезом вытащила из-под кровати содержимое нехитрого тайника и швырнула его на стол. — Собираешь мусор, как гоблин? Чего еще можно было ожидать от такого уродца, как ты… — наставница брезгливо осмотрела горстку мелких вещиц, и серебряное кольцо, выпавшее из тряпицы, в которую было завернуто, конечно же, немедленно привлекло ее внимание. Женщина застыла на мгновение, а потом медленно повернулась в сторону брата. — Ты. Выродок. Ничтожество. Жалкий слизняк, — каждое слово раздавалось в такт ее шагам. — Ты запомнишь, что можно открывать, а что нет. Куда тебе лучше не тянуть свои поганые лапы… Она подошла и взяла его руку. Левую. Пальцы обоих дрожали: ее — от ярости, его — от понимания того, что сейчас произойдет. — Ты будешь помнить. — Да, — прошептал он. Не умолял и не сопротивлялся. И услышал хруст. Сначала просто звук — неестественный, тошнотворный; потом от ладони до плеча прокатилась волна боли. Вестар задохнулся, хватая ртом воздух, вздрагивая всем телом. Сестра аккуратно разжала его ладонь, будто оценивала работоспособность механизма. — Один — за то, что выходил без позволения. Второй — за то, что не признался сразу. Второй палец хрустнул громче. Мальчик упал на колени — не по приказу, просто не удержался. Акорил стояла, глядя на него сверху, продолжая крепкой хваткой сжимать его запястье. — Третий — за то, что осмелился входить в мои покои, — хруст повторился, Вестар наконец закричал, его уже мутило от боли. — Четвертый — за то, что решился что-то оттуда взять. Пятый — за то, что не умоляешь сейчас о прощении, хотя должен… Наставница выпустила запястье мальчика, оглядела его еще раз и поставила каблук на кисть правой руки, которой он упирался в пол. — А это — за то, что ты такое никчемное убожество, — Акорил вдавила каблук в пол, и у Вестара окончательно потемнело в глазах. *** Конечно же, его снова заперли. Забрав все, что он мог использовать в качестве отмычек, все его нехитрые сокровища — даже перо и чернильницу унесли. Впрочем, воспользоваться ими Вестар все равно не смог бы: он пришел в себя от сильной пульсирующей боли в кистях рук. Переломанные пальцы отекли и налились кровью, попытка шевельнуть ими оказалась не просто безуспешной — наглухо отбила желание ее повторить. Сколько он лежал в беспамятстве, мальчик не знал. За дверью было тихо, выяснить время суток по передвижениям слуг не представлялось возможным. Да и кто знает — может быть, Акорил специально запретила им ходить этим коридором сейчас. Минуты тянулись, как нити паутины: длинные, липкие, Вестар вяз в них, качаясь на волнах боли. Началась лихорадка; он дрожал, лицо покрылось испариной. Хотелось пить, но пустой графин так и валялся на полу. Хотелось завернуться в одеяло, но искалеченные руки не повиновались. Тошнило. Ломило все тело. Ткань под ним была влажной то ли от пота, то ли от слёз. Мальчик попытался повернуться на бок — не вышло. Фаланги пальцев снова полыхнули огнем, он хрипло застонал и впервые за долгое время заплакал не для взгляда Акорил, а искренне. Сначала беззвучно, потом начал всхлипывать. Слёзы текли по щекам, капали на подушку, на растрёпанные волосы. — Я не слабый… — прошептал он сам себе. — Я не слабый… нет… я просто… не могу… Слова затерялись в рыданиях, рыдания перешли в спазмы и икоту. Потом слёзы закончились, остались только сухие всхлипы. Только боль и тьма. Вестар ждал. Он боялся, что дверь откроется — и того, что она больше не откроется, боялся тоже. *** Голод жёг изнутри, губы потрескались, глаза жгло от высохших слез. Руки ощущались как два куска мяса, чужих, бесполезных, зачем-то пришитых к телу. По ощущениям, прошли примерно сутки — все это время Вестар почти не двигался, молчал, больше не плакал. Он не сразу понял, что ему не послышалось: три щелчка замка, звук, который