Клеймо боли

Новый камзол, новое зеркало, покои новой хозяйки. Комната была обставлена с театральной тщательностью: ароматы, светящиеся кристаллы, изящные предметы — всё здесь несло отпечаток изыска, словно сама тьма в этих стенах была приучена к манерам. Вестар стоял посреди помещения — тонкий, красивый, все так же с поднятым подбородком, но опущенным взглядом. Он уже успел решить, что будет терпеливым и послушным. Ведь эту сестру он почти не знал — а значит, мог надеяться, что теперь все будет иначе. Олорена сидела в кресле и не спеша пила вино из бокала тёмного стекла, рассматривая его, как художник смотрит на ещё не начатое полотно. — Я слышала, Акорил ломала тебе пальцы, — негромко сказала она. — За то, что писал не той рукой. Вестар не ответил. — Покажи. Он протянул руку. Она поднялась, взяла его запястье в прохладные пальцы и долго всматривалась в линии костей, в изгиб кисти. Провела ногтем по внутренней стороне, и Вестар чуть вздрогнул. — Больно? — Уже нет. — А жаль, — тихо произнесла сестра и отступила. — Повернись. Возьми кинжал со стола, повесь на пояс. Вынь его из ножен. Убери. Снова вынь. Снова убери. Он повиновался, повторил действие столько раз, сколько она сказала — пока наконец случайно, не думая, не взял оружие левой рукой: вытащил из ножен, плавно отступил в стойку. Олорена не остановила его, наоборот — взгляд её стал внимательнее, будто она получила желаемый результат. — Значит, до конца не отучила? Он кивнул. Ожидал боли — но вместо наказания она обошла его кругом и извлекла из шкафчика узкую бархатную коробку. — Левша. Прекрасно, — Олорена сняла крышку и вложила в правую руку Вестара тонкую серебряную цепочку с миниатюрным ключом, выглядящим слишком функциональным, чтобы быть просто украшением. Он недоумевающе посмотрел на неё. — Твоя правая рука будет для красоты, — сказала сестра. — Для прикосновений, для жестов, для доверия. Она покажет то, что другие хотят видеть. И медленно закрыла его пальцы на цепочке. — А левая останется настоящей. Ты сам по себе — уже обман. Когда ты входишь в комнату, все видят, какой рукой ты держишь бокал. Никто не должен догадаться, с какой стороны ты готовишь удар — и они умрут, пока будут смотреть. Она сделала шаг ближе, почти касаясь его, и добавила: — Я сделаю из тебя не просто убийцу — таких у Дома достаточно. Я сделаю тебя ключом: к телам, к душам, к тайнам. Ты будешь проникать в свои цели, как вода в трещины, и разламывать их изнутри. А когда они осознают — будет уже поздно. Вестар смотрел на ключ и впервые в жизни не чувствовал стыда за то, кем был. То, что одна сестра пыталась выжечь из него болью, другая решила превратить в оружие.

***

С первых дней Олорена вела себя не как суровая надзирательница, а как художница, что работает над изысканной статуей. Сравнивая его осанку с линиями клинка, походку с изгибами змеи, она говорила: — Красота — не дар, Вестар. Красота — твое оружие. Научись владеть ею так же, как ты умеешь владеть кинжалом. Для неё он был куском мрамора, из которого нужно высечь скульптуру. Она одевала его в дорогие, тщательно подобранные одежды, заставляла часами стоять перед зеркалом, учиться жестам, мимике, выражению глаз. Он должен был смотреть не как мальчик, а как орудие соблазна и внушения. Это было унизительно. Это было захватывающе.

***

— Стой, — сказала Олорена, когда он пересёк порог её покоев. — Теперь иди обратно. Он замер, не понимая. — Иди, я сказала. И снова войди. Только на этот раз — как тот, кого захотят здесь оставить. Вестар послушно вышел за дверь и вернулся. Ровный шаг, прямой взгляд. — Слишком гордо, — фыркнула она. — Ты не победитель, ты — искушение. Ты — обещание чего-то, что невозможно получить. Попробуй снова, медленнее. Дай возможность рассмотреть тебя. И он снова шёл. И снова. И снова. Сестра то щелкала пальцами, то поднимала бровь, то поворачивала его за подбородок. …Однажды она поставила свечу в дальнем углу и велела пройти мимо так, чтобы пламя чуть дрогнуло, но не погасло. — Вот. Сейчас ты прошёл как тень, от которой не смогут отвести взгляд. Потом они сидели близко, почти касаясь коленями. Олорена провела пальцем по его щеке, ласково, но оценивающе. — Посмотри на меня не как брат. И не как посторонний дроу. Как тот, кто хочет, чтобы его запомнили. Вестар поднял глаза. — Нет. Не просто смотри — говори без слов. Олорена обошла скамью сзади и взяла его лицо в ладони, заставляя взглянуть в зеркало. — Твой взгляд слишком настороженный. Научись показывать не то, что ты думаешь, а то, что хочешь, чтоб думали о тебе. Она наклонилась к его уху: — Твоя прямая спина говорит: “я защищаюсь”. Пусть говорит: “я откроюсь. Только для тебя”. …Его руки ещё не знали, как касаться чужой кожи. Однажды Олорена привела к нему одну из служанок — дроу, не из знатных. Молоденькая, смирная, дрожащая. — Попробуй, — велела наставница. — Сначала запястье, потом — шея. Не хватай. Не тяни. Прикосновение начинается с воздуха. Я покажу. Она подошла вплотную и медленно провела пальцем в миллиметре от его шеи. — Почувствовал? Вестар кивнул, затаив дыхание. — Теперь ты. Медленно, так, будто боишься разрушить, но так, будто уже решил это сделать. Он провёл пальцами по ключице служанки. — Хорошо. Теперь смотри на неё так, будто хочешь запомнить. Не взгляд — обещание. Служанка отвела глаза. — Видишь? Она уже хочет, чтобы ты сделал шаг вперёд. Чтобы ты стал опаснее. Но не спеши: страх и вожделение можно ощутить с одного и того же расстояния. Научись эту разницу вызывать намеренно.

***

Вестар стоял у окна, спина прямая, руки за спиной. Сестра — напротив, с тонкой кожаной плёткой в руках. Не для наказания — для поучительности. Она водила ею по воздуху, как дирижёр. — Ты думаешь, ложь — это то, что ты говоришь? — голос Олорены был ленив, но глаза внимательны. — Нет. Это то, как ты движешься. Если ты не умеешь контролировать свое тело, ты не сможешь контролировать других. Тебе нужно научиться убеждать, что ты благороден, искренен и наивен. И одновременно — знать, что ты лжив. Весь. Насквозь. Она отступила на шаг. — Повтори: “Я никогда не покидал стены Дома. Я не видел, что происходит за его пределами” — только скажи это так, будто ты не веришь себе, но заставляешь поверить меня. Он повторил. Первый раз слишком сухо, второй – с ноткой удивления. Третий – с лёгкой досадой, как будто уже говорил это сто раз. Сестра улыбнулась: снисходительно, без тепла. — Хорошо. Ты начинаешь понимать: ложь — это не слова. Это паузы, взгляд в сторону, неполная правда, спрятанная в правдивых фразах. А теперь соври мне. Что-нибудь. Что угодно. Он замер на мгновение и сказал тихо: — Я рад, что ты моя сестра. И впервые она рассмеялась.

***

Бывали моменты, когда Вестар нарочно делал что-то неправильно. Он утомлялся, злился, порой чувствовал себя глупо и неуместно во время ее уроков. Олорена не отвечала на подростковые бунты гневом — она реагировала хуже: с ледяным презрением и болезненным равнодушием. Она не считала нужным бороться с ним — это было бы признанием, что он способен на настоящее противостояние — вместо этого она выстраивала вокруг него пустоту. Игнорировала. И только, если он действительно нарушал её план — делал что-то, что рисковало испортить “результат” — она вмешивалась. Но даже тогда это было не гневом, а расчетом. Олорена уважала его потенциал, холила его как инструмент. Она не причиняла боль напрямую, не унижала его, но и не заботилась, если он страдал, ошибаясь. В её глазах ошибки были не поводом для ярости, а несовершенством конструкции, которую нужно подточить. …Когда Вестар однажды, на пике раздражения и усталости, отказался повторять в пятый раз одно и то же упражнение — точную постановку взгляда при приветствии — он резко отодвинул стул и сказал: — Это глупо. Никто не смотрит на такие мелочи. Олорена подошла. Она не кричала, просто посмотрела на него с досадой — как на плохо вылепленную фигуру из мягкой глины. — Ах, правда? — Да, — упрямо сказал он. — Хватит ломать меня. Я не твоя игрушка. Она чуть приподняла бровь. — Ты мое произведение, Вестар. Игрушки не ломаются. Их просто выбрасывают. — Тогда выброси. — Нет. Я тебя не выброшу — я оставлю тебя недоделанным. Таким тебя и увидит Мать. Таким тебя и запомнит Дом. С этими словами она вышла. Не наказала, не оскорбила, не спорила — и это было хуже любого крика. Вестар остался стоять один посреди комнаты, среди зеркал, книг и шёлковых тканей, и чувствовал, как в груди глухо растёт новый страх — не перед болью, а перед возможностью остаться никем.

***

Скоро Олорена начала приводить Вестара в маленькую алхимическую лабораторию. Все еще не ту, куда он пытался проникнуть несколько лет назад — но и эта хранила в себе множество тайн, которые ему хотелось узнать. Пахло металлом, травами и смертью. Вестар впервые увидел флаконы с жидкостями, вызывающими онемение, дурман, влечение или потерю памяти. — Яд может быть посланием, — объясняла наставница. — Иногда это обещание. Или поцелуй. Или удар. Это оружие куда изощрённее клинка, — она показала на стол, уставленный флаконами. — И требует куда больше разума. Она не делала длинных лекций — давала нюхать, описывать запах, цвет, вязкость. Учила его капать незаметно, делать инъекции тонкой иглой, наносить составы на кожу. …Однажды сестра протянула ему два кубка. — В одном вино, в другом — смерть. Скажи мне, где что, но не нюхай и не пробуй. Смотри. Она сделала шаг в сторону. Вестар стоял молча. Кубки были абсолютно одинаковыми, только свет, падающий сбоку, показывал разницу: чуть более густым был оттенок в левом. — Яд называется эрритал’вил, “сонная скорбь”. Очень медленный. Жертва чувствует, как умирает, но не может закричать. Отличается тем, что оставляет лёгкий, почти незаметный осадок. Если глаз острый, увидишь, если же нет — ты мёртв. Вестар подошел ближе, вгляделся. Поднял кубок, покачал его в пальцах. — Левый. Осадок на стенке, тоньше пыли. — Отлично. — Я старался, — выдохнул он. Олорена подошла ближе, кивнула и в следующее мгновение вылила отравленное вино ему на руку. — А теперь запомни запах. Запомни, как яд ощущается на коже, и в нужный момент ты сможешь определить его наличие в напитке, даже будучи ослепленным. Твоя жизнь зависит от таких мелочей — помни это, когда будешь красоваться с бокалом в чужом Доме. Он не отдёрнул руку, не вскрикнул. Сестра спокойно смотрела, как яд проникает в кожу ученика, потом протянула флакон с нейтрализатором и вдруг медленно провела рукой по его волосам. — Ты живёшь, потому что стараешься. Её рука на его затылке ощущалась как клеймо. Той ночью Вестар сидел на кровати, вертя в пальцах пустой флакон из-под противоядия. На руке все еще оставалось пятно побледневшей кожи, но чувствительность к ней понемногу возвращалась. Он снова пересказал себе всё, что слышал сегодня: дозировки, симптомы, цвет, осадок, запах. Повторил в уме трижды, затем ещё — просто чтобы не ошибиться. Олорена не любит ошибок. Она не кричит — просто становится холодной. Чужой. Его пальцы сжались. Он не мог объяснить себе, почему это причиняет такую боль. Её голос, когда она хвалила его, вызывал внутри нечто тёплое, как огонек свечи в темной пещере. Акорил никогда его не хвалила, никогда ничего не одобряла. Он всегда был для Акорил мерзостью, бесполезной пустышкой, навязанной ей Матерью, потому что самой младшей сестры в тот момент не было в Доме. Олорена взяла его себе по собственной воле. Пообещала сделать из никого… кем-то. Стекло хрустнуло в пальцах. Он научился надеяться. Надеялся, что если будет лучше, быстрее, умнее — она начнет видеть в нём не просто ученика, не просто инструмент, а нечто… ценное. Что она когда-нибудь скажет: “Ты стал таким, каким я хотела. Ты мне нужен”. Он хотел стать совершенным. Не ради себя… даже не ради Дома — ради неё. Потому что если она будет довольна, то, может быть, улыбнётся ему. Может быть, снова коснётся. Может быть, чуть дольше останется рядом.

