Техническая поддержка Мордора

Асия с несомненным целеустремлением ковыляла по коридору в сторону архива, будто каждый её шаг был заранее одобрен министерством боли и сарказма. На повороте ей показалось, что мимо прошмыгнула до боли знакомая офицерская физиономия и она даже вздрогнула, чисто на случай, если это действительно он. Сердце споткнулось, но приглядевшись, Асия поняла: не Каилан. Хотя выражение лица у субъекта было тоже самое — надменное, как будто он уже подал на весь мир в суд и выиграл. Она фыркнула, вытерла лоб театральным жестом, как оперная героиня на грани второго акта, и хромая пошла дальше, ощущая, что телу давно пора на покой, но сначала оно зайдёт сдать архивариусу последние остатки самообладания. Каилан «после инцидента» успел забежать ещё дважды, но уже без особых посягательств — каждый раз за ним практически сразу входил кто-нибудь. Лекарь появился срочно, но без энтузиазма и с облегчением исчез в коридорах, когда Каилан раздражённо ушёл. Второй раз слуга внезапно нашёл причину протереть все поверхности рядом с пациенткой — мешал, но не грубо, зато методично. Асия наблюдала и прекрасно понимала: Владыка Мордора не испытывает к ней влюблённости — лично ее калибр и масштаб личности мелковаты, но поиграть на его жажде контроля, особенно той части, которую он почему-то не разрешал касаться никому, было сродни экстремальному виду спорта. Вроде прыжка с парашютом из стратосферы. Только без парашюта. И вверх ногами. Но потом Каилан прислал записку через слуг. Она осторожно развернула конверт, вдыхая едва уловимый аромат восточных специй и свежей бумаги. Легкое дрожание пробежало по пальцам, когда она коснулась гладкой поверхности листа. Почерк был удивительно чётким и аккуратным — совсем не походил на почерк навязчивого романтика, которого она привыкла терпеть. Сердце дрогнуло, дыхание слегка сбилось, словно тело внезапно напомнило о себе. Оригинальность выдавали стиль и пара ненавязчивых вензелей в подписи: «По настоятельной просьбе моего уважаемого дяди, я временно отозван на юг — разумеется, не для праздных визитов, а для решения задач стратегической важности. Впрочем, ты знаешь, я всегда предпочитаю действовать лично. Надеюсь вернуться вскоре — с новыми результатами, и возможно, с новой должностью. Но с прежним намерением: увидеть тебя и убедиться, что ты вновь стоишь на ногах. Упрямая, живая, несгибаемая — как ты умеешь. Кстати, ты ведь любишь сладости? Южане умеют удивлять: финики, засахаренные лепестки, мёд с восточных плато. Пришлю тебе немного — скрасить томное ожидание нашей встречи. Береги себя. Восстанавливайся. Не скучай. Жди. Целую (и это не просто вежливость). Каилан Валархаэн, префект третьего Восточного гарнизона, офицер, солдат, и, если позволишь, твоя навязчивая идея». Асия не стала уточнять у записки, понимает ли ее автор, что дядя, вроде как Стратег Саурона оказался несколько дальновиднее и отослал племянника от греха подальше. Если старший Валархаэн вмешался лично, значит, приказ был не от него. Он просто понял, что племянника надо прикрыть, прежде чем того могут покоцать. Следовательно, в каком-то смысле, Владыка отреагировал даже чуть глубже, чем она ожидала. Впрочем, есть мнение, что у Владыки и без того в ближайшее время прибавится головной боли. Вчера вечером заглянула Санна — с гостинцами от Закир (боги, эти пирожки с ревенем... какие, к чёрту, финики для человека, который всю жизнь ест продукты, куда добавляют сахар просто чтобы был?) и, внезапно, с чтивом. Садиться Санна не стала, и сразу, с порога, запыхаясь от удовольствия и быстрого шага начала размахивать книгой и выдавать нечленораздельные звуки, прохожие на восторг. Книга. Потёртая, с обложкой, на которой что-то странное между поршнем и крылом и названием, которое будто само стесняется быть заголовком. Асия вдруг ощутила, как сердце сжалось в комок. Она едва не уронила пирожок от чистого шока, который подкатывал к горлу, вызывая сухость во рту и резкий перерыв в дыхании. На кухне, насколько ей было известно, читать умели полтора землекопа и один чайник, унаследованный от какого-то офицера. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе привычный ритм дыхания и вгляделась в Санну, которая сияла, словно новогодняя гирлянда: — Это ты к чему? — Асия на неё посмотрела с полуулыбкой. Устало, но живо. — Ты не поверишь. Там всё есть! Саврель! И офицер Морвен! А ещё дерзкая рабыня Алия! Мечта Ну, ты, но с сисечками побольше и всё таки, прости, с настоящей чувственностью! Оказалось, что даже в этом мире, полном магии, грязи, боли и системного насилия, существуют фанфики. Самые настоящие. Полностью оторванные от реальности, как если бы их автор питался исключительно глюками от несвежего мяса и магическим облучением. Сюжета как такового не было, но были эмоции. Много. Героини падали в обморок строго по графику, герои хватались за мечи, как только у них заканчивались аргументы, а эротика — господи, эротика — напоминала учебник по анатомии, написанный пылким поэтом без базового представления о сочленениях. Асия прикрыла глаза, позволяя дыханию замедлиться, словно выталкивая из себя раздражение и усталость. В груди застрял тяжёлый ком, но спустя несколько секунд молчания, она с трудом выдавила глухой сарказм: — Ну хоть не назвали «Тьма и страсть. История, вдохновлённая реальными событиями». У Санны губы дернулись в полуприщуренной улыбке, хотя сердце по-прежнему колотилось словно барабан: — Там, кстати, есть такое название у главы. Санна, сияя как человек, сделавший доброе дело и теперь сгорающий от удовольствия в одиночку, оставила книгу на краю стола и ушла — гордо, будто вручила ключи от судьбы. Асия посмотрела на обложку, вздохнула, полежала для приличия... и открыла. Прочитала. Вдумчиво. Дважды. Узнала о себе массу нового: например, автор был удивительно осведомлён о том, что у неё проколот один сосок, но щедро добавил ей ещё парочку серёжек в самых интригующих местах, где это было просто не гигиенично. Согласно тексту, она, оказывается, обладала гиперчувствительностью: от малейшего прикосновения по телу мгновенно «разливалась волна блаженства». Ну и главное, она искренне мучилась, пытаясь понять, кто из главных героев станет любовью всей её жизни, поэтому умудрялась трахнуть каждого по отдельности несколько раз в немыслемых локациях, в позах, о которых не слышала даже в комментариях порнохаба, и пару раз — сразу обоих, проявляя чудеса акробатики. Поначалу Асия хмыкала. Потом издала пару звуков, похожих на хрюканье. Но где-то на третьем перечитывании взгляд зацепился. Строчка. Неожиданно... узнаваемая: «Когда он увидел её серёжку там, где начинается истинное блаженство — он не спросил. Он знал. Он просто прикоснулся. — Это не для тебя, — сказала она. — Теперь всё — для меня, — ответил он. — Этот момент. Где ты поддалась. Где ты прошептала моё имя, даже когда хотела сопротивляться». И вот тут, как ледяной ключ в затылок, всплыл поцелуй. Не случившийся. Почти. Со вкусом гибискусного чая и еле заметной васильковой горчинкой». Чайный гурман в этих краях, столь изысканный любитель странных вкусов к структуре, тягой к внезапным фантомным желаниям и при том грамотный, был один. Асия закрыла книгу. Подумала. Прислушалась к сердцебиению — и к остывшему гневу. Потом встала. Неспешно. И пошла. Она вхромала в кабинет Наракзира, как подбитый метеор в картотеку — резко, и с очевидной целью разрушения порядка. В одной руке — книга, другой она уже закрывала за собой дверь, с выражением лица, которое могло бы подойти офицеру, спускающемуся в казарму с приказом о внеплановых строевых. Архивариус сидел за столом, окружённый привычным хаосом: кипы бумаг, россыпь чернильниц, пара скомканных черновиков, как павшие солдаты бюрократии. Он не поднялся, но поднял бровь. И посмотрел на книгу. Заинтересованно. Асия села на край стола, грациозно, как критикующий рецензент на премьере спектакля, заранее уверенный, что пьеса провальна. В руке у неё — открытая страница. Лист покачивался, как обиженный флаг. Глаза прищурены. Она выдохнула, уронив голос до идеально отточенного тона, где сдержанный сарказм звенел, как натянутый трос: — «...