раньше был символом его свободы. Дверь открылась, и в комнату вошел раб с подносом в руках. Вестар видел его раньше: немолодой мужчина-дроу, простолюдин, служивший в одном из Домов, павших от рук воинов Миззрим. Раб всегда молчал — мальчик слышал в разговоре служанок, что у него был вырезан язык. Так вот кого Акорил отправила к наказанному воспитаннику? Вестар не пошевелился — не мог. Только следил взглядом за тем, как раб вошёл, закрыл дверь и опустился на колени у кровати. Медленно, бережно, он стянул с мальчика грязную и влажную рубашку, осторожно помог продеть распухшие руки сквозь манжеты. Вестар стиснул зубы, глядя в стену, ни о чем его не просил и не благодарил. Раб протёр его губы влажной тканью, обработал кисти какой-то мазью, завернул пальцы в бинты. Потом аккуратно натянул на него свежую рубашку, застегнул. Поднёс ложку с тёплой кашей к его губам. Вестар сначала отвернулся, пытаясь держаться гордо, но потом всё же чуть приоткрыл рот. Раб не смотрел ему в глаза, не пытался общаться знаками — просто кормил, поил. Словно ухаживал за растением, а не за мальчиком. Но всё же страх и ощущение покинутости чуть притупились, а еще этот визит дал надежду: приговоренных не лечат. Когда раб ушёл, Вестар остался лежать. Немного чище, немного спокойнее, с бинтами на пальцах, с едой в животе. На следующий день Вестар проснулся от звука отпираемой двери и не сразу осознал, что происходит — испугался. Всё тело по-прежнему ломило, но боль уже не казалась всепоглощающей. Она осела в теле, как медленный яд: не убивала, но отравляла каждый вдох. В комнату вошёл тот же раб — на этот раз с тазом тёплой воды. Так же, ни разу не посмотрев в глаза Вестара, вымыл его, снял старые повязки, осторожно промыл пальцы. Не выказывал ни почтения, ни страха, ни жалости, движения были аккуратными, четкими, упорядоченными. Почти ритуальными. На руках всё ещё были гематомы и отёки, но обожженная ядовитой жижей кожа уже выглядела лучше. Было больно, и, чтобы отвлечься, мальчик, стиснув зубы, смотрел в лицо раба. Оно было каменным: безликость как щит. Для кого из них? Мужчина мягко, спокойно продолжил наматывать свежую повязку. Он одел Вестара, уложил аккуратно на подушки. Поднёс чашу, помог съесть кашу. Всё было как вчера, но уже чуть легче. Когда он вышел, тишина снова сомкнулась над комнатой. Ненадолго. Вестар понял, кто идёт, даже до того, как повернулся ключ в замке. Дверь открылась. Тяжёлые шаги, запах духов — он с детства знал, что предшествует появлению Акорил. Она вошла, будто в покои, где её ждут, ни на миг не замедлившись, с безмятежной, чуть усталой улыбкой. Как у воспитательницы, пришедшей утешить ослушавшегося ученика. — Только посмотри, в каком ты виде, — сказала она спокойно, глядя на него сверху вниз. —Какой же ты жалкий и беспомощный, Вестар. Он не ответил, только перевёл взгляд на её руки. — Не бойся. Я пришла не ломать тебя снова, — она села на край кровати. — Я пришла лечить. Твоя боль больше не полезна, а еще я не могу позволить сыну Дома Миззрим навсегда остаться с криво сросшимися пальцами. Я потратила на тебя слишком много времени, чтобы теперь оставить пригодным только для продажи в качестве уродливой игрушки. С этими словами она взяла его руку — резко, без предупреждения. Вестар вздрогнул. Внутри всё сжалось от рефлекса — ожидания новой боли — но вместо удара он ощутил тепло целительной магии. Акорил шептала заклинание, и пальцы Вестара начали выпрямляться: один за другим, медленно; он чувствовал, как кости внутри перемещаются, как плоть срастается. Боль все же пришла, и была тягучей, неумолимой, будто под кожей протягивали веревку. Глаза наполнились непрошеными слезами, и мальчик все силы приложил к тому, чтобы не дать им пролиться. — Тебе нужно запомнить, — продолжала