***

Позже Олорена стала водить его на приёмы. Сама выбирала для него одежду и украшения, говорила, какую роль примерить сегодня. Порой он просто молчал, стоя позади нее, но чувствовал взгляды. Женщины разглядывали его, как игрушку. Сестра хвалила: — Ты был прекрасен — они видели. И ты видел, что они видели. Запомни это ощущение. Вестар действительно запоминал. Учился. Случались и ошибки: иногда он невовремя уходил от разговоров, выдавал не те реакции. Олорена не наказывала, но ее разочарование било больнее кнута, и тогда Вестару казалось, что вынести побои было бы легче. …Очередной прием был окончен, и Вестар стоял перед Олореной, напряжённый, вымотанный до предела. Сегодня сестра заставила его притвориться официантом вместо того, чтобы быть гостем события, и вечер оказался наполненным не только вежливым и прохладным общением с приглашенными, но и тяжелой физической работой — вдобавок к тренировкам, без которых не обходился ни один его день. Он сам боялся признаться себе, как сильно ищет ее одобрения, но Олорена смотрела на него с холодным, безэмоциональным вниманием. Спокойно, почти отстранённо она произнесла: — Ты опять ошибся в маскировке, был слишком заметен. Ты отлично притворяешься игрушкой, но совершенно неспособен притвориться слугой. — Да, сестра. Я постараюсь исправиться. Олорена отвернулась к окну, игнорируя дрожь в его голосе. Вестар почувствовал, как сердце сжимается — но тут неожиданно её голос стал мягче, и она коснулась его руки. — Ты мой проект, Вестар. Я сделаю тебя совершенным. Её пальцы легко заскользили вверх по его запястью, и Вестар на миг забыл о страхе. Он так жаждал этой редкой ласки — и в то же время боялся её. — Я… не подведу тебя, — шепнул он. Олорена медленно отняла руку, холод вернулся в её взгляд, и она вновь стала неприступной жрицей. — Надеюсь. Потому что слабость я тебе не прощу. Она ушла, а Вестар так и остался стоять, раздираемый страхом потерять её благосклонность. Холодность и редкая нежность Олорены привязывали его к ней крепче любых других уз.

***

В подземелье витали запахи крови и плесени. На мраморных плитах лежали три трупа, накрытые тканью: судя по размерам, два гоблина и один двергар — Олорена привела Вестара в мастерскую жрицы Халлары, известной своими изысканиями в области ядов. Здесь было чисто, как в операционной, несмотря на смерть, разлитую в воздухе. Халлара подняла покрывало с первого тела. — Гоблин, мужчина. Умер три часа назад. Что ты видишь? Вестар подошел, осмотрел: пена на губах, выкаченные глаза, опухший язык. Разглядывать было неприятно, касаться тем более не хотелось. — Судороги. Признаки дыхательной недостаточности. Вероятно, что-то быстрое... Ритра, смешанная с дурманом. — Что его убило — сам яд или реакция тела? — Комбинация. Тело быстро сдалось — возможно, он был болен или истощен. Халлара кивнула и отошла ко второму мертвецу. Ещё один гоблин: живот раздут, кожа серовато-синяя, ногти почернели. — Этот? — Отравление через пищу, — коснуться этого трупа все-таки пришлось. — Отказали почки и печень… думаю, яд на основе эссенции болотной лилии. Он умирал долго. — Тридцать семь часов, — уточнила Халлара. Третье тело – серый дворф. Грудная клетка спокойна, лицо почти не искажено, только следы крови из ушей и синяк на шее. Вестар смотрел дольше: склонился, проверил внутреннюю сторону губ, ноздри, язык. — Нет спазмов. Нет внешних симптомов, только кровоизлияния в мягкие ткани. Это нервно-паралитический яд. Но… Он осторожно коснулся шеи двергара. — Здесь след укола. Значит, яд был введен прямо в кровь. Почти незаметно. — Вытяжка из слизи гусеницы-падальщицы, — сообщила Халлара. — Ее используют на допросах. Вызывает абсолютную неподвижность, но сознание и речь сохраняются — пока не остановится сердце. — Что ты вынес из этого занятия? — спросила Олорена. — Тело лжёт, если не знаешь, как оно говорит — но я хочу выучить все его языки. Олорена едва заметно улыбнулась. В её взгляде читалось удовлетворение, холодное, как лезвие. — Он готов к практической части, — произнесла она, и голос её звучал как приговор. Через два дня сестра снова привела Вестара к Халларе: на столе стояли аккуратно подписанные флаконы и баночки с ингредиентами, нож и чаша с зелёным порошком. — Сегодня ты научишься делать противоядие к алкалиту. Но сначала узнаешь, как он ощущается, — сказала жрица. Так быстро, что Вестар не успел даже испугаться, она сделала надрез на его руке и втерла туда щепоть порошка. Кожа мгновенно начала гореть, дыхание потяжелело. — После кратковременного подъема температура тела упадёт. Внутренности скрутит. У тебя шесть минут, — бесстрастно сообщила Олорена. Руки задрожали, но он вспомнил формулу — слишком сильно хотелось жить. Спутал дозу, началась рвота. Две минуты ушло на вторую попытку, пальцы немели, челюсть уже не слушалась, когда он глотал противоядие. Но он успел. Спустя десять минут он лежал на полу, бледный, выжатый, дыхание прерывисто восстанавливалось. Олорена склонилась к нему. — Ты едва не умер. — Но не умер, — шепнул он. — Значит, запомнишь. Она коснулась его щеки, проверяя температуру кожи, и прикосновение прохладных пальцев показалось ему изысканнейшим из удовольствий.

***

— Сегодня ты впервые отравишь дроу, — сказала Олорена. — Никто не будет искать виновного, и никого не заинтересует причина. Вестар не дрогнул. Он давно принял: любое ее слово — приказ. — Кто? — Крон’эт Фретлар. Личный виночерпий Матери, — лицо её было спокойным, почти скучающим. — В последнее время становится все более болтливым, обожает хорошие вина, и сочетание этих качеств делает его ненадежным. Твоя задача — отравить его вечером, на ужине в нижнем зале. Пусть мучается, но не слишком долго. Это будет демонстрацией для остальных слуг. Олорена открыла маленький медный футляр. Внутри был тонкий флакон с жидкостью цвета чайной коры. — Горечь калимвара. В малой дозе вызывает жар, спутанность сознания. В слишком большой мгновенную смерть, — она подала флакон Вестару. — Расчёт дозировки тоже твоя задача. Перебор — и он умрёт на месте, прямо перед Матерью и гостями. Слишком мало — выживет, и тогда тебя убью я. …Вестар скрывался в тени одного из коридоров Дома, наблюдая за слугами, занятыми подготовкой к ужину. Его внимательный взгляд скользил по длинным рядам бутылок и графинов с вином — на кону стояла жизнь. Не жизнь виночерпия, которая и так уже не стоила ломаного гроша — его собственная, Вестара. Олорена рассказывала: Мать всегда пила за ужином только одно вино и требовала, чтобы его подавали в резном графине, украшенном гербом Дома. Крон’эт, много лет служивший Ми’зри, всегда действовал одинаково: приносил графин на подносе, вынимал пробку, кладя ее рядом, наливал вино в кубок и сам делал из этого кубка первый глоток — для проверки. Маленький ритуал демонстративной преданности. Вестар выждал момент, когда графин на минуту остался без присмотра — виночерпий отвернулся, чтобы взять свежую салфетку для подноса — вынул хрустальную пробку и капнул пипеткой точно отмеренную дозу яда. Достаточно будет одного глотка — и служба обернется для Крон’эта смертью. Сама Мать не притронется к вину, пока для нее не принесут из хранилищ новую бутылку. Весь план держался на паутинке: яд не должен был попасть к другому слуге, а Вестар — быть замеченным. Он осторожно закрыл графин, вернул на место и растворился в темноте. Страха не было — было волнение, возбуждение. Он знал, что это не просто убийство: это его инициация. Крон’эт вышел в трапезную, пробыл там недолго, вернулся. Отошел к длинным кухонным столам, прошел вдоль них, рассматривая сервируемые блюда, а потом остановился, непонимающе сведя брови — и рухнул, сотрясаемый судорогами. Он корчился на полу, а Вестара покидало напряжение — первое самостоятельное задание, данное ему наставницей, прошло успешно. Позже вечером Олорена призвала его в свои покои. Она сидела на низком диване у окна, в полутени, среди мягких подушек цвета высохшей крови. — Садись. Вестар послушно подошёл, опустился на колени у ее ног. Он ещё не знал, довольна ли она результатом — ждал, сам начал искать, в чем ошибся. — Ты справился, – наконец произнесла она. — Рискованно, но… лучше, чем я предполагала. Он вздрогнул — даже не от слов, а от интонации. Поднял взгляд, будто ожидал удара, но не получил его. — Ты хотел, чтобы я была довольна? Он кивнул, едва дыша. Внутри что-то дрожало: ожидание, страх, голод. — А должен хотеть быть полезным Дому! — жестко отрезала Олорена. Вестар съежился, но ее взгляд тут же смягчился. — Но я ценю преданность. И ты получишь награду. Она протянула руку — не к кнуту, не к яду — к нему. Осторожно спустила с его плеч рубашку, провела пальцами по ключице. Её ладони были холодны, но не жестоки. Она коснулась его груди, скользнула вниз, вдоль ребер. Неторопливо. Изучающе. Вестар сидел, затаив дыхание, и не смел пошевелиться. Это было… приятно. Слишком приятно, почти интимно. Её ладонь легла ему на шею. — Ты чувствуешь это? — Да, — выдохнул он. — Это ласка, Вестар. То, чего ты не заслуживаешь. Но я даю её тебе — чтобы ты помнил, кому принадлежит твоя кожа. Он кивнул — снова слишком быстро, слишком послушно. Пустота внутри ненадолго заполнилась этим холодным прикосновением.