Когда он прижал её к стене архивного хранилища, дыхание её сбилось. Он наклонился, так близко, что она чувствовала аромат его силы. «Ты принадлежишь мне», — прошептал он на языке, которого она не знала, но тело — поняло...», — она молча перевела взгляд на Наракзира. Пауза зависла над столом, как неудавшаяся метафора. — У нас тут, оказывается, литературный кружок для душевнобольных. Ты что-нибудь об этом знал? Или уже получил экземпляр с дарственной надписью? Наракзир даже не смутился. Он поднял глаза, показывая, что его трудно выбить из равновесия даже катастрофой в алфавитном каталоге, и коротко пожал плечами. Мол: да, вычислила. Ну и?.. Перо в его руке продолжало чертить что-то на полях, будто в этом мире существуют вещи поважнее эротической архиво-драмы. Хотя, судя по мелькнувшему в уголке губ выражению, он прекрасно понимал, что именно сейчас происходит. — Качество бумаги неплохое, — произнёс он наконец. — Стиль… слабоват. Но вычитан, между прочим, куда аккуратнее, чем донесения из южного сектора. Сразу видно — работали с душой. Или с похотью. Иногда не различить. — Серьёзно? Вычитано?! «Вплавляя своё имя в её дрожь»?! Наракзир снова посмотрел на неё. Чуть прищурено. Почти весело: — Образно. Металлически. Чувственно. — Чувственно у тебя только то, как ты перо кусаешь, когда пишешь, — огрызнулась Асия, и с грохотом швырнула книгу на стол. Томик приземлился точно между двумя чернильницами, вызвав нервную дрожь у ближайшего черновика. Наракзир поднял бровь, не торопясь отводить взгляд от её лица. Взял перо, действительно чуть надкушенное, и не без издёвки, перевернул его в пальцах. — И где, по-твоему, он раздобыл серьгу в… кхм… с гравировкой за одну ночь? — продолжила она, скрестив руки на груди и подозрительно глядя, как он листает страницу, явно не впервые. — У Савреля связи, — отозвался Архивариус без тени стеснения, аккуратно поправляя закладку в книге.  Асия прищурилась, медленно выдохнула, как вулкан перед извержением: — И, конечно, свободное время на ювелирку по ночам? Наракзир задумчиво поднёс перо к губам, слегка прикусил — словно специально. — Ну не ему же в архиве дежурить. У каждого свои таланты.  Вдохновение — выше протокола. Асия подалась вперёд, опёрлась локтем о стол, взгляд исподлобья — с тем выражением, с каким добрые алхимики смотрят на колбу перед взрывом. — Так, значит, я теперь не специалист по шлакам, а носительница конструкта «дрожь имени»? — произнесла она с ледяным сарказмом, выговаривая каждое слово, как приговор. Наракзир аккуратно отодвинул книгу в сторону, на безопасное расстояние от чернил, и пожал плечами: — Художественная обработка, — заметил он, выдержав сектантскую серьёзность. — Публика требует конкретики. Скажи спасибо, что имена изменил. «Алия» тебе, между прочим, идёт. Асия закатила глаза и цокнула языком: — Да, особенно в сцене, где Алия истекает духом на ящике с картошкой. Глубоко. Пронзительно. На уровне желудка. — И очень производственно, — парировал он. — Половина описаний словно выдрана из инвентаризационного отчёта. Уважение к ремеслу. — А Каилан? Почему его в книге все зовут исключительно по фамилии? Спасибо что не настоящей, блин! Даже когда… — она махнула рукой, — …ну, там, интимная сцена в погребе. «О, Морвен, ты дырявишь, как именное оружие поколений!» — ты серьёзно? — Чтобы подчеркнуть статус, на который ты, кстати, демонстративно не обращаешь внимания. Асия прищурилась: — Именно поэтому в этом шедевре он держит меня за косу и шепчет что-то про руду высшей категории? — Понимание у читателя должно быть глубинным, — флегматично отозвался он. — Как шахта. С мифрилом. Асия сдалась. И швырнула в него промокашкой. Архивариус увернулся. Уверенно. Он знал, что делает. Она театрально запрокинула голову к потолку, изобразив страдание музой, которую недооценили. — Ладно. А моя доля где? За использование органики в сюжетной структуре. Я, между прочим, не только вдохновляю, но и конструктивно дрожу по сценарию. Наракзир изрёк: — Десять процентов от оборота. Или три серьги на выбор. Цвет, форма, расположение — обсуждаемо. Асия медленно опустила взгляд на него. В нём было всё: недоверие, сарказм и намёк на желание сжечь типографию вместе с автором. — У меня уже есть одна, спасибо. Ты куда ещё предлагаешь — в сюжет вставить? На лбу? Или на мораль? Наракзир слегка усмехнулся, не поднимая глаз: — На логике, если она у тебя ещё где-то осталась после шестой главы. Асия протянула руку к книге: — Если я найду хотя бы одно упоминание «Алии, дрожащей как подогретый щёлок», ты это сожжёшь. Лично. На моих глазах. И под оркестр. — Соло на бубне прилагается. — кивнул он торжественно. — Автор сам сыграет.