сестра, сосредоточенно работая. — Всё, что ты имеешь, я могу отнять. Всё, что ты потеряешь — вернуть. Всё, чем ты владеешь — моё. Он смотрел на неё молча. — Благодари, – добавила она, закончив исцеление. — Я даю тебе ещё один шанс, но не потому, что ты его заслужил, а потому, что Мать решила, что ты нужен. Когда она скажет, что ты бесполезен, тебя сломают снова. Только уже насмерть. Она встала и вдруг наклонилась, касаясь губами его лба. Едва ощутимо, противно, парадоксально мягко. — Ах, да. Это мне больше не нужно, — Акорил достала из кармана серебряное кольцо, небрежно бросила его поверх одеяла и ушла. Вестар сел на кровати, пинком сбросив подачку на пол. Пальцы двигались. Слабо, еще болезненно, но уже не ощущались бесполезными. Он, наверное, мог бы вцепиться Акорил в горло сразу после исцеления. Мог бы… но не сделал ничего. Ты можешь лечить меня. Но я больше никогда не забуду, как ты меня ломала. *** Вестар еще несколько недель был вынужден есть и застегивать пуговицы с помощью раба. Кости срослись, пальцы не были больше сломаны, но всё ещё были чужими. Словно принадлежали не ему, а ей. Он не мог с этим жить. Начал с малого: когда раб уходил, свет в кристаллах гас, воцарялась тишина, мальчик сжимал и разжимал кулаки, пока суставы не начинали ныть. Потом пытался разгибать пальцы по одному. Когда боль возвращалась, он доводил себя до слёз, но не прекращал. Не потому что хотел, а потому что не мог иначе. Через несколько дней нашел на подоконнике упавшую с портьеры бусину, начал катать её между пальцами, уронил, снова подобрал. Потом смог удержать. Ловкость возвращалась, как чувство собственного “я”. Он тренировался втайне, потому что понимал: если Акорил узнает — она снова сломает. Это моё. Мои руки. Моё тело. Моя воля. *** Спустя примерно два месяца мальчик снова открыл дверь своих покоев — на этот раз брошью в виде кинжала. Начал учиться передвигаться по Дому заново, осторожнее, тише, хитрее. Уже не от скуки, не от детского бунта, а от желания понимать, как устроен Дом, где в нём поджидает опасность, а где у него слабые места. Судьбу юного дроу определяла не Акорил, а Мать Ми’зри. Понимаешь Дом — станешь ближе к тому, чтобы понять и ее. Рано утром, спрятавшись за портьерой в малом коридоре, он услышал, как две старшие служанки шептались: — Дом Хелв’ир скоро отправит гонца с извинениями. — Как быстро они испугались. После того, как госпожа Акорил шепнула им, что знает про их связи с чёрным рынком… — Не госпожа Акорил, а госпожа Таллара. Она передала слух через офицера стражи. Тонко, правда? — Опередила госпожу Акорил? Думаю, Матери Ми’зри еще не известно об этом. Если бы кто-то узнал, откуда у них информация… Вестар всё запомнил: Дом Хелв’ир. Слух о чёрном рынке. Имя Таллары. Он знал: никто не должен был этого слышать, а он — слышал. *** Поздним вечером Вестар сидел в библиотеке. Вечер не отличался от прочих: те же свитки с именами и датами, тот же сухой запах пыли и низкое сиденье. История Великих Домов, история взаимоотношений Мензоберранзана и Чед-Насада, истории битв, нравы и обычаи подземных и надземных рас… большую часть всего этого он давно выучил. Вопросов, почему слабые, менее совершенные, чем дроу, расы до сих пор не истреблены, он больше не задавал — но и ответов на них не получил. Много думал об этом сам. Заносчивость и грубость Акорил все чаще подталкивали его к мысли, что авторы учебников были такими же, как она: искажали информацию, как выгодно было наставникам тех, кто по ним учился. Но, раз в свитках если не ложь, то полуправда — как Дом Миззрим может торговать с представителями Надземья, не зная о них почти ничего? Да, через подставных лиц — но где-то же они берут верные данные? Верные данные… мысли вернулись к подслушанному разговору. Вспомнились