***

Олорена начала давать Вестару небольшие поручения: незаметно передать записку, подсыпать яд, подменить документы. Учила его быть тенью, неотличимой от раба, в нужные моменты, и украшением приемов — в другие. Он еще не был представлен обществу как сын Дома — просто наложник, красивый юный мальчик для развлечения гостей. Он старался — всегда старался — но, если бы мог выбирать, то не выходил бы из маленькой лаборатории, где пахло травами и ровными рядами стояли пузырьки с различными субстанциями. Изучал их свойства, запоминал четкие формулы, рассчитывал дозировки, подбирал пары ядов и противоядий. Здесь он чувствовал себя на своем месте, потому что и сам постепенно становился ядом. Отравленным кинжалом, который Олорена сжимала в своей нежной руке. Но у его наставницы были другие планы. Убедившись, что ученик делает успехи в алхимии, она сосредоточилась на том, что давалось ему хуже — обучении притворству. Созданию образов. Взаимодействиям. Учила его искать тонкий баланс между лаской и угрозой, вниманием и отстранённостью. У него получалось — до момента, пока однажды, спутав соблазнение с желанием, он не вызвал смех у жрицы низшего ранга, прибывшей с делегацией от Дома Аграх Дирр. Она оттолкнула Вестара — разодетый в шелка, в маске, он не имел права даже оскорбиться, слишком велик был разрыв в иерархии между ними. Но было обидно, а еще — страшно: он провалил задание и разочаровал сестру. Олорена, меж тем, не разозлилась — нашла нужные слова, чтобы сгладить возникшую неловкость, развлекла жрицу беседой, а вечером в своих покоях задумчиво произнесла: — Нужно что-то делать с твоей неопытностью, Вестар. Ты испугался, когда захотел ее, выдал себя. Хотеть кого-то — роскошь, и она не для тебя. На следующий вечер Олорена встретила его на пороге своих покоев. Кивнула — коротко, почти нетерпеливо — и Вестар послушно пошел за ней. Принял новые правила игры, пусть и не понимал еще, в чем она заключается. Они свернули в жилые залы, где обитали младшие жрицы — пространство, где юноше, даже из Дома Миззрим, не полагалось появляться без дозволения — и все же он уже бывал здесь. Сначала тенью, сбежавшей из собственной комнаты, потом тайным посыльным с заданием от наставницы. И вот сейчас Олорена ведет его сюда открыто. Зачем? Кожу под одеждой начало покалывать, как всегда перед чем-то неизвестным. Сестра остановилась перед одной из дверей, отперла её жестом и обернулась к нему. — Сегодняшний твой урок будет не со мной, — произнесла она. — Ты должен начать понимать, что ты не просто тело, чьи реакции сложно контролировать. Ты — будущее оружие желания, и для того, чтобы эффективно соблазнять других, ты должен познать это на себе. Перестать смотреть на свои цели с вожделением. — Понял, — хрипло ответил он, совсем не уверенный, что действительно понял. Вестар вошел, и Олорена заперла дверь за его спиной. Он вздрогнул, делая шаг вперед, в чью-то… спальню? Он знал ее. Зин’тарра Вельв, младшая жрица, служащая при домашнем святилище, сидела на ложе, одетая в тончайшие шелка. В горле разом пересохло. — Подойди ко мне, Вестар. Сегодня ты научишься слушать не только приказ, но и желание. Иногда это почти одно и то же. Он подошел. Не знал, что чувствовать, куда смотреть — взгляд цеплялся за ткань её пеньюара, за кожу на ключицах, за тень между грудями — и он опустил глаза, чувствуя, как лицо обжигает жар. — Никогда не был с женщиной? Вестар помотал головой. — И с мужчиной, наверное, тоже? Он вновь покачал головой — слова застревали в горле. Он привык к ударам, к поцелуям как к оружию, к ласке как к методу контроля — но то, что предлагал её тон, было ему чуждо. — Ничего. Я буду нежной, — сказала Зин’тарра, и на её губах появилась лёгкая улыбка. Когда она впервые коснулась его, Вестар вздрогнул. Ладони были влажными. Он не знал, что делать с руками, отступил на шаг, потом замер. Она медленно раздела его — он ощущал себя не как любовника у постели, а как пленника для жертвоприношения. Всё было не таким, как он ожидал. Тело слушалось плохо, будто чужое. Возбуждение пришло неловко, он краснел, терял ритм, запинался в движениях. Она учила его руками, голосом, мягким шепотом. Показывала, где прикасаться, как вглядываться, как слышать тело другого. Она ласкала его и при этом рассказывала о способах власти, о техниках обольщения, об уязвимостях мужчин и женщин других рас. Каждое её движение было объяснением. Каждая сладкая боль — уроком. Каждый стон — признаком правильного подчинения. Он не ожидал, что это будет… приятно. Что дрожь в пальцах может быть от возбуждения, а не страха, что стоны бывают не от боли. Когда всё закончилось, он лежал, прижавшись лбом к её плечу, всё ещё пытаясь вернуть себе дыхание, а Зин’тарра лениво гладила его по спине — но это почему-то не казалось унижением. — Ты должен уметь быть тем, кого жаждут, и тем, кто в нужный момент вонзит клинок в горло расслабившейся жертве. Познай это искусство, чтобы вожделение больше не было над тобой властно, Вестар. Хотеть должны тебя. Не ты. Позже, в своей комнате, Вестар долго сидел, закутавшись в покрывало. Ощущение тела ещё не ушло — тепло в паху, слабость в коленях, запах её кожи в памяти. Он вспоминал ее терпеливый взгляд, когда он терял контроль. То, как она улыбнулась, когда он не знал, что делать. Он чувствовал… неловкость. Стыд за то, как дрожал голос. И за то, что кончил слишком быстро. Испытанное наслаждение казалось неправдой. Чем-то, что ему не полагалось, выпало случайно. Непрошеным подарком, от которого непонятно, куда деться. Он выдохнул, лёг на спину, смотря в потолок. Всё это — просто часть обучения. Средство. Он проект. Инструмент. Всё, что он получает, нужно ему, чтобы стать лучше. Полезнее. Он не должен… …и всё же, когда он прикрыл глаза, чтобы отогнать воспоминания, в мыслях возник не её голос. Не смех Зин’тарры. Не её губы. Олорена. Он тут же сел, вскинулся, будто от удара. Нет. Это не то… не так. Он стиснул пальцы в кулаки. Всё, чему она его учила — власть, контроль, маски. Она сама — холодная, расчётливая, жесткая. Наставница, не любовница. Глупо. Глупо. Но Вестар вспомнил, как её ладонь ложилась ему на затылок, когда она поправляла его волосы. Как иногда задерживала взгляд — хищно, оценивающе. Как шептала в ухо, когда обучала, как касаться — и вдруг захотелось, чтобы это была она. Чтобы её руки… её голос… Нет. Он резко поднялся, словно движение могло вытолкнуть мысль прочь. Подошёл к умывальнику, зачерпнул ледяной воды, прижал ладони к лицу. Ты — не мальчик. Ты — оружие. Если он действительно хотел бы этого от неё, если все, о чем он в действительности мечтает, это её ласка… …значит, он слаб. А слабость Олорена ему не простит. С тех пор Вестар ещё не раз оказывался в постели с женщинами, которых не выбирал — Олорена сама приводила его за руку к спальням гостий, которых он должен был ублажать. Сама причесывала его, наносила тончайшие ароматы на его кожу, украшала драгоценностями. Он был частью дипломатии, элементом сделок. Его мнение никого не интересовало — просто открывалась дверь, и он входил в нее. Становился на колени. Бывало стыдно, бывало странно, бывало больно. Вестар все запоминал, учился, оттачивал владение собой так же, как владение клинком. Его тело больше не принадлежало ему — теперь оно всецело являлось собственностью Дома Миззрим.

***

Олорена предпочитала держать возле себя проверенных слуг. Отобранных ею лично рабов — но сегодня, возвращаясь из малого святилища, позволила одному из молчаливых мальчиков-служек нести за ней чашу с благовониями. Он двигался тихо, плавно — но чуть медленнее, чем положено, шел на пару шагов ближе к Олорене, чем нужно. Вестар всем телом ощутил: что-то не так. Насторожился и стал ждать. Они почти дошли до покоев жрицы, как вдруг слуга отбросил чашу в сторону. Вестар заметил короткое движение — рука мальчика дернулась к спрятанному в рукаве кинжалу — и бросился ему наперерез. Вместо Олорены удар достался Вестару. Он почувствовал горячую боль в бедре, контратаковал быстро и молча: два удара, один под ребра, один в шею. Противник отшатнулся, захрипел, попытался занести клинок снова, но уже падал — и, падая, успел полоснуть Вестара второй раз, по левому боку. Боль ослепила. Тело слуги рухнуло на пол, заливая мраморные плиты кровью. Вестар стоял, тяжело дыша, зажимая рукой рану, ощущая, как промокает штанина. Попытался, хромая, пойти прочь — но Олорена уже приблизилась. Он не успел уйти, не успел скрыть, что ранен. — Что это было? — ровным голосом спросила она. — Покушение, — голос не дрожал, но слова давались с трудом. — Уже не важно. Олорена скользнула взглядом по мёртвому телу, потом по напряженной позе Вестара, по кровавым пятнам на его одежде. — Ты поливаешь кровью пол. Это некрасиво. Пойдём. Он не двинулся. — Не бойся, я не сломаю тебя. Не здесь и не сейчас. Ты еще пригодишься мне, а за оружием нужно ухаживать. Он хотел возразить: сказать, что справится, что дойдет сам. Но слова застряли — не из страха, а от того, как легко она снова забрала у него всю силу воли. Вестар покорно пошёл за ней, услышал, как она приказала убрать труп, и всё стало как будто обыденно. Дом Миззрим знал, как жить среди убийств. В её покоях было темно и прохладно. Она приказала ему сесть и начала снимать с него окровавленную одежду, разрезала ткань на бедре, глядя на порез. — Неплохой удар, — сказала она. — Почти перебил мышцу. Ты мог надолго стать бесполезным. Олорена обработала раны, прижала к ним пропитанные лекарством бинты, наложила повязки. Движения — уверенные, спокойные, аккуратные. Ледяные пальцы на горячей коже, лёгкое шипение мази. Вестар задыхался от боли, но молчал. — Ты обучен, Вестар. Этот мальчишка был всего лишь слугой, а ты позволил ему себя ранить. — Прости, — прошептал он. — Твоя боль — расплата. Прости себя сам, если хочешь. Он сидел на полу, прислонясь головой к ее колену, раненый и полуголый. Одежда комом лежала рядом. — Почему ты не звал стражу? — спросила Олорена. — Потому что ты была там, — ответил он просто. — Они могли не успеть. — И всё же потом ты хотел уйти. Спрятаться от меня. — Я не хотел, чтоб ты видела меня слабым. Женщина помолчала. — Ты красив в своей преданности. В своей готовности страдать. Я вижу, как ты учишься, как хочешь быть нужным, как нуждаешься во мне. Если ты слаб — будь слаб, но только здесь. За этой дверью твое лицо всегда должно быть маской. Он вздрогнул, не в силах этого скрыть: слова, обращённые к нему, были не похвалой, но приговором. Вердиктом. Он знал, что это правда. Олорена взяла стопку писем и принялась читать их, рассеянно водя пальцами по виску Вестара. Впервые за многие месяцы он позволил себе прикрыть глаза, не думая о завтрашнем уроке, о следующем задании, не думая о том, как он выглядит. Он принадлежал. Это было страшно. Это было блаженно. Он бы умер по её слову. Боялся только одного — стать ненужным. Иногда он пытался вспомнить, каково это — быть отдельно от неё, без её голоса в голове, без её рук, поправляющих воротник, без её шагов за спиной. Не получалось. Олорена вросла в него, как шипы в плоть. Он зависел от неё, чувствовал себя домашним зверьком: нетерпеливым, дрожащим от одного вида тени хозяйки. Хотел, чтобы она его касалась. Хотел ощущать её руки в своих волосах. Хотел больше, чем было позволено. Если для этого нужно было истекать кровью — он был готов и на это.