***

«Кому: Владыке Мордора От: Астары, кураторской единицы 4-Ж Тема: «Господин Башни» — предложение к управляемому использованию В связи с внезапным распространением анонимного текста под названием «Господин Башни» (6200 экземпляров за 11 дней, с большой долей повторных прочтений и пересказов) фиксируется значительный эмоциональный отклик среди населения. Основные фигуры текста интерпретируются как: Саврель — абсолютная власть; Алия — покоряемая живая воля; офицер Морвен — устаревшая модель служения, отсечённая структурой. Реакция аудитории преимущественно положительная, с выраженным возбуждением и эмоциональной привязкой к фигуре Савреля, в частности — в аспекте «близости без разрушения». Это создаёт редкую возможность переноса страха во внутреннее почитание и привязанность. Через фигуру Алии возникает образ «одобренной слабости» — подчинившейся, но не исчезнувшей. Предлагаю санкционировать внедрение контролируемого продолжения под фиктивным автором, с акцентом на романтизацию власти и мягкое преодоление сопротивления. Одновременно — задекларировать текст как запрещённый, но не преследуемый, что вызовет эффект культурной ценности и усилит интерес. Внедрение образов Савреля и Алии возможно в бытовые нарративы (украшения, текстиль, сценки, шепотные цитаты). Вне Мордора — адаптация образов под локальные архетипы, особенно в Гондоре, Рохане и Хараде. Ожидаемый результат — рост лояльности через эмоциональную вовлечённость, укрепление Вашей фигуры как единственного, кто выбирает и трансформирует. Образ уже вырвался. Моя задача — чтобы он служил Вам. — Астара». Саурон прочитал письмо, не меняя положения тела. Руки лежали на подлокотниках стула с безмолвной статикой, за которой всегда скрывалось что-то намного большее. Глаза скользили по строчкам, точно, без остановок, как если бы смысл приходил сразу — не из слов, а из их ритма. И взял перо: «Принято к сведению. Ваше наблюдение относительно потенциала текста — подтверждено. Фиксация эмоционального отклика на архетип власти с элементами одобренного подчинения соответствует текущим тенденциям перехода страха в лояльность. Разрешаю контролируемое внедрение продолжения в рамках заданной легенды. Автор — вымышленный, происхождение — намеренно неочевидное. Стиль — узнаваемый, но отклонённый от источника. Подчёркивать не завершённость, а живой характер образа. Декларация текста как запрещённого, но не преследуемого — одобрена. Формулировка: «неофициально осуждён, формально не зафиксирован». Фигура Савреля — допустима к развёртке. Фигура Алии — допускается к бытовой адаптации. Избегать прямой соотнесённости с конкретными лицами. Неприемлемо вовлечение поднадзорной единицы (далее — А.) в любое осознание её связности с механизмом распространения. Вмешательство должно быть опосредованным, непрозрачным, сведённым к фоновому присутствию. Особое внимание — направлениям вне Мордора. Гондор — через линию противостояния и трансформации. Рохан — через отражение в военной вертикали. Остальные — эмоциональный вектор: миф, обожествление, бытовой культ. Работаешь не с текстом — с отложенным воздействием. Проверка эффективности — по вторичному использованию образов и уровням цитируемости. Начинай. Поиграем в сказание. — S.» Система видит в ней сбой. Это очевидно. Все отчёты сходятся: реакции не укладываются в протокол, логика отклонена от стандартов, устойчивость — переменная. Она не обучена, не встроена, не управляется по обычной схеме. С точки зрения структуры — это ошибка. Он фиксирует это. Не отрицает. Но не исправляет. Она не создавалась им. Но она появилась внутри его пространства. И в момент, когда вошла в систему, проявила свойства, которые не были заложены. Как инструмент, который внезапно начинает взаимодействовать не только с задачей, но с пользователем. Это не было запланировано. Но это оказалось удобно. Пока она не разрушает — она полезна. Пока не сопротивляется — допускается. Её нестабильность — раздражающая, но направляемая. Она вызывает отклик. За ней следят. Её обсуждают. Она — шум, через который легче пронести сигнал. Внешние наблюдатели читают в ней слабость. Его мягкость. Его срыв. Пусть читают. Никаких выводов. Никаких чувств. Он допускает её существование — как временное отклонение, удобное для внешнего маневра, удобное для образа. Но если она когда-нибудь выйдет за рамки, если перестанет быть полезной, предсказуемой, управляемой — тогда система закроется. Без шума. Без сигнала. И от отклонения не останется ничего. Ни следа. Ни оправдания. Ни повторения. Но только до тех пор, пока не решит, что может выбирать. А выбор — это уже не сбой. Это угроза.