документы из покоев Акорил. Значит, она должна была повлиять на отношения с Домом Хелв’ир, но Таллара ее опередила? И вряд ли сестрица захочет, чтобы слух о ее нерасторопности дошел до ушей Матери… хотя Таллара, несомненно, однажды позаботится и об этом, судя по всему, пока что Верховная жрица об этом не знает. Услышав приближение стука каблуков, мальчик снова уставился в текст: к возвращению сестры он должен был выучить главу из трактата по истории Дома Баррисон Дель’Армго. Акорил вошла, и раздражение сквозило в каждом ее движении. Голос был еще более холоден, чем обычно: — Рассказывай, что выучил. Вестар начал говорить и сразу же понял, насколько сильно отвлекся в этот раз от текста. Неуверенно. Неверно: дважды спутал даты, имена, слова повисли в воздухе. Акорил щелкнула пальцами. — Подойди. Он подошел. Сердце колотилось: он знал, что сейчас будет. Она не била первым движением — сначала объявляла, что именно ученик сделал не так, а потом… — Ты провёл это время в размышлениях о чём-то другом, — она не спрашивала, была уверена в своих выводах. — Может быть, о том, как снова сбежать? Или как вынюхивать под дверями? Вестар ответил не сразу. Признать вину — значит, получить побои. Если не признать, она придумает что-нибудь еще хуже. А потом вдруг решил: сейчас. — Я думал о Домах и о слухах. Например, об одном слухе, который Таллара распустила среди стражи. Акорил замерла. — Я ничего не знаю наверняка, конечно, — быстро добавил мальчик. — Просто подумал: странно, что Дом Хелв’ир вдруг прекратил споры и прислал извинения. Я подумал: может, кто-то пустил слух, что у них есть… связи. На черном рынке, например. Он сделал вид, что говорит просто так, размышляя, но от него не укрылось, как Акорил сжала челюсть, как напряглись ее пальцы. — Кто тебе это сказал? Вестар поднял взгляд. — Никто, сестра. Это всего лишь… догадки. Я умею складывать кусочки. Я ведь всё время читаю. Акорил подошла ближе, протянула руку, коснулась его лица — нежно, как прежде, когда собиралась ударить. — Ты хочешь показать мне, какой ты внимательный? Или хочешь сказать, что ты слышал нечто, чего не должен был слышать? Он не ответил, только слегка улыбнулся, будто гордился тем, что изучил главу, как было велено. Она долго смотрела на него, а потом медленно опустила руку. — За ошибки в датах ты заслуживаешь плети. Но… у нас обоих есть причины сохранить вечер спокойным. Ты согласен? Вестар кивнул. Впервые не как мальчик, просящий пощады, а как тот, кто принимает условия. Акорил медленно повернулась, и, не оглянувшись, ушла. Щелкнул замок — но сейчас это была не тюрьма, а крепость. Это был первый раз, когда он остановил удар не хорошо сыгранной покорностью и мольбой, а информацией. Он понял: если хочешь выжить — слушай, думай, и говори то, что страшно услышать другому. *** Холодный пол из чёрного обсидиана сиял, отражая огни магических сфер под высоким сводом. Сотни резных пауков, свернувшихся в щелях под потолком, казались застывшими в ожидании — или это она сама, Акорил, так напряженно ждала слов Матери, что все, что она видела, ее разум подчинил этому чувству? Мать Ми’зри, как и раньше, восседала на троне, обрамленном переплетениями металла, похожего на тянущиеся паучьи лапки, не шевелясь, как изваяние. По бокам трона стояли Инарра и Таллара, обе с выражением скучающей отстраненности. Чуть ниже, на ступенях, стояла Олорена — самая младшая из четырех дочерей Миззрим, только недавно закончившая обучение в Арак-Тинилит и вернувшаяся в Дом. Ее присутствие вселяло надежду на то, что время наставничества для Акорил подходит к завершению. Вестар стоял на коленях у подножия трона: в темно-синей тунике, волосы убраны назад в строгую косу. Он сидел с опущенными глазами, дыхание ровное, спина выпрямлена, руки на