***

Я — её. Она меня учит, наказывает, направляет. Когда она оставляет метку ногтем на моём запястье, это словно доказательство: она не отпустила. Мне хочется служить. Это не просто подчинение приказам — это удовольствие. Я не знаю, правильно ли это. Иногда я представляю, как она приказывает мне лечь на подушку и просто смотреть на нее. Касается меня не потому что надо, а потому что ей это приятно. Я должен быть полезным. Лучшим. Тогда, может быть… Может быть, я заслужу что-то ещё. Вестар проснулся и не сразу понял, где находится. Он сидел на полу возле кресла, положив голову на сиденье. На подлокотнике лежала стопка чистой одежды, рядом на столике находился поднос с уже остывшим завтраком и запиской с указанием, куда ему надлежало явиться. — Его звали Имлин, — сидя за столом в маленьком кабинете, Олорена говорила спокойно, будто обсуждала, что подать к ужину. Тени из витражного окна ползли по полу как паутина. — Его мать была жрицей из Дома Хорлбар. Дом Миззрим принес её в жертву за подстрекательство к мятежу десять лет назад, мальчику тогда было двенадцать. Он стал нашим пленником, потом — слугой. Не выказывал склонности к бунтам, покорно исполнял приказы. Женщина наконец оторвала взгляд от документов и взглянула на Вестара. — Он не был подкуплен, не был заколдован — он просто ждал. Долго. Терпеливо. Поняв, что добраться до Матери или старших сестер невозможно, он решил, что моей смерти будет достаточно, и начал готовиться. Запоминал маршруты, расписание, кого я подпускаю ближе, кого нет. Он был не так уж глуп. Тон её стал чуть тише: — Это тоже будет твоим уроком. Запомни: месть часто прячется в самых тихих углах. Вестар стоял возле ее стола. Привычно не смотрел в лицо — рассматривал руки. Вспоминал ощущение пальцев в своих волосах. Раненый бок саднило. — У него осталась сестра — служит в нижних залах. Сегодня ночью она будет принесена в жертву, и я хочу, чтоб ты присутствовал. Чтоб ты увидел, чем заканчиваются старые клятвы и чужая преданность. Чтобы не спутал их со своей. …Святилище, залитое багровыми огнями из обсидиановых жаровен, напоминало пасть чудовища. Высокие арки уходили в темноту, а сводчатый потолок терялся в тенях. Воздух был насыщен смолистыми ароматами, горечью благовоний и запахом крови — свежей и старой. Мозаика на полу изображала Паучью Королеву, вздымающуюся над умирающими врагами. Сестра Имлина — юная, едва ли старше пятнадцати — стояла на коленях перед жертвенным алтарём. Глаза её были закрыты, губы дрожали. Тонкая, хрупкая, с длинными волосами, которые распустили по плечам как символ полного подчинения. Рядом с ней находились две жрицы в черных шелках и бронзовых украшениях: одна держала девочку за затылок, вторая читала обращение к Ллос на древнем языке. Мать Ми’зри сидела на высоком троне, чуть в стороне, по бокам от нее стояли старшие дочери. Все были в церемониальных масках: узоры паутины, изогнутые челюсти, вставки из обсидиана и серебра. Без маски была только Олорена. Она стояла ближе всех к алтарю и держала в руках ритуальный кинжал — тонкий, длинный, с клинком в виде вытянутых паучьих лап. Вестар стоял в полумраке, ближе к центральному проходу, на уровне, где начинались ступени к алтарю. Его не представили, не позвали вперёд, но он знал: Олорена помнит, что он там. И ради него она не позволила поручить это жертвоприношение кому-то другому. Церемония длилась недолго. Когда молитва закончилась, девочку уложили на алтарь, застеленный чёрной тканью. Она не сопротивлялась то ли от ужаса, то ли от принятия. Клинок скользнул точно, как змеиный язык, между ребер и вниз, к сердцу. Кровь стекала в выемку в центре камня, где её ждали пауки — голодные, выведенные специально для таких ночей. Жрицы запели. Олорена, стоя над телом, взглянула на Вестара. Смотри. Учись. Помни.

***

Первое задание за пределами Дома казалось простым: нужно было проникнуть в Дом Баррисон Дель’Армго и подменить один из контрактов. Олорена отправилась к ним с визитом, взяв с собой Вестара под видом слуги. Она отвлекала внимание жриц, он действовал. Крался как тень, зная: если ошибётся, жрицы Армго сдерут с него кожу. Вскрыл замок, перебрал пергаменты, нашёл нужный конверт — и внезапно увидел на нем магическую печать. Столкнулся с ней впервые в жизни, вспомнил, что нельзя касаться пальцами. Вспомнил, чему учила Олорена: серебряная игла, тонкое лезвие, воск. Он сделал это. Сам. Сердце билось в горле, пот струился по спине. …Ночью Олорена вернулась поздно — отчитывалась Матери о том, как все прошло. Вестар ждал в ее покоях, стоя у стены. Он всё сделал идеально. Правильно. Безукоризненно. Так хотел, чтоб она это заметила. Олорена прошла мимо, обернулась, будто не ожидая его увидеть, кивнула: — Садись. Он сел. Как всегда послушно, красиво, ровно. Руки на коленях, спина прямая. Пауза затягивалась. Она налила себе вина и только потом взглянула на него. — Задание выполнено. — И всё? — тихо. Женщина подперла подбородок рукой, не отрывая от него взгляда. Того самого, с ледяным спокойствием, которым она всегда смотрела, когда указывала ему на границы. — А что ты хотел услышать, Вестар? Руки сжались в кулаки — впервые он не смог это сдержать. — Что ты видела. Что ты поняла. Ты же нашла остаточные следы магии на конверте, — он осекся, но было уже поздно. — Я сделал это впервые. Я смог. В наступившей тишине было слышно только его прерывистое дыхание. Олорена приподняла бровь. — Ты требуешь поощрения? Он встал. Голос почти дрожал, но он держался: — Я прошёл по лезвию ради тебя. Рисковал, оставил правильные следы. Я был той тенью, которой ты учила меня быть — а потом ты даже не посмотрела в мою сторону, когда вошла. Она тоже поднялась и близко, почти вплотную подошла к нему. — Ты забыл, кто ты? Вестар опустил глаза. — Я помню. Я твое оружие, — снова взглянул ей в лицо. — Но я же живой. Не сломанный. Не пустой… не совсем. Олорена долго смотрела на него, а потом неожиданно положила ладонь на его щёку. — Вот это — твоя ошибка: считать себя живым. Повтори: “Я вещь. Я принадлежу тебе”. Несколько секунд он молчал. — Я… вещь. Я принадлежу тебе. — Хороший мальчик. Теперь иди. Она убрала руку, отвернулась от него. — Завтра у тебя будет новое задание.

