Техническая поддержка Мордора

Лаборатория при южной кузне дышала металлом. Воздух был такой густой, что его хотелось резать ножом и подавать с гарниром из графита и обгоревших нервов. Запах меди, перегрева и отчаяния прочно впитался в стены, волосы и психику. Напряжение нарастало с каждой минутой, как перед приходом экзаменатора, способного обнулить месяцы работы одним взглядом и выдать билет в "иди отсюда" без пересдачи и прощального кофе. Асия сидела за чертёжным столом, подогнув ногу и уткнувшись подбородком в колено. Волосы — стратегически небрежны, как и всё в её жизни. Вентиляционная шахта в углу гудела, как титан с одышкой. А колба с кристаллом тихо парила на подставке, как бы намекая: «Это побочный проект. Просто на случай, если вдруг всё станет слишком спокойно». Дверь со скрипом отворилась — металлический звук проскользнул по пространству, как царапина по стеклу. Лаборатория вздрогнула от сквозняка, и огонёк под колбой дрогнул, будто узнавая приближение знакомой силы. Вошёл Дракзур — прямой, как вбитый штырь, аккуратный, как каталог, собранный под грифом «секретно». Его походка не имела ни одного лишнего шага, будто военный устав выверяли по нему. Лицо — как будто склепали из топора и акваланга, которые вместе собирались в черты, где угадывался затесавшийся геном одного из орочьих предков. Табличка в его руках — из тёмного дерева, отполированная до глухого сияния, исписанная мелким, угловатым почерком, который, казалось, был способен уместить целый конструкторский кодекс на куске доски размером с ладонь. — Асия, — сказал он, без приветствий, — Владыка просил прояснить ряд технических решений по кузне. Он изучил диаграммы. Есть вопросы. Она медленно отложила перо и подняла бровь. Жар от лампы подсветки делал лицо хищным, с тенями под скулами. Назгул смотрел с энергетикой, с которой палачи входят в камеру — с тяжестью необходимости. Его тень пересекла пол, коснувшись линии чертежа на столе, как предвестие очередной проверки. Весь его вид говорил: «К нам едет ревизор», но не в весёлой манере Гоголя, а в той, которая чувствуется от «Вия». Асия откинулась на спинку стула. Глаза сами собой закатывались кверху. Она почувствовала себя снова на первом месте работы, на старте карьеры, когда только после института устроилась на участок проката и старый дядька-мастер, хотевший видеть модернизации и инновации только по телевизору и никогда не знать у себя на комбинате, доказывал ей преимущество домны перед всеми остальными печами. Даже теми, что пекли хлеб.  — Не успел приехать, а уже — Владыка. «Просит», — повторила она насмешливо. — Слова подбираешь или настроение сегодня особенно… дипломатичное? Дракзур промолчал, хорошо знал: любое замечание сейчас вызвало бы репризу, тщательно заточенную, с двойным дном и отложенной реакцией негодования. Он уже чувствовал, как нарастающее раздражение вспыхивало мелкими разрядами. В каждом движении — в том, как резко она ставила колбу, как быстро пролистывала чертежи, как стучала кончиком пера по краю стола — проскальзывало: ей тесно. Очень. Но дело было не в чертежах. И не в вопросах к ним. И даже не в том, как их задавали. Всё упиралось в завтрашний визит. Саурон. Лично. В самую глотку южной кузни. Не как Владыка — как проверяющий. Холодный, точный, наблюдающий. И это меняло всё. Дракзур знал, потому что, на секундочку, в курсе был весь Мордор: между ними происходит нечто, давно вышедшее за рамки служебного. Но только он, работая с Асией каждый день, замечал: как быстро она ожила после кабинета Владыки и "прощения" Валархаэна младшего. Как сжимала пальцы, когда слышала его имя. И как