коленях — точно так, как учила наставница. Словно выточен, создан из послушания — но Акорил уже знала, что скрывается за этим. Мальчишка начал с притворства в том, какой рукой он пишет — и закончил тем, что почти позволил себе шантажировать сестру. Что скажет Мать? Если говорить ей, что он послушен, она ответит, что хотела от ее воспитания не этого. Сказать, что он подслушивает, ворует и лжет, будет означать провал самой наставницы. Она начала с менее опасного варианта. Перечислила, чему воспитанник научился за эти годы, как умеет держать себя, каких успехов достиг. — Мы все это уже слышали, — лениво перебила ее Таллара. — Хочешь показать нам, как он ходит кругами по ковру и декламирует гимны? Акорил задохнулась от ярости: эта сестра уже не единожды вставляла палки в колеса ее планам, да так успешно, что об этом смог прознать даже мальчишка! А теперь еще и выставляет ее дурой перед Верховной жрицей. Злость подтолкнула ее продолжать, и она сама не заметила, как рассказала все: про вскрытый замок в комнате ученика, про его попытку проникнуть в лабораторию, про то, как он собирает украденные предметы и как подслушивает разговоры так, что на этом его еще не удалось поймать. Мать слегка повернула голову к Вестару. — Встань. Он поднялся, грациозно склонил голову. — Назови по порядку Восемь Домов, правящих сейчас в Мензоберранзане. — Да, Мать. Первый — Бэнр. Второй — Баррисон Дель’Армго. Третий — Фэн Тлаббар. Четвертый — Ксорларрин… Он перечислял уверенно, не спотыкаясь, мягким, спокойным голосом. Не забывая дышать. Стоя с прямой спиной. — Вестар, посмотри на меня, — приказала матрона. Мальчик поднял голову — повисла пауза. Олорена впервые выказала признак интереса, подалась вперед, рассматривая его странные глаза. — Подойди, — холодно бросила Мать. Ребенок почтительно приблизился. Жрица задумчиво рассматривала его лицо. — Достаточно красив, чтобы быть полезным Дому в будущем, если мы придумаем, что делать с его проклятыми глазами. — У магов Дома Баррисон Дель’Армго встречаются зеленые глаза, — вдруг сообщила Олорена. — Быть может, и мы сможем выдать это за случайную особенность внешности? А покорность и привычка не поднимать взгляд отвлекут внимание дополнительно. Или нет… — задумалась она. — Светлые глаза, тонкие черты — он вырастет красивым мужчиной. Если научить его использовать это, из него может выйти прекрасный соблазнитель. А его скрытность… если направить ее в нужное русло, он станет агентом, оружие которого ни один взор не заметит, пока не станет слишком поздно. Мать кивком отослала сына обратно к подножию трона и снова обратилась к третьей дочери. — Всё, что стоит внимания в этом мальчике, появилось не благодаря твоим методам, а вопреки им. Любопытство, скрытность, стремление к выходу за пределы — вот то, что делает из ребёнка дроу. Не послушание. Она посмотрела на Олорену. Та кивнула: — Он умеет скрываться. Умеет лгать не с позиции страха, а с позиции выгоды. Он понял, что Акорил любит: покорность, видимость власти, отчаяние. Он играет на этом. Это… талант. Акорил резко обернулась к ней: — Ты не была здесь, Олорена. Не знаешь, сколько усилий потребовалось, чтобы научить его дисциплине. Мать медленно повернулась к Акорил. — Ты сделала всё, чтобы он зависел от тебя. Запирала, унижала, сдерживала — и тем самым сделала его… скрытным. Хищным. Он носит покорность, как плащ. — Мать, я… — Акорил чувствовала, как теряет опору в этой беседе. — Он ещё юн. Это просто… подражание. Он вырастет, и… — Он уже вырастает, — перебила её Таллара. — Я видела, как он смотрит на тебя, сестра. Он не боится — он прикидывается, что боится. Потому что с тобой это работает. Олорена продолжила говорить, тихо, почти ласково: — Он не боится, Акорил. Он играет в страх. Как ребенок, который выучил, какие