***

Вестар стоял у двери Олорены, колеблясь. Он несколько часов вынашивал это решение — необходимость объясниться, склонить голову, попросить о внимании, прощении, пощаде, о чём угодно. Восстановить равновесие между ними, пусть даже ценой нового унижения. Он постучал. Ответа не было, но и дверь была не заперта. Привыкший, обученный двигаться бесшумно, он осторожно толкнул створку, сделал шаг — и будто врезался в невидимую стену. В комнате был тёплый полумрак, стояли ароматы масел и пота. Олорена — обнаженные плечи, свободно спадающая на бедра ткань, распущенные волосы — полусидела на ложе. На коленях перед ней, в её объятиях — оружейник Дома, Гельдрин, суровый дроу со шрамами на лице. Без рубашки, босой, рука лежала на её бедре, губы касались обнаженной груди. Вестар не издал ни звука, но Олорена подняла голову. Лёгкое движение пальцев — и Гельдрин молча встал, собрал вещи и вышел из покоев жрицы, взглянув на Вестара с каким-то ленивым превосходством. Дверь за ним закрылась, и в помещении воцарилась тяжелая, густая тишина. Олорена села, накинула на плечи шёлковый платок, даже не скрывая грудь полностью. — Что тебе нужно? — спокойно спросила она. Он сделал шаг вперёд — в горле ком, в груди пустота. Не знал, что сказать. Не думал… что она может быть с кем-то. Он понимал, конечно, но видеть — было совсем другим. — Я… — он запнулся, подбирая слова. — Мне нужно было… поговорить. После задания. —- Ты мог подождать, — ее голосом теперь можно было резать, как ножом. Именно так Вестар и ощущал этот тон. — Я стучал. — И не получил ответа, но всё равно вошёл. Олорена подошла ближе, остановилась перед ним. — Что ты почувствовал, когда увидел нас? Он молчал. Щёки горели, в глазах были злость и стыд. Он опустил взгляд, чтобы не оскорбить жрицу своими эмоциями. — Зависть? Боль? Унижение? Желание быть на его месте? Или на моём? Она перечисляла уже не жестко. Вкрадчиво, опасно. — Мне было… больно, — выдавил он. — Я думал, что нужен тебе. — Ты нужен мне как инструмент. Как кинжал. Как яд в бокале, что я подам врагу. Она коснулась его подбородка, подняла голову, чтоб взглянуть в лицо. — Но ты никогда не должен путать позволение быть у моих ног с позволением быть рядом со мной. Он еле сдерживал дрожь, всё внутри рушилось. — Сегодня ты усвоишь еще один урок. Ты — то, что я позволяю тебе. Я использую тебя, когда мне нужно. Не тогда, когда ты этого хочешь. Олорена взяла его за волосы на затылке, потянула голову назад, обнажая шею, ногти прочертили болезненный след по его щеке. Вестар привычно опустился вниз под этим властным прикосновением, плавно стек на пол. Жрица отошла к креслу, села, закинув ногу на ногу. — Даже то, что кажется тебе проявлением собственной воли, всегда будет моим приказом. Раз ты так желал быть здесь — стой. На коленях. Пока я не скажу, что хватит. Но в следующий раз, если позволишь себе забыть свое место, ты будешь выть под дверью. А я подумаю, пустить или нет. Он стоял, неподвижный, словно статуя, как в детстве, когда Акорил приказывала ему замереть в углу на несколько часов. Но теперь всё было иначе. Он, почти взрослый, обученный, знающий больше способов убить, чем многие дроу старше его вдвое — мог свести с ума взглядом, отравить поцелуем, заставить умолять. Но сейчас просто стоял на коленях на холодном камне. Как мальчик — наказанный. Отвергнутый. В кресле Олорена листала бумаги, иногда вставала, уходила вглубь покоев, потом возвращалась, не глядя на него. Прошел час, второй. Мысли в голове Вестара клубились вязко, как яды. Он грыз губу, пока не почувствовал вкус крови, но это не помогло. Почему она разрешала мне быть рядом с ней? Почему позволяла спать у ее ног, прижиматься лбом к её бедру, когда я был изранен? Почему приучала к прикосновениям, к поощрению, к нежности, как к редкой награде?.. Он ненавидел её. Он жаждал её. Он хотел умереть, если это позволило бы заслужить ещё один ее взгляд. Знала ли она, что с ним происходило? Конечно, она все знала. Это было не просто наказание — это была переплавка. Она переписывала его через боль, унижение и покорность, делала таким, каким хотела видеть. И он позволял ей — потому что не знал, как жить иначе. Прошел третий час. Четвертый. Жжение в мышцах, ломота в пояснице, тугая пульсация в почти зажившей ране на бедре — Вестар не двигался. Слушал, как Олорена перебирала что-то на столе, выдвинула и снова закрыла ящик, бросила щипцы для угля в чашу. И вдруг подошла, беззвучно ступая босыми ногами по камню. — Довольно. Она отпустила его, и голос её звучал как голос хозяйки, отпускающей животное после дрессировки. Вестар поклонился молча, не поднимая взгляда. Вышел в коридоры, сдержанно и плавно, как подобает послушному сыну Дома, но шел вслепую, не думая. Ноги несли его сами. Он ощущал себя сосудом, треснувшим и почти рассыпавшимся, и где-то в этой пустоте родилась мысль — не спасительная, а отчаянная, жалкая. Мне нужно тепло. Хоть какое-нибудь. Хоть одно прикосновение, которое позволит мне снова почувствовать, что я живой. Хотя бы раз. Он знал, куда идти. Постучал тихо, неуверенно, потом чуть сильнее. И, когда тишина затянулась, уже хотел уйти, но дверь открылась, и она вышла — в свободной тёмной рубашке, волосы распущены. Зин’тарра не ожидала увидеть его здесь, и теперь рассматривала с оттенком спокойного, ленивого интереса. — Что-то случилось? Вестар не знал, что ответить. Не было ни слов, ни объяснений — только холод внутри и отчаянная жажда, чтобы хоть кто-то хотел его, хотя бы просто как тело, как дыхание, как присутствие. Чуть слышно он сказал: — Я… не могу быть один. Сейчас. Жрица молча разглядывала его, будто прикидывая, стоит ли внимания эта дрожащая у дверей фигура. Он знал, как выглядит: взъерошенный, бледный, с отчаянием в глазах и видом побитого животного. Жалкое зрелище. Но всё же красивое жалкое зрелище. Он знал, что она видит и это — а то, что он пришёл к ней сам и просит, льстило ее самолюбию. Она отступила вглубь комнаты, не говоря ни слова, повернулась к нему спиной, оставив дверь открытой. Он вошёл. Закрыл за собой, неловко приблизился. Знал, что теперь все умеет, что может сделать ей хорошо, что она останется довольна, но все равно ощущал себя тем же мальчиком, который не понимал, что делать у постели женщины, несколько лет назад. Зин’тарра села на край кровати, подогнув ногу, и смотрела на него теперь снизу вверх. Никакой жалости, только интерес и хищное, спокойное желание. — Хочешь, чтобы я коснулась тебя? — спросила она негромко. Протянула руку, взяла его за подбородок. Разглядывала, как осматривают покупку, и не скрывала этого. — Хорошо. Сегодня ты можешь быть моим развлечением. Только не притворяйся, что это что-то большее, чем есть. Он не возражал — ему было всё равно. Она была старше, выше в иерархии, уверенная, сильная — и в его отчаянии нашла свое удовольствие.

***

Вестар шел по коридорам в мрачном молчании, пока ночная тишина еще не развеялась утренним шумом. На пальцах ощущение чужой кожи, на языке — вкус, от которого тошнило. Зин’тарра не отказала ему. Не обманула, не притворялась, просто взяла, когда он предложил, позволила быть под рукой. Это было больше, чем он получил от Олорены: хотя бы прикосновение. Хотя бы честное. И от этого было особенно больно — он сам сделал себя тем, чем его назвала хозяйка — вещью. Вместо исцеления он получил жалкое подобие утешения, вырезанное тупым ножом на разлагающемся теле надежды. Когда дверь его комнаты закрылась, Вестар медленно опустился на колени. Опёрся лбом о край ложа и впервые за долгое время не знал, во имя чего ему продолжать. Но знал, кому он принадлежит. Олорене. Всегда Олорене. Он больше не мог так. Хотел вернуть контроль, хотел, чтобы хоть что-то снова было его волей, а не жалкой тенью чужих решений — потому что иначе однажды она сломает его окончательно, а он даже не сможет понять, в какой момент это произойдет. И тогда уже никогда не станет чем-то большим. Он хотел укусить. Царапнуть. Напомнить, что он не безликий слуга, не просто кукла в её руках. Пусть она увидит, что он тоже может плести паутину. И тогда пришла мысль, простая и злая. Он не может сделать хозяйке больно — но может доказать, что способен действовать сам. Способен врать, красть, жить без ее указаний. Он знал, где оружейник оставляет свои вещи. Проникнуть туда было просто — Вестар уже был обучен лучше, чем большинство наёмных убийц. Он украл у Гельдрина кинжал, маленький, удобный, с личной гравировкой на рукояти. Он был эмблемой его оружейного мастерства, его гордостью. Знал, какая жрица — Иллс’вира — недавно оспаривала решение Олорены при Матери. Они достаточно жестко сталкивались в спорах, касающихся распределения рабов и заключения союзов, чтобы она заслужила опасное внимание. Идеальный выбор. Не слишком высоко, чтобы Вестар рисковал жизнью напрямую, но достаточно значима, чтобы удар был замечен. Олорена могла бы расправиться с ней, но пока еще не сделала этого. Он мог подтолкнуть момент, избавить ее от соперницы — и заодно сделать так, чтоб она пожалела о том внимании, что подарила Гельдрину. Вестар проскользнул в покои Иллс’виры во время вечерней службы — вызнал, когда комната пустует. Под алтарем стоял ларец, открытый, будто приглашал. Не постель — слишком личное, и не стол — слишком на виду. Кинжал лёг в шелк среди украшений, будто был там всегда. Вестар вышел так же бесшумно, как пришёл, теперь оставалось только ждать и наблюдать. Он знал, что Олорена все равно поймёт. Догадается. Возможно — улыбнётся, возможно — разозлится. Его устроил бы любой вариант, лишь бы снова оказаться в её поле зрения. Лишь бы не быть невидимкой. Не сразу, через несколько дней, разгорелся скандал. Вестару никто не рассказывал, конечно — но он с детства умел слушать. Кинжал был найден, опознан, его владелец в панике все отрицал. Пытался указать на возможную политическую провокацию, в Доме начался лёгкий внутренний гул подозрений. Иллс’вира держалась высокомерно, почти насмешливо: — Я не прикасалась к нему. Если кто-то хотел выставить меня предательницей, мог бы постараться и лучше. Олорена занялась расследованием, не вызывала Вестара долго, присылала задания записками через слугу. И вот наконец призвала его, но не в свои покои, а в комнату допросов. Оружейник был прикован к низкому стулу, руки закреплены ладонями вверх. Стражи не было, только Олорена стояла в стороне, как зритель у сцены. Эта сцена была подготовлена для него — Вестара. Он надел тонкие перчатки, кожаный фартук. Это не был первый раз, когда ему требовалось провести допрос в ее присутствии, но первый, подстроенный им самим. Олорена проверяла: сможет ли ее ученик дойти до конца в игре, которую сам же и начал? Вестар застегнул на запястьях Гельдрина железные браслеты с тонкими иглами с внутренней стороны, с цепями, которые уходили в пол. Там они наматывались на катушку, нажимаемую незаметным рычагом, и браслеты от этого сжимались. Это создавало видимость, что допрашивающий даже не прикасается, а пленнику становится все хуже. Сам Вестар сел напротив, спокойно, как будто пригласил оружейника на беседу за чаем. Поставил ногу на рычаг, слегка надавил. — Мы оба знаем, что кинжал принадлежит тебе. Ты можешь объяснить, как он оказался в покоях Иллс’виры — и, возможно, выжить. Боли, он знал, достаточно было, чтобы сводило челюсть. — Его украли. Я не знаю, кто, — напряженно ответил Гельдрин. Вестар видел: он еще надеялся, что допрос может закончиться в его пользу. — Значит, украли, — ровным голосом повторил он ответ. — Стража говорит, что твоя мастерская всегда была заперта. Ты сам вёл учёт оружия. Следов взлома нет. Нога на рычаге усилила давление, по виску Гельдрина потекла капля пота, он выгнулся. — Не дергайся так, — Вестар поднялся, взял шприц и сделал укол в шею оружейника. Экстракт слизи гусеницы-падальщицы — он сам его приготовил, уроки Халлары не прошли зря. Тело Гельдрина замерло, зрачки расширились. — Продолжим, — все тем же будничным тоном сказал Вестар. — Как твой кинжал оказался у Иллс’виры? — Я не знаю, — выдохнул Гельдрин. Речь из-за паралитика стала смазанной, но пока была вполне различима. На этот раз Вестар не нажал рычаг снова, а потянулся ко второму флакону. Он видел: Гельдрин вздрогнул бы, если б мог. — Стой… — возглас оружейника остановил его движение. — М? — Вестар заинтересованно поднял бровь. — Что-то вспомнил? Гельдрин выдохнул еще раз. — Его действительно украли. Я не лгу. — Понятно, — Вестар все же достал флакон и пипеткой нанес его содержимое на запястья пленника. Гельдрин опытен, научен терпеть боль, он долго мог бы сопротивляться ощущению игл, пронзающих запястья, но вот вида того, как от контакта с металлом новое зелье начинает медленно разъедать его кожу, он уже не вынес: тихо завыл, застонал. — Этот кинжал ты держал при себе почти сорок лет. Носил на церемониях. Его невозможно спутать с другим, и никто бы не смог достать его… кроме тебя самого. Олорена в тени не двигалась, только пристально следила за лицом оружейника. Гельдрин молчал, терпел, но потом его самообладание не выдержало. Голос был сухой, смирившийся: — Я… потерял его. — Когда? — Вестар задал вопрос всё тем же ровным тоном. — Примерно неделю назад. Я думал, он выпал. Я искал… Вестар склонил голову, будто размышляя, потом снова потянулся к флаконам. Капли кислоты потекли по груди пленника, прожигая кожу. — Ты врёшь. Ты знал, где он. — Я… — голос оружейника был хриплым, почти срывался. — Я… да. У меня была… связь с Иллс’вирой. Тонкие брови Олорены едва заметно поднялись, но она продолжала молчать. — Она… сказала, ей нужно доказать Матери Ми’зри, что Олорена утратила бдительность. Обещала, что поможет мне получить новое положение, если её заметят. Мы… провели с ней ночь. Я снял перевязь. Кинжал выпал. — Продолжай, — нажим на рычаг снова усилился, иглы вошли глубже, плоть на запястьях Гельдрина начала превращаться в лохмотья. — Она… у неё был план. Она хотела дискредитировать госпожу Олорену перед Матерью. Я… был с обеими. С Олореной — чтобы иметь доступ в ее покои. С Иллс’вирой — чтобы помочь ей. Мы вместе искали слабое место. Я подсказывал, где и когда Олорена без охраны, какие у неё привычки, какие яды она использует. Он тяжело дышал, взгляд начал мутнеть. По лицу струился пот. — Значит, ты добровольно содействовал плану, целью которого было подорвать положение моей госпожи, — сделал вывод Вестар. — Я… — Да, — Вестар подошел к нему, медленно, бережно, как лекарь, расстегнул, снял браслеты, нейтрализовал зелья на груди и запястьях пленника. Гельдрин дрожал. Олорена подошла ближе. На её лице не было ни злости, ни удивления, ни гнева, только знание. Вестар на миг повернулся к ней. — Что прикажете делать? Она долго смотрела на него, а потом произнесла негромко: — Он всё сказал. Пусть его судьбу решит Мать, а пока… поблагодари его за откровенность. И приходи ко мне за следующим заданием. Она ушла, не глядя больше ни на Вестара, ни на оружейника. Когда за ней закрылась дверь, Вестар обратился к Гельдрину с холодной вежливостью: — Благодарю за искренность. Снова поднес шприц к его горлу и увеличил концентрацию паралитика в крови. Спустя минуту у пленника остановилось сердце, а Вестар стоял рядом, пока все не кончилось. Он не чувствовал вины. Он просто подчищал следы, и знал: вся ложь прошла гладко. И Олорена тоже знала, что это была ложь, но приняла ее. Позже, в кабинете, Олорена медленно наливала себе вино, не глядя на Вестара. — Ты умеешь добиваться признания с поразительной мягкостью. — Слова сами приходят, если создать правильный фон. — Да, — спокойно согласилась она. – Особенно, когда фон продуман заранее. Вестар не ответил. Она бросила на него тень взгляда, изучающую, еле заметную, как у затаившейся змеи. — Что с ним? — Мертв, — отрицать было бессмысленно. — Я неверно рассчитал дозу… и он умер раньше, чем я успел вколоть противоядие. — Вот как… — вкрадчиво мурлыкнула Олорена. — Всегда так идеально работающий с ядами, именно сегодня — ты ошибся. Знаешь, что мне особенно нравится в этой истории? Он сказал всё, что было нужно, без единой несостыковки. Как будто кто-то предусмотрел это. Как будто подстроил так, чтобы всё выглядело логично. Как чужая ошибка. Банальная случайность. Она встала, подошла к нему, почти шепча: — Я хорошо знаю, как ты работаешь, Вестар. Слишком хорошо. Он молчал, глядя перед собой. Олорена продолжала: — Кинжал был его. Никто не видел тебя у арсенала. Никто не мог засечь, как ты его вынес. Всё чисто. Она коснулась пальцем его подбородка. — Если бы я хотела выставить Гельдрина предателем, не оставляя следов, я бы сделала так же. Вестар чуть напрягся, но не сказал ни слова. — Что ж… — задумчиво произнесла Олорена, отворачиваясь к столу. — Иллс’вира больше не будет пользоваться доверием Матери, да и Гельдрина давно пора было заменить. Ты придумал не самый худший способ. Дерзко, но элегантно. Хотел укусить? — Да, — признался он. — Хорошо, — ответила она. — Кусайся. Только не забывай: твои зубы — мои. Это я решаю, кого мы кусаем. Она протянула ему запечатанный свиток и улыбнулась. Голос звучал почти нежно: — Давай, Вестар. Играй дальше. И только за дверью, в темноте коридора, Вестар понял, почему Олорена не наказала его за своеволие. Потому что это наказание будет растянуто. И оно уже началось.