вскакивала от шагов — даже не его, просто похожих. Он понимал, в каком она положении: между силой, что держит мир, и собой, которая просто хочет дышать. Формально — он не мог быть на её стороне. Назгул не выбирает. Назгул исполняет. Но внутри понимал: оставить её одну сейчас — неправильно. Он не мог вмешаться, но быть рядом не запрещалось. Молча. На шаг позади. — Ты ведь понимаешь, — осторожно добавил Назгул, — что Владыка предпочитает быть уверенным. Асия вздрогнула — еле заметно, но по спине прошла волна. Она резко встала, подошла к стеллажу, где хранились образцы металлов, и начала перебирать их с энергией, будто искала там терпение. Или алиби: — Я увеличила обшивку, потому что у нас нет механизированного контроля перегрева. Ну, не завезли электричество и контроллеры здорового металлурга, — бросила она через плечо. — Потому что здесь, в Мордоре, — она повернулась, и её глаза хищно сузились, — вулкан, Дракзур. И в вулкане дует. Все расчёты — по глазам и пальцам. Она снова повернулась к полке, вытащила тяжёлый фрагмент металла, покрутила в пальцах, будто решая, разбить его или оставить. Дракзур молчал, понимая, что её раздражение — не бравада. Это усталость, приправленная боязнью, помноженной на злость. Она тоже понимала — любой сбой завтра может обернуться катастрофой. И не технической. Личной. — Что касается вставки, — продолжила она тише, но злее, — я её увеличила, потому что у нас нет второго шанса. Потому что, когда давление превышает предел, а клапан заклинивает, ты не сидишь с калькулятором. Ты либо горишь, либо живёшь. Она провела пальцем по контуру резервуара — по изгибу, который сама вымеряла ночами. Там был ритм. Её дыхание, её логика, её упрямство. Асия сжала губы от чувства, когда понимаешь: всё это — ты. Формулы, швы, расчёты. Даже мифрил — тяжёлый, неподатливый — теперь стал о ней. Как слой между ней и лавой. Она растворилась в этих деталях, оставила себя между строчек. И если кто-то скажет: ошибка — это будет про неё. — Он ещё даже с основными делами не разобрался, а уже командует. Как будто это он прошёл шесть дней по трещинам. Как будто это он обжигал себе ладони, меняя раскалённые сегменты охлаждения. Как будто он — мастер участка, а не Правитель Мордора, блин, — закончила она глухо. На секунду замолчала. Дыхание сбилось. Плечи дрожали. Потом она резко села обратно и закрыла глаза. Внутри было пусто. Дракзур тихо откашлялся: — Он будет в цехе утром. Лично. Асия подняла голову. Глаза сузились, и лицо стало жёстким: — Конечно. Кто же, как не сам Его Диктаторство, может лучше проверить, выдержит ли мой мифрил его взгляд? Асия осталась одна. Лаборатория выдохнула вместе с ней. Она села глубже в кресло, сжав кулаки. Долго смотрела на чертежи. Потом встала, подошла к колбе с кристаллом, греющимся в стекле, и, глядя на тонкие разводы цвета, вдруг усмехнулась. «Вот же ты, блядь, идеально выточенная сфера, вибрирующая на частоте «всё под себя», — мысленно выругалась Асия. — Удушиться бы твоей волей, чтоб ты подавился своей геометрией власти, архи-постройка с глазами. Владыка. Сконструированная на злоебучести мразь. У него даже злость выверена по углу падения взгляда. Можно подумать, его проектировали в кузнице. Возможно, проектировал себя сам, чтобы влезать в каждый угол моего терпения с идеальной симметрией. Сколько можно?» Где-то в Барад-дур Саурон на долю секунды сбился с дыхания. Едва заметно. Как будто древняя, безупречная конструкция на миг, впервые со времён Ар-Фаразона, хрипнула. — Ну что, моя хорошая, — сказала она почти ласково в пустоту, — завтра будет весело. Колба тихо булькнула, как будто соглашалась.