слова нужно говорить, чтобы победить в игре. Но глаза у него не испуганные. Это глаза того, кто ждёт. — Что ты предлагаешь? — задумчиво спросила Мать. Олорена улыбнулась: — Научить его играть не только с Акорил. Обучить его быть тем, кто сможет втираться в доверие. Улыбаться и лгать. Вливать яд в ухо, пока жертва спит. Жрица-наставница с трудом сдерживала гнев. Пусть Мать недовольна выполнением своего задания, но младшая сестра, позволяющая себе критиковать ее методы воспитания?.. Мать Ми’зри царственно поднялась с сиденья и обошла Вестара по кругу, остановившись за его спиной. — Что ты сделал бы, если бы я приказала тебе перерезать горло своей наставнице? — негромко спросила она, чуть наклонившись к уху ребенка. Воцарилась тишина. Мальчишка наверняка размышлял, какой ответ принесет ему меньше неприятностей, вот только затягивающаяся пауза уже начинала звучать как вызов. — Я бы повиновался, — ответил он наконец. Акорил застыла. — Ты воспитывала в нем покорность, но добиться смогла лишь послушания. Ты управляешь им только тогда, когда можешь его видеть, в остальном же он тебе неподконтролен — и это значит, что ты испортила еще не все, что могла бы, — удовлетворенная шоком на лице жрицы-наставницы, Мать вновь обратилась к Вестару. — Станешь ли ты когда-нибудь тем, что нужно Дому? Мальчик молча, едва заметно, кивнул, и матрона торжествующе засмеялась. — Он хитрее тебя, Акорил. Ответ “да” был бы слишком самоуверенным, а “нет” — смертельно опасным. — Я следовала указаниям, Мать. Мне дали на воспитание уродца. Я считала, что он пуст, как его глаза! Ми’зри приблизилась к ней, впечатывая ладонь в антрацитовую щеку дочери. — Ты слишком много внимания уделяешь тому, как тебя пугает цвет его глаз, и слишком мало — тому, что он тоже Миззрим. Ты растила его шестнадцать лет, и все еще не видишь того, что видит Олорена, впервые взглянув на него. Он не проявил магических талантов, но он красив, умен и наблюдателен — а значит, его можно будет использовать в качестве соблазнителя и шпиона. Он ловок и скрытен — а значит, из него может получиться ассассин. Ты должна оттачивать инструмент, а не ломать его! Жрица вернулась на трон и жестом отослала дочь на шаг назад. — Повтори за мной, — вновь обратилась она к Вестару. — “Я буду тем, чем вы прикажете мне быть”. Он повторил — медленно, но уверенно. — Скажи это так, будто ты не боишься. Он повторил фразу вновь. — А теперь скажи так, будто это ложь. Мальчик замер на мгновение, но все же нашел интонацию: чуть насмешливую, почти дерзкую. Мать улыбнулась ему впервые. — Ты можешь оказаться бесполезен — и тогда никто не вспомнит о том, что ты вообще существовал. Но я вижу потенциал: твой язык может научиться резать не хуже кинжала. Либо мы отточим тебя, и ты станешь клинком, либо — станешь ножнами. А ножны в нашем Доме делаются из кожи павших. Когда Акорил, сделав Вестару жест следовать за ней, повернулась к выходу из зала, она услышала тихий голос Таллары: — Он ещё убьёт её, если позволит себе роскошь быть честным. Инарра тихо засмеялась. — Нет. Он сделает вид, что плачет… и только потом убьёт. *** Тяжёлая дверь покоев Акорил с глухим стуком закрылась за их спинами. Вестар шел чуть позади, всё еще храня свой обычный вид: тихий, внимательный, будто бы покорный. Он чувствовал напряжение, разлитое в воздухе: сестра молчала, но её шаги были быстрыми, резкими, платье шумело по полу, будто плеть. Она прошла вглубь комнаты, резко обернулась, и её ладонь врезалась ему в лицо с такой силой, что он упал на колени. — Ты, наглый выродок! — зашипела она. — Ты усвоил уроки, да? Лгать, скрываться, смотреть этими своими мерзкими глазами, как будто ты ни в чём не виноват? Он не ответил. Медленно поднялся с колен, опуская взгляд. Чувствовал, как из царапины