***

Вестар, Среди нас есть та, кто говорит не только нашими устами. Я наблюдала за ней. Она осторожна, предусмотрительна и не так глупа, чтобы носить свою вину открыто. Найди предмет, который она скрывает. Тот, что говорит за неё, когда она молчит. Будь тих, как в первый раз, когда ты вошёл в чужую спальню без разрешения. Принеси мне доказательство. Если ошибёшься — я буду знать. Он перечитал письмо трижды, словно не веря себе. Понял еще с первого, но только теперь уложил в голове эту мысль: Зин’тарра. “То, что говорит за неё, когда она молчит…” — значит, не амулет, не оружие. Что-то, что может оставить знак. Печать? Вестар вспомнил кольцо, которое жрица иногда носила на среднем пальце правой руки. Массивное, с инкрустацией — возможно ли, что оно скрывает больше, чем кажется? Он должен был проверить. Снять кольцо так, чтобы она не заметила, исследовать его, понять, открывается ли. Узнать, что в нем спрятано, и вернуться не с догадкой, а с правдой. Ты ходил к ней по своей воле? Теперь ты снова пойдешь в ее покои по приказу. Спальня Зин’тарры пахнет сухими цветами и ладаном. Жрица не задаёт вопросов — ей нравится, что Вестар приходит, даже если она уверена, что он идет к ней только тогда, когда Олорена его отвергает. Он молча лег рядом, коснулся губами её ключицы. Не из желания — из необходимости. Теперь она просто цель, которую надо ублажить, одурманить, усыпить бдительность, как многих до нее. Рука Зин’тарры скользит по его спине, по бедру — он позволяет. Позволяет больше, чем теперь хотел бы, и мягко, как в танце, тянется к её руке. Кольца нет. Значит, она сняла его. Оно где-то здесь, возможно, в шкатулке на прикроватном столике, и вряд ли у этой шкатулки сложный замок. Зин’тарра что-то шептала ему на ухо, но слова скользили мимо. Вестар отвечал ей прикосновениями, ласкал ее, пока она не запрокинула голову, блаженно застонав, потом ждал, когда она задремлет, утомленная. Встал с постели тихо, как тень. Шкатулка была простая, он никогда не стал бы хранить в такой важные вещи. Под его ловкими пальцами замок открылся, даже не щелкнув — на ткани лежало с виду обычное кольцо с печатью. Символ Дома Миззрим — такие носили жрицы, имеющие право подписывать письма от имени Матери. Но… Вестар провел ногтем по внутренней поверхности и ощутил почти незаметный шов. Механизм? Поворот — и печать сменилась на другую. Он видел этот знак однажды, на письмах, перехваченных агентами Олорены. Дом Ксорларрин, союзный на словах, но давно подозреваемый в плетении невидимых сетей. Он аккуратно вернул кольцо на место, закрыл и поставил в прежнее положение шкатулку, вернулся к постели. Лег рядом со спящей Зин’таррой, поцеловал ее в плечо, как будто ничего не произошло. Днем, в ее отсутствие, он вновь придет сюда и заберет кольцо. Он не просто нашёл улику. Он прикоснулся к правде, и теперь должен нести её Олорене. Своей хозяйке. …Вестар ждал у покоев Олорены почти полчаса, прежде чем она позволила войти. Теперь он стоял на коленях у кресла, где она сидела, поджав ноги, и протягивал ей небольшой черный мешочек. Ткань — бархат. Он продумал это заранее: как подать, как смотреть, как держать руки. — Что это? — её голос был совершенно равнодушным. — Кольцо, — ответил он. — Я нашел его в покоях Зин’тарры. Печать Дома Миззрим на нем меняется на символ Дома Ксорларрин. Олорена посмотрела на него не сразу: сначала на мешочек, потом на его руки. Вынула кольцо, попробовала повернуть механизм — печать сменилась. Пауза затягивалась. — Как ты его нашёл? — Я знал, где она хранит личные вещи. Проверил шкатулку с украшениями. — Умница. Он ждал похвалы — жаждал — но это слово было как нож, вонзенный в старую рану. В нем не было ласки, только констатация: ты справился. Оправдал своё предназначение. — Этого достаточно? — спросил Вестар тихо. Олорена подняла на него глаза: — Достаточно, чтобы убедить Мать, но недостаточно, чтобы тебя простить. Он молчал. — Следующий шаг ты тоже знаешь, — добавила она. — Ты принес мне истину — принеси ещё и кровь. Олорена вдруг поднялась с кресла, сделала шаг к нему, взяла за подбородок — и властно поцеловала его. Поцелуй был крепким, почти жестоким. Вестар в ужасе замер: это был вызов и наказание одновременно. Он едва успел почувствовать горечь и смятение, как Олорена отстранилась, наблюдая за выражением его лица. — Запомни, — прошептала она. — Это твоя награда. Доказательство, что ты пригоден. И ты принадлежишь мне. Это была привязка. Яд. Зов. Капля надежды на то, что он ей все еще нужен. Что, может быть, она все же видит в нем не только вещь. Он вышел из её покоев позже обычного, пальцы сжимались, как будто пытались удержать прикосновение. И в ту ночь, лёжа один, он не мог перестать касаться собственных губ.