***

Когда Асия влетела в кабинет Наракзира, вся в копоти с пересохшим голосом — точка Кюри ее злости была почти пройдена, когда она закинула свиток на стол: — Если еще раз какой-нибудь корпоративный коуч скажет мне: «Инженерия — это творчество», я лично отправлю его выпиливать руду голыми руками. На глубине. И то, что по полу течет лава, а в воздухе пахнет серой совсем не означает, что сие место есть обитель зла. Асия плюхнулась на стул, подтверждая, что официально достигла предела. Колени поджала, обувь не сняла — пусть стул страдает. Архивариус молча подвинул ей чашку с дымящимся настоем. Он не был дураком: умирать ради светской беседы с женщиной, у которой волосы пахнут углём, а ладони — как наждак, было не в его карьерных планах. Напротив сидела Тень. Изящная, манерная, с лицом «может и человек, но лучше не проверяй». Из её чашки поднимался дым, складываясь в завитки, в птиц, в кольца, что кружились, но никогда не поднимались слишком высоко. — Гуманоидная конструкция, питающаяся властью и собственным охуевшим величием, — продолжила Асия, глядя перед собой в никуда. — Ну, конечно! Почему бы и нет?Почему бы, блять, не явиться через месяц как будто ничего не сломал, надеть своё лицо «смотри какой я весь из себя блистательный мудила» и заглянуть под каждый мой проклятый клапан. Чудовищный, маниакально-гладкий сучара из геометрии и разросшегося эго. С какими, блять, глазами он собирается туда войти? Тва... Дверь в архив отворилась и даже воздух решил втянуть в щёки уважения. Асия осеклась — «тварина» в её устах завис где-то между инициализацией и взлётом, не долетев до посадочной полосы. Вошёл мужчина: высокий, сухой, с походкой того, кто не опаздывает принципиально — просто иногда даёт времени шанс опередить его из чистой вежливости. Волосы рыжие, но не «огонь», а пепельного-ржваого оттенка, который остаётся, когда пламя уже всё сказало всё, никого не спрашивая, и теперь молчит в углах. Лицо — обожжённое, до такой степени эстетское, что само понятие «приличие» явно чувствовало себя не в своей тарелке. Мужчина прошёл мимо, не удостоив никого даже взглядом, часть здания, архитектурная деталь. Взял с рабочего стола Наракзира папку, кивнул так, что это могла бы уловить только особо чувствительная аппаратура (или кто-нибудь, кто коллекционирует микровибрации молекул), и исчез за дверью, оставив после себя ощущение, будто его всегда здесь не было. — Простите, это кто сейчас был? — спросила Асия тихо. Наракзир тяжело вздохнул: — Главный Архивариус. — Слушай, а не многовато ли Назгул на квадратный метр вокруг? Мне кажется, у нас тут перенасыщение атмосферой и дефицит кислорода, — Асия приподняла бровь. Наракзир отложил перо, посмотрел на неё с тоской библиотекаря, который знает, что сейчас будет сожжён вместе с фондом. — Ты слишком шумишь. Возможно, долетает до его кабинета на этаж выше, — он сделал паузу, поправляя очки. — Это было ласковое замечание. На второе не нарывайся. Второе обычно — без слов. — Так он и в первое не разговаривал, — Асия хмыкнула. — Вот именно, — кивнул Наракзир многозначительно. — Вот честно, — пробормотала она, не глядя ни на кого, — я просто хотела тихо варить сталь. На комбинате. До старости. С графиком, сварочником и максимум, драмой на обеде из-за последнего филе в сыре в столовке. Иногда качать права перед ТБшниками, — она вяло махнула рукой в сторону потолка, как будто где-то там находился весь НТМК* с его домнами. — А теперь у меня Назгулы в коридорах, живое зеркало, орк с логистикой и начальник, вибрирующий на частоте абсолютного господства. Я задолбалась. Верните меня домой. Там хотя бы, если кто горит, то по делу.

***

Саурон стоял, опершись на проём окна, как скала, решившая на время поиграть в наблюдателя. За его спиной — Астара. Голос ровный, спокойный, с интонацией хорошо отточенного шва на холодном металле: — Образ формируется устойчиво. Книга разошлась по шепотным каналам — особенно в Хараде и южном Рованионе. Саврель — уже фигура, способная выбирать. Ваше приближение к человечности, Владыка, трактуется как сила. Люди верят не в покорение, а в трансформацию, — пауза от аккуратности. — Им легче принять власть, если у неё есть отражение. Не слабое, но живое. Они проецируют. И верят. Особенно в Алию. Поддержка у персонажа просто колоссальна, особенно среди женского населения. Саурон смотрел вдаль, где тень от башни ложилась на камни. Рука на подоконнике чуть сместилась — почти жест: — И что Асия делает сейчас? — спросил он тихо, будто говорил не о человеке, а о ходе в сложной партии. Главный Архивариус подал голос из кресла, как будто просто зачитывал пункт из давно утверждённого протокола: — Два часа назад ругалась. Громко. На тебя. На Мордор. Хотела вернуться… куда-то к себе. В огонь, в металл и социальную стабильность, — он перелистнул страницу в какой-то папке, не торопясь. — Потом собралась. И