от ногтя наставницы сползает по щеке капелька крови. — Думаешь, ты обманул меня? Думаешь, они увидели, какой ты умный? — её голос срывался, как звук расстроенного инструмента. — Они увидели тебя, а не мой труд! Всё, что ты умеешь — моё! Моя кровь, мои усилия! Это я сделала тебя тем, кем ты стал! — Да, сестра, — тихо ответил Вестар, и эти слова будто плеснули масла в огонь. Она бросилась вперёд, схватила его за волосы и вынудила его смотреть в глаза, запрокинув голову. — Не сестра. Никогда не называй меня так. Ты ничто. Ты жив, потому что я позволила. И, если ты ещё раз попытаешься выставить себя выше меня перед Матерью… Она не закончила. Оттолкнула его от себя, тяжело дыша. Он упал на пол, ловко перекатившись, чтоб смягчить удар, будто и этому учился втайне. — Раздевайся, — приказала Акорил. Вестар молча подчинился. Снял верхнюю тунику, остальные слои — она не останавливала, пока он не остался совсем обнаженным. Встал на колени, как она всегда заставляла. — Не смотри на меня, — холодно сказала она. Он опустил голову, но в его неподвижности теперь ей виделось что-то другое — непокорность, осознанное выжидание. Это выжгло последние крохи её самообладания. Акорил ударила его ногой в бок, потом ещё раз. Вестар упал, стараясь сгруппироваться, не закричать. Она наклонилась, снова схватила его за волосы, потянула голову вверх: — Ты хочешь быть мне врагом, да? Хочешь играть в силу? Ты — дитя, ты — игрушка, ты — никто! И начала избивать. Руками, ногами, потом выхватила из-за пояса тонкий хлыст. Посыпались хлёсткие удары — один, второй, третий. Без слов, без цели, без меры. Вестар прикусил губу, но скоро не выдержал, застонал, попытался закрыться руками. Лишь бы не начать умолять. Не сдаться. — Плачь! — почти рычала наставница. — Плачь, как ты плакал раньше! Где теперь твои слёзы, маленький лжец?! Она хлестала его, будто хотела содрать всё: кожу, плоть, оставить ободранные кости. Вестар не сопротивлялся до поры. Дождавшись паузы во взмахах, когда хлыст оказался рядом с ним, он рванулся, резко схватил его и выдернул рукоять из ладони Акорил. Вскочил на ноги, развернулся — и накинул его петлёй на её шею. Она зашипела, зарычала, попыталась стряхнуть его, но он обвил ей горло ремнём, сделал оборот, натянул кожаную полосу обеими руками. Уперся ногой в её бедро и тянул изо всех сил. Её ногти вонзались ему в запястья, цеплялись за хлыст, за его руки, за воздух — но мальчик не отпускал. Он знал: если отпустит — она убьёт его. Потом она била его локтями — вслепую, яростно, долго. Он слышал, как она сипит, как в горле её что-то ломается. Она затихала медленно, тело дергалось, ногти скребли по полу. Вестар тянул, пока она не осела в его руках, безвольная и тяжёлая. Он не сразу понял, что всё кончено. Молча, потрясённо сидел рядом — а потом оделся и ушёл в свои покои. Вестар долго сидел у стены в своей комнате, не раздеваясь, не умываясь. На коже была засохшая кровь, и её, и его. На губах ощущался привкус кожи, пыли и чего-то ещё, металлического, будто он грыз ржавый гвоздь. Пальцы ещё помнили, как скользил хлыст, как Акорил дёргалась, как тяжело становилось держать, когда силы уходили. И как всё кончилось. Мальчик сидел не шевелясь, так, будто любое движение могло разрушить хрупкий баланс внутри. Как будто тишина была всем, что у него осталось. Он думал, что будет чувствовать страх, тошноту или вину. Но… было только пустое, тягучее чувство. Словно он сломал что-то в себе. Наконец. Как дверной замок – щелк, и ты по ту сторону. Он убил её. Свою сестру. Ту, чья рука держала его за волосы, когда он учился ходить. Ту, чей голос шептал ему на ухо, как следует стоять на коленях, чтобы не тряслись ноги. Ту, что ломала его — медленно, терпеливо, и почти добилась цели. Он её убил. Не магией, не