***

…Он смотрел, как Зин’тарра снимала браслеты. Плавные движения, изящная осанка, уверенность, присущая тем, кто знает себе цену. Она всегда знала. Он не чувствовал к ней ничего — не было ни жара, ни жажды, как перед Олореной. Но в ту ночь, когда ему было особенно плохо, когда сердце сжималось от холода и унижения, она… не выгнала. Не сделала снисходительного жеста, не бросила взгляда, которым Олорена обнажала душу, словно клинком. Зин’тарра просто захотела его. Не как вещь — как тело. И он отдался, потому что хотел быть хоть кому-то нужным. Хоть на минуту. Он был для неё игрушкой, да. Но в его положении даже это было богатством. Он вспоминал, как она коснулась его губ, как легла рядом после — не сразу встала, не утерлась, не вытерла брезгливо пальцы. Она заснула. Словно он не был чем-то постыдным. Убить её значило убить саму возможность того, что кто-то может захотеть его не из жажды власти. Он поднял взгляд. Зин’тарра говорила что-то — кажется, об успехах младших учениц. Она не знала. Не подозревала. Кольцо, найденное в ее шкатулке, всё доказало: смена печатей, сообщения, запах ферромагической глины. Он должен убить её. Ради Олорены, ради Дома, ради того, чтобы сохранить хотя бы иллюзию самостоятельности. Но почему же боль такая, будто он теряет что-то важное? Зин’тарра легла, потянула его за собой, как женщина, знающая, чего хочет, и уверенная, что получит это. Вестар перевернул её на спину, она засмеялась, обвила его ногами, прижалась. Её тело под ним извивалось, горячее, влажное от пота и желания. Зин’тарра стонала его имя, пальцы впивались в его спину, губы скользили по его щеке. Он отвечал ей — отчасти по привычке, отчасти потому, что всё в нём кричало о том, как ему нужно тепло, признание, хоть что-то, хоть крошки, хоть ложь. Но левая рука была свободна. В перстне скрывалась потайная игла, смазанная сильным ядом, парализующим дыхание в течение полуминуты. Он знал, что должен сделать это именно сейчас — иначе не сможет. Когда Зин’тарра выгнулась, ловя очередную волну наслаждения, он обнял её крепче, поцеловал, и в этот самый момент уколол. Быстро, едва ощутимо. Мгновенно. Её дыхание не сбилось. Сначала — нет, но глаза расширились, губы приоткрылись. Он провёл губами по её шее, она вздохнула глубже, всё ещё улыбаясь. — Хочешь остаться на ночь?.. — прошептала она ему в волосы, когда он склонился к её груди. Вестар не ответил. Пальцы, до этого сжимавшие его бедро, ослабли, дыхание сбилось, стало рваным, сиплым. Она подалась вперёд, будто пытаясь вдохнуть глубже, но лёгкие уже не слушались. Вестар держал её до конца, смотрел в глаза. Аккуратно уложил тело, закрыл ей веки, протёр след укола — едва заметную точку на коже. Навёл порядок — следов почти не осталось. Оделся молча, двигаясь с точностью, которую в нём воспитывали долгие годы. Он знал, как замести следы, как уйти до того, как её отсутствие заметят, что нужно будет сказать, если его вызовут. Но не знал, куда девать тишину, которая разрослась внутри, потому что ее было слишком много даже для него. Он вернулся в свои покои, сел на пол. Дышал ровно, руки не дрожали. Но он чувствовал: то тепло, что Зин’тарра когда-то дала ему, пусть и мимолётно, он только что собственноручно задушил. Олорена будет довольна: он справился. Он был оружием. И больше никто не прикоснётся к нему просто потому, что хочет его. Вестар уснул не раздеваясь, так и оставшись на полу, прижавшись спиной к прохладному камню. Не было снов, даже кошмаров — только он и привычная пустота, тянущая где-то за грудиной. Когда проснулся, руки были онемевшими, шея ныла от неудобной позы. Он медленно, как раненый, поднялся. Каждый шаг отдавался в висках тупым гулом. Тело ещё помнило прикосновения Зин’тарры, её запах был на нём — пряный, терпкий. Он не мылся. Не смог. Его тошнило оттого, как легко всё вышло. Как точно. Как будто это и было его сутью. Олорена хотела не просто смерти, не просто устранения угрозы — она хотела, чтобы Вестар сам выбрал: ласка или приказ. И он в который раз подчинился ей. Вино не помогало, холодная вода тоже. Олорена знала, кого выбрать. Знала, что это будет больнее, чем удар или пощёчина. Он убил Зин’тарру и с ней убил остаток собственной воли. Олорена, хозяйка, скажи мне, довольна ли ты своей игрушкой.

***

Прошла неделя, потом вторая. Первые дни он ждал, думал, что она позовёт, скажет хоть что-то, подарит хотя бы мимолетное внимание: холодную похвалу, взгляд, жест. Но Олорена молчала: проходила мимо, будто не замечая, не звала, не смотрела на него. Вестар тренировался, занимался в лаборатории, слушал пересказы её слов издалека. Не ел, не спал. Хотел плакать, но не помнил, как это делается, поэтому выл: глухо, в голос, прикусив руку, чтобы никто не услышал. Его тянуло к ней с отчаянием зверя, тело помнило каждое прикосновение, слово, вздох. Ночи сливались в дни, дни — в тусклый сумрак, в котором Вестар сидел без движения. Только дыхание — неглубокое, механическое — выдавало, что он всё ещё жив. Он не знал, зачем. Он больше не был уверен, существует ли. Когда в дверь мягко постучали, он не сразу понял, что звук реален — обернулся медленно, с опаской. За дверью оказался молчаливый слуга, который протянул ему тонкий свиток, поклонился и ушёл. Вестар защелкнул замок, руки дрожали, когда он снимал ленту. Бумага пахла её духами. Почерк был её. "Ты нужен мне. Приди сейчас". Нужен. Это слово врезалось в него сильнее, чем её пощечины, чем её упреки, чем даже поцелуй перед смертью Зинтарры. Вестар осторожно опустился на край кровати, держа записку в ладони, как что-то хрупкое и священное. Выпрямил спину, как учили, стянул с себя старую тунику, выбрал ту, что нравилась ей: глубокий бордо, подчёркивающий изгибы ключиц. Заплёл волосы: он знал, что должен быть красивым. Готовым. Послушным. Когда он шагнул в коридор, дыхание перехватило. Он не знал, ждёт ли его прощение или конец, но впервые за недели слышал, как бьется сердце. Шёл как во сне, плавно, будто не касаясь каменного пола. Вел себя как инструмент, как тень, как принадлежность. Он снова был ей нужен. Олорена сама открыла ему — впервые за всё это молчаливое безумие последних недель. Вестар стоял, не зная, как дышать: чувство голода по её вниманию сжигало изнутри. — Заходи, — её голос был ровным, почти бесцветным. Ни гнева, ни ласки. Он вошёл, как призрак, готовый исчезнуть от одного жеста — но Олорена не гнала. Ни о чем не спрашивала. И не смотрела на него, пока не зажгла светильники — густо-синие, масляные, пахнущие горькими смолами. — Ложись, — она указала на подушку у низкого стола, где стояли глиняные чаши, тонкий набор игл и миска с густыми блестящими чернилами. Он лег, не задавая вопросов — любое проявление воли сейчас разрушило бы всё. Олорена подошла ближе, не касаясь, и опустилась на пол возле его головы. Тусклый свет блеснул в ее глазах: в них было сосредоточенное спокойствие жрицы, совершающей ритуал. Не сестры. Не женщины. Не возлюбленной. Она провела пальцем по его лицу, медленно, как по мрамору: — Я решила, — произнесла, будто объявляя приговор. — Ты красив, но слишком… обычной красотой. Я хочу, чтобы ты стал уникальным. Ты станешь лицом, которое запомнят, даже если имя забудут. Вестар не ответил — горло было сухим. Он чувствовал, как перехватывает дыхание. — Это сделает тебя ещё желаннее, — продолжала Олорена, уже погружая серебряную иглу в чернила. — Будет видно, что ты не просто красив — ты заклеймён. Это придаёт вкус. Он закрыл глаза, когда холод металла коснулся кожи. Не знал, сколько времени прошло: может, полчаса, а может, вся вечность. Олорена работала молча, с маниакальной точностью, как рисуют карту, и каждый укол выбивал внутри него: ты мой. ты мой. ты мой. Когда татуировка была закончена, она протёрла его лицо влажной тканью и отступила, разглядывая результат. Потом легко, как будто ставила точку в письме, провела пальцем по его щеке, прямо по свежему узору, сочащемуся кровью. — Красиво. Теперь ты завершён. Вестар смотрел на неё снизу вверх и знал, что если она сейчас уйдёт, он рухнет. Хотел что-то сказать, но не знал, что; надеялся, что эта встреча с ней вернет его к жизни, а вместо этого пустота внутри стала необъятной, грозя поглотить его целиком. Он сделал для одобрения хозяйки все, даже его интрига принесла Олорене выгоду — но каждое следующее ее действие приносило ему только боль. Пальцы её скользнули ниже по щеке, к шее, остановились на ключице, прочертили тонкую царапину на коже. Олорена расстегнула его пояс, стянула тунику, которую он выбирал, чтоб понравиться ей, бросила ее на пол. Потом легла на ложе, не торопясь, позволив тонкой ткани платья сползти с одного плеча. — Иди ко мне. Он подчинился, встав на колени у постели. Одной рукой она притянула его ближе, другой снова провела по щеке — прямо по свежей ране. — Ты мой, – сказала она. — Я создала тебя. — Да, хозяйка, — его голос был спокоен. Олорена целовала его медленно, неспешно, уверенно, будто принимая экзамен, проверяя, на что способно ее произведение. Вестар отвечал, как должен: правильно, безошибочно. Он знал, чего она ждёт. Ее руки двигались мягко, но цепко, точно зная, где гладить, где сжать, где причинить лёгкую боль. Пальцы всё время были в его волосах, на его лице, на его груди. Иногда она надавливала — осторожно, но с точным расчётом, чтобы он чувствовал. Иногда касалась порезов и ран — нарочито медленно, ласково. — Ты стал красивее, — шептала она, касаясь его губ. — Не только снаружи, внутри тоже. Всё лишнее ушло. Осталось только то, что нужно. Вестар слушал. Еще несколько часов назад он отдал бы жизнь за эти слова, за эти ласки, за это внимание, но сейчас не чувствовал ничего. Тело слушалось, выполняло, реагировало правильно. Но сам он… он уже был не здесь. Стоял на коленях у ее ложа, обнаженный по пояс, ощущая, как по лицу стекают чернила и сукровица, как пальцы касаются его кожи, но это будто происходило не с ним. Словно он смотрел со стороны — в другой комнате, в другом теле, или даже без тела вовсе. Прикосновения, слова, запахи — всё было приглушённым, как сквозь толщу воды. Когда Олорене наскучило развлечение, он даже не двигался. Она улеглась, положив ладонь ему на грудь, чтобы чувствовать его дыхание — а он даже не сразу понял, что задерживает его. — Можешь идти, — произнесла она, убирая руку. Вестар встал, надел тунику, бесшумно ушел к себе. Один. Снова – и наконец-то. Комната была всё той же — прохладной, темной, пустой. Метка на лице пульсировала едва заметной болью. Он медленно прикоснулся к щеке — это было его лицо, но уже не его. Вестар больше не чувствовал ни злости, ни боли, ни желания. Только тишину — и эта тишина показалась ему единственным настоящим ощущением за последние дни. Он посмотрел на свою руку — она двигалась по его воле, пальцы гнулись. Он мог говорить, мог дышать. Но это больше был не он. Он вспоминал, как когда-то мечтал быть полезным Дому, Матери. Хотел стать глазом в темноте, клинком, ядом. А теперь вся его суть свелась к тому, чтобы заслужить одобрение одной женщины. Вестар знал, что будет дальше: снова отстранение, игнорирование, холодное презрение — и, когда он вновь доведет себя до исступленной тоски, Олорена снизойдет до него. Явится, чтобы подарить крупицу внимания, привязывая к себе все крепче. Еще крепче? От него и так почти ничего не осталось. Ты был таким же перед Акорил: хотел одобрения, боялся плети. Потом сломался, убил. Ты не можешь снова убить свою хозяйку, Вестар. Или можешь? Мысль была мимолётной, но такой простой, что почти манила. Он вспоминал, как задушил первую наставницу, как из горла её шёл хрип, как сам он не мог потом дышать. Акорил ломала меня, потому что не знала, что со мной делать. Олорена… она знала. И сделала все точно, до последнего изгиба. Я сам позволил ей это. Вестар замер. Нет, он не сможет. Не потому, что слаб, а потому, что без неё он ничто. Снова просто мальчик на холодном полу с переломанными пальцами. Олорена знала, что он убил Акорил – и все равно выбрала его. Я не знаю, кто я без неё. Даже имя моё звучит по её приказу. Даже лицо больше не моё. Если я убью и её, то останусь один. Кто меня выберет потом? Вестар не знал, может ли выжить без неё. Но знал, что не хочет больше умирать каждый раз, когда её нет рядом.