отбыла на Ородруин. Никакой оценки. Факт, выданный с точностью до молекулы. Саурон не обернулся, но взгляд стал немного глубже. Астара слегка склонила голову, будто изучала трещину в идеально отполированной стене: — Владыка, я всё понимаю, — её голос был гладким, но с хорошо знакомым металлическим привкусом. — С такой внешностью в барышне себя угадает каждая третья, а оставшиеся две захотят примерить образ «живая, независимая, потенциально губительная». Но характер у прототипа, прямо скажем, взрывоопасный. Саурон слегка приподнял бровь — почти незаметно. Как система, в которую подали нестандартный запрос, но она решила пока не реагировать аварийно. Главный Архивариус тоже не поднял взгляда. Сухо, деловито перелистнул страницу — звук бумаги чуть сместился, потому что листы он держал одной рукой. Вторая, покрытая тонким, матово-темным металлом, двигалась с точностью машины: неуклонно, без рывков. Протез был старый, но ухоженный, как и всё, что окружало его. — Пока она работала в архиве, — проговорил Главный Архивариус, всё тем же ровным тоном, — была методична. Шумная, да. Но результат выше ожидаемого, — он сделал пометку в полях. Металл скользнул по бумаге, не дрогнув. — Даже очень выше. — Ой, Маэдрос… что ты понимаешь в женщинах? — Достаточно, чтобы держать архив в порядке, — сухо отозвался он. Саурон медленно повернулся к ним, как время, решившее напомнить о себе не по календарю, а по праву. Взгляд — острый, прямой, не гневный, но упорядочивающий. Слова Астары ещё звучали в воздухе, как изящный ядовитый шлейф, и он почти чувствовал, как эти фразы пытаются втиснуть Асию в рамку. Удобную. Но она — не нарратив. И если уж кто-то будет определять, чем она станет — то это он. — Она получит Печать, — сказал Саурон. Чётко. Как начало чего-то, что невозможно отменить. В комнате стало иначе. Астара, до того идеально уверенная, едва заметно напряглась. Лицо осталось безупречным, но в линии плеч появилась колючая нота: она не согласна. Но спорить — не будет. Он сказал. Значит, решено. Маэдрос лишь слегка поднял взгляд от бумаги. Протез щёлкнул, отмечая движение — принято к сведению. Ему не всё равно. Но не настолько, чтобы вмешиваться. Он знал цену власти. И цену слов. В углу, где доселе стояла молча, ожила Тень. Не телом — дыханием. Не взглядом — внутренним сжатием, как если бы душа сдвинулась к центру, пытаясь не треснуть. Никто не заметил. Ни шороха, ни жеста. Но в ней что-то дрогнуло — древнее, личное, неописуемое словами. Печать. Слово прозвучало просто. Но она знала, что это значит на самом деле. Это не знак. Это внедрение. Это осколок Его сущности, впаянный в живое. Не метафора — фрагмент воли Владыки, структура, сотканная из того же материала, что держит под контролем армии, государства и смерть. Теперь он и Асия будут связаны. Неразрывно. Как носитель и источник. Даже если Асия не поймёт этого сразу — тело запомнит.  Душа — почувствует. Тень стояла неподвижно. Но внутри её пронизывало. Это то, через что прошла она сама. То, что навсегда меняет структуру внутреннего «я». Оставляет в ней вход.  Саурон не нуждался в их одобрении. Всё, что он делал, уже было верным по факту совершения, потому что он сам так решил. Владыка сел за стол с абсолютным спокойствием, которым обладает только тот, кто не обсуждает. Кто устанавливает. Астара шагнула вперёд. Осторожно. Сдержанно. Почти почтительно. Но голос — натянутый, как лук: — В Ордене нет свободного места, — произнесла она. Мягко, как досье, завёрнутое в шёлк. Но внутри: «нет, пожалуйста». Саурон аккуратно переложил один из документов, как будто именно там, между строк, был записан ответ: — Ей не нужно быть Назгул, — сказал он без колебаний. — У неё нет власти, — он поднял взгляд. И в нём —только структура, доведённая до предела: — Она будет на том же положении, что и Тень. Он не изменил ни осанки, ни выражения лица, но внутри, глубоко, чуть глубже, чем позволено даже мыслям, возник отклик. Оценка последствий. Печать — это не украшение. Это вхождение. Это вторжение. С того момента, как он вложит в неё фрагмент себя, она будет связана с ним навсегда.  Её мысли, движения, сопротивление — всё станет отголоском в его системе. Совмещением. Если Печать поглотит её, если она не выдержит, сломается, растворится — он уничтожит то, что останется.Саурон не позволит ходить по этому миру оболочке, в которой звучит её имя, но нет сути. Он расчистит систему. Устранит сбой. Но если она выдержит, если структура внутри не падёт, а перестроится, если не просто сохранит себя, но и встроится в него, как контактный элемент... Тогда он получит больше, чем создавал. Он получит связь. Постоянную. Тонкую. Напряжённую. Её мысли — в системе. Её импульсы — в фоне. Её существо, как сигнал, отзывающийся в нём. Потому что он уже считал её частью себя. Саурон, наконец, принял это и смирился. И теперь — сделает это официальным.