ловушкой, не с чужой помощью. Своими руками. Своей ловкостью. Своей волей. И теперь в нём поселилось странное, ужасное спокойствие: как будто в нём умерла последняя часть, которая верила, что от боли можно просто убежать или спрятаться. Или заслужить ее меньше. Боль была неотъемлемой частью его жизни — но теперь он мог причинять её и сам. Вестар смотрел в стену. Слышал, как в коридоре кто-то прошёл, как хлопнула дверь в дальней комнате, но никто не шел к нему. Хорошо. Он разделся до белья, брезгливо бросил на пол одежду с пятнами крови. Кожа на спине саднила, тянула, будто утыканная иглами. На боку синяк расползался багровым пятном. Каждое движение отзывалось жжением и болью. Вестар медленно, аккуратно поднял руку и потянулся к небольшой шкатулке за кроватью. Вытащил из неё ткань, маленькую бутылочку с мазью, иглу с нитью — он украл это месяц назад из комнаты Таллары, когда та отсутствовала. Просто так, на всякий случай. Случай настал. Он сел перед зеркалом, повернулся боком, насколько позволяла боль. Взял мазь, аккуратно провёл пальцем по ранам и едва не закричал: обожгло, будто его обливали кислотой. Он выдохнул сквозь зубы, повторил движение. Затем еще. Затем перевязал. Ткань не слушалась, узел получался кривым, но он не просил никого. Помощь — это ловушка. Слабость. Уязвимость. Он сделал повязку, как смог. Сел на пол, откинувшись спиной на холодную каменную стену, и глядел в потолок, размытый в темноте. Дыхание постепенно выравнивалось. Никто не подаст мне руки. Никто не прикроет спину. И это хорошо. Я сам. Я все могу сам. *** Вестар не спал. Не потому что не мог — просто не хотел. Сон казался ему похожим на падение в бездну, в которой могла снова появиться её тень: голос, хлыст, взгляд. Он не боялся, просто не хотел слышать её во сне теперь, когда впервые мог не слышать наяву. Он сидел на полу, босой, закутавшись в покрывало. Его руки были чистыми, но кожа под ногтями всё ещё хранила тонкую грязную полосу, будто напоминание о крови. Вчера он сам очистил пальцы, как умел. Когда дверь распахнулась, он даже не вздрогнул — уже знал, кто войдёт. Шаги были мягкими, вкрадчивыми — не резкие, как у Акорил, не тяжёлые, как у жриц, и не быстрые, как у раба. — Доброе утро, брат, — голос Олорены звучал тихо, приглушенно, будто у них двоих уже была общая тайна. Он медленно повернул голову. Олорена стояла, не приближаясь. В её лице не было ни ужаса, ни осуждения, ни удивления. — Ты… знаешь? Она усмехнулась, очень легко, словно он задал вопрос, ответ на который был написан у него на лбу. — Конечно. Она лежала в своих покоях, на полу, как рыба, выброшенная на берег. Ты хорошо постарался: без криков, без свидетелей. Вестар молчал смотрел на неё. Ждал — чего? Наказания? Приказов? Но Олорена просто подошла ближе и села рядом на корточки. Коснулась пальцем запястья, где ещё был след от хлыста. — Ты всё сделал правильно, — сказала она спокойно. — Я знала, что ты… созрел. И не позволишь ей уничтожить тебя окончательно. Он всё ещё молчал. Внутри было слишком много слов, и ни одно не подходило. — Мать всё узнает, конечно, — продолжила Олорена. — Но не от тебя и не от меня. Случилось… нечто постыдное. Твоя сестра слишком увлеклась наказанием. Потеряла контроль. Разве не так? Вестар медленно кивнул: не потому, что соглашался, а потому что знал — это тоже игра. И она предлагала ему правила. — Ты останешься жить, — сказала Олорена, поднимаясь. — Более того, ты станешь… полезным. Ценным. И для Дома, и для меня. И вдруг, совершенно неожиданно, она протянула ему руку. Аккуратно, почти как равному. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом вложил свою ладонь в её. Она сжала пальцы — твёрдо, но не больно — и улыбнулась. Почти по-настоящему. — Добро пожаловать во взрослую жизнь, Вестар.