***

Зал, где Мать принимала ближайших служительниц, был полон теневых узоров. Полированный обсидиан, дымящаяся благовониями чаша на алтаре, зеленоватый свет из окон. Вестар стоял у подножия трона на одном колене, молча, с прямой спиной — уже как сын Дома, а не младший воспитанник, недостойный внимания. Олорена — на ступенях, чуть в стороне, как положено подчинённой дочери. — Из тебя все же что-то получилось, — сказала матрона. Голос её был спокоен, как вода в подземном озере. — И пора направить твои таланты туда, где они будут отточены до совершенства: Мили-Магтир. Твоей специализацией будет скрытный бой. Я уже распорядилась: через три дня ты покинешь Дом. Он кивнул: — Да, Мать. Ни дрожи в голосе, ни боли — только холодное принятие. — У тебя есть, что сказать ученику? — обернулась Мать Ми’зри к Олорене. Та медленно поднялась, плавно подошла к нему, как всегда, слишком близко. Вестар знал, что она хотела бы увидеть в нём растерянность, отказ, желание остаться… и именно поэтому не мог позволить себе ни одного из этих чувств. Смотрел ей в лицо — не вызывающе, но спокойно. Старался не вспоминать о том, чего стоило для него научиться этому спокойствию. Как он собирал себя из осколков в течение последних месяцев. — Удачи, — сказала Олорена наконец. Голос её был мягок, как мех, в котором спрятано лезвие. — Не подведи. Ни Дом, ни меня. — Я никогда не подводил, — ответил Вестар, чуть склонив голову, и с удовольствием заметил, как она впервые за всё время на долю секунды чуть изменила безукоризненности своей осанки. Олорена пришла к нему той же ночью. — Завтра вечером в Доме Бэнр приём. Ты пойдёшь со мной. Он ждал этого — она не могла напоследок не воспользоваться своим оружием. — Твоя цель — Минтара, одна из военачальниц Дома Бэнр. Твоя задача — оценить её настроения относительно союза, найти слабости. Узнать, кто из её воинов ближе всего к ней, а кто слабое звено, — Олорена назвала пару имён, титулов. — Будь убедительным. Если потребуется, останься с ней до рассвета. — Ты предполагаешь близкий контакт? — Я предполагаю, что ты найдёшь, чем ее зацепить. Она подошла ближе, прижала пальцы к его подбородку и подняла лицо. — Покажи, что я не зря тебя формировала. …Олорена плавно шла рядом с Вестаром, прекрасная в пурпурной паутинной накидке, пальцы слегка касались его запястья, как поводок — шелковистый и почти неощутимый. Они прошли по залу приемов Дома Бэнр, раздавая приветствия и обмениваясь соответствующими этикету фразами. Вестар осматривал присутствующих, искал глазами свою цель, и тут почувствовал на себе пристальный взгляд — со стороны, из полумрака. Бледно-серая кожа, шрам, пересекающий верхнюю губу — Вестар знал, кто он такой. Кар’нисс, один из младших сыновей Дома Бэнр, возможно, даже не их старшей ветви, а ребенок какой-то из дочерей. Он смотрел, не прячась. С любопытством, заинтересованно, но не раздевая взглядом — как будто видел его, Вестара, не просто тело для развлечений. Чуть улыбнулся, приветственно отсалютовал бокалом. Вестар видел — Кар’нисс с удовольствием подошел бы познакомиться, если бы объект его интереса не был бы столь явно занят — и сам поймал себя на том, что не хочет отводить глаза. Минтара оказалась невысокой, но резкой, с суровым и властным лицом. Вокруг неё стояли другие воительницы и дроу-мужчины, подававшие вино. Когда Вестар приблизился, она бросила в его сторону короткий взгляд и хмыкнула. — А вот и подношение от Миззрим? Бесполезный младший сын? Жрица тебя прислала? — Я его единственный сын, госпожа. Посланник, не подношение, — бархатным тоном ответил он, чуть опустив глаза. — Ваша сила слишком очевидна, чтобы украшать ее лживыми любезностями. Я пришёл говорить, если вы готовы слушать. Минтара прищурилась. — Хорошо, мальчик. Скажи, чего хочет Олорена, кроме контроля? — Стабильности. Она верит, что союз Домов Бэнр и Миззрим может стать основой внутренней опоры Мензоберранзана. А вы? Минтара улыбнулась. — Я хочу, чтобы меня не держали за дуру. Пусть скажет, чего стоит её преданность и кто мне будет должен, если я соглашусь. Он внимательно слушал, выуживал нужные ноты — речь шла о ценах, не об обещаниях. Минтара не поддавалась льстивым речам. Она хотела быть незаменимой, и это было её слабостью. Вестар продолжал: — У вас есть двое командующих, готовых к продвижению. Один из них – младший сын Ран’вир, и он не уважает вашу сдержанность. Он вам не союзник. Минтара замерла. — Ты говоришь то, чего не должен знать. — Я говорю то, что вижу. Не хочу, чтобы вас подставили. Ради союза наших Домов, ради госпожи Олорены — но и ради вас тоже. Она долго смотрела на него, потом махнула рукой, отпуская остальных собеседников. — Ты умён, мальчик. Возвращайся к своей жрице. Скажи ей: я подумаю. Если она считает, что я товар, лучше пусть вообще не приходит. Вестар, вежливо кивнув, сделал шаг в сторону. Она отпустила меня. Я дал ей то, что она хотела: услышать себя, своё превосходство. Я не подыгрывал, но и не угрожал. Я дал ей то, чего не хватало: уважение и внимание без попытки купить или подчинить. Было далеко за полночь, но еще не светало. Олорена не ждёт — уверена, что он всё ещё при деле. И он… ушёл. Словно случайно свернул не туда. Покои Кар’нисса было несложно найти — не с его навыками. Подошёл, коснулся двери — было не заперто. Хозяин комнаты стоял у зеркала, уже расстёгивая высокий воротник парадного камзола, обернулся, услышав шаг. — Ты потерялся? — голос был чуть ироничным, но не враждебным. — Возможно, — ответил Вестар. — Но, может, и нет. — Не думал, что ты придешь, — тихо сказал собеседник. — Если кто узнает, решат, что тебя подослали. — Я не из тех, кто рассказывает, — сказал Вестар. — И ты, полагаю, тоже. Он не стал уточнять, что пришёл не из влечения и не из желания что-то доказать, а просто потому, что мог. Потому что ему не приказывали — он сам захотел. Кар’нисс шагнул ближе, будто проверяя, не исчезнет ли он, стоит только дотронуться. — Позволь? — он поднял руку, дотрагиваясь до виска Вестара, проводя пальцем по зажившей линии татуировки. Прикосновение было тёплым, осторожным, не похожим ни на одно из тех, к которым он привык. Кожу внезапно обожгло ожиданием. Кар’нисс тянулся к нему медленно, как будто не хотел спугнуть: без лишних слов, без попыток установить власть. Его губы коснулись шеи, ключицы, плеч, губ. Это был первый поцелуй Вестара, в котором никто не доминировал. Он знал, как вести или подчиняться, но не знал, как отвечать — и, когда сильные пальцы легли ему на шею, вздрогнул от удивления: мне это… нравится? Он позволил себя трогать, раздеть. Позволил взять. Позволил себе быть — не объектом, не оружием, не маской. И впервые ощутил, как тело не играет, не изображает — откликается. Это был его выбор. И именно это делало всё происходящее другим. Когда Кар’нисс прижимался к нему — горячий, сильный, сладко нетерпеливый — Вестар не чувствовал желания мысленно отстраниться, наблюдать за собой издалека, как будто его тело не принадлежит ему. Он просто ласкал, двигался, дышал, чувствовал. Это не было болью или унижением. Это было его личным, выбранным удовольствием — и это почти пугало. Сейчас он мог быть собой. Или почти собой. Позже он вышел через боковой коридор, незаметно вернулся в крыло для гостей, ушел в свои покои. Это только моё — этот кусочек ночи. Я не солгал ей, но и не отдал себя целиком. На следующий день, в Доме Миззрим, он вошел к Олорене, как подобает: с грацией и тенью покорности. — Минтара говорит, что подумает, — сообщил он. — Я передал, что наш Дом стремится к равновесию, а не господству. И подчеркнул: Дом Бэнр не товар. Олорена внимательно смотрела на него. — Это твоя речь или её? — Моя. Я знал, что ты не хотела выглядеть просящей. — Минтара была довольна беседой, — проговорила она медленно. — И Кар’нисс тоже, насколько я знаю. Интересный выбор. Он только склонил голову. — Всё, что ты поручила, я сделал. Она встала, подошла ближе. Пальцы чуть коснулись его подбородка — той самой линии, где теперь шла изящная чёрная татуировка. Вестар с внезапной ясностью вдруг понял, что она ниже его на голову, а он столько лет смотрел на нее снизу вверх. — Ты выглядишь спокойным. Голос был чуть насмешлив — Олорена ждала реакции. — Потому что я спокоен, — ответил Вестар. И снова — ни фальши, ни провокации, просто истина. Олорена замерла на полсекунды дольше, чем обычно, искала в нём привычные ноты: неуверенность, стремление понравиться, страх потерять её внимание — но он больше не смотрел в её глаза. Не избегал и не искал. Он просто был. — Завтра ты уйдёшь, — сказала она наконец. — Надолго. — Знаю. Олорена поняла. Не умом, не логикой — телом. Он уходит не завтра — уже сейчас, и не потому, что его забирают, а потому что перестал быть безраздельно её. — Будь эффективным, — сказала она. — И не делай глупостей. Он склонил голову — сдержанно, чётко — и ушел в свои покои.

***

Гулкий коридор воинской академии Мили-Магтир пах металлом, потом и строгой дисциплиной. Всё здесь говорило о порядке: одинаковые шаги, одинаковые лица, одинаковая сдержанность в голосах. Вестар ступал по каменному полу, ни разу не обернувшись. Он не нёс с собой ничего лишнего: только оружие, допуск, письмо от Матери и уверенность, рождённую в тишине между ним и Олореной. В своей новой комнате он был один. Ни запаха Олорены, ни ее взгляда. Никто не приказывал, кого обольстить, кого убить. Он был сам с собой. Вестар сел, оперевшись на стену. Дотронулся до лица, кончиком пальца провёл по татуировке. Она осталась — но власть, с которой её нанесли, больше не значила так много. Здесь, в Академии, он начнёт писать себя заново: строчка за строчкой, шаг за шагом. Словами и действиями, которые принадлежат ему.