Техническая поддержка Мордора

Прошло несколько недель. Асия выучила три гномьих ругательства, два десятка имён, несколько споров о плотности металлов и заработала аллергию на сырой камень, кристаллические светильники и вечное недоверие. Свет этих ламп напоминал похмельный допрос, а не освещение. Грундзхар-Балаг не стал родным — и, к счастью, даже не притворялся. Это был не город, а характер в каменной оболочке: упрямый, пыльный, обожжённый в собственной правоте. Здесь всё дышало древностью, нуждой и плохо скрываемым раздражением к живым. Воздух в туннелях пах металлом, пылью и презрением — универсальным, как соль: годилось и для мужчин, и для женщин, и даже для супа. Гномы… Асия успела их зауважать и возненавидеть в равной степени. Работают так, словно мир сломается и остановится с последним ударом молотка в городе; говорят так, будто ты задолжала им уважение с процентами по ипотечной ставке, а смотрят, как на редкий, сомнительной этики эксперимент. Если бы кто-то спросил, каково быть человеческой женщиной в гномьем городе, да ещё и из Мордора, Асия бы ответила: «Как медленно падать в котёл с расплавленной бронзой. Только бронза ещё задаёт вопросы и огрызается, если дать неверный ответ». Слухи, тем временем, росли вокруг неё, как плесень, от легендарных предположений до банальных бытовых обсасываний личной жизни. Кости, быть может, действительно были чище от таких процедур, но понимание, что где-то в Средиземных ебенях тоже ведется обсуждение её интересного положения внутри Черной Страны, не оставляло сомнений: где-то тайно выпускают листовки с последними новостями. Иногда она ловила обрывки этих дурацких разговоров, будто шорохи за спиной — мягкие, но с металлическим послевкусием, иногда сами гномы переходили границы дозволенного, будто тщательно проверяли на предмет её реакции: — Это она? Та самая кузнечная девка? — Не похожа. Или похожа? У людей там поди разбери, какого они полу. — Чего охраны столько? Если девка Ученика этого Сауронового, чего её тут держат, будто пленницу? — Так, может, держат. А может, наоборот — берегут. — Да к ней и не подступишься. Даже Дурзбур-старший глаза отводит. — Так ведь любимая баба. Украдут ещё. — Украдут? Она сама кого хочешь украдёт и не вспотеет. — Может, она шпионка. Или колдунья. С огнём, говорят, шепчется. С мифрилом — на «ты». — Ты помалкивай лучше. Один уже пошутил — до сих пор с рукой не дружит. Гномы перешёптывались у стены, старательно делая вид, что обнимают мешки с рудой исключительно по любви. Кто-то косился через плечо. Кто-то — наоборот: отвернулся так резко, будто боялся заразиться и тоже стать «любимой бабой Ученика». Асия у горна слышала всё. И делать вид, что нет, не собиралась. Просто медленно, очень медленно, взяла кувалду и перекинула её на плечо, как бы между делом. Печать под кожей едва теплилась, напоминая, что теперь её статус входил в кузню первым. Гномы замолкли моментально. Один сдулся в мешок, другой вспомнил, что у него ботинок не в порядке, третий, что мостик в трёх метрах срочно требует ремонта.Она сделала шаг вперёд — медленный, уверенный — и глухой удар сапога о камень разошёлся по кузнечной площади, как негромкий гонг. Шёпоты окончательно растворились в гулком воздухе. Конечно, Асия старалась не реагировать. Почти всегда. В большинстве случаев ей хватало одного взгляда, который у неё отрос с первых дней в кузне, чтобы тени за спиной испарялись. Но иногда… иногда она чувствовала, как растёт нечто внутри города и внутри неё. Напряжённое, тягучее внимание, с которым обычно смотрят на незнакомый инструмент, способный внезапно включиться и спалить дом. Наверное, это Саурон и имел ввиду, когда предупреждал, что они – не союзники, а всего лишь зашуганные гуманоиды с манией величия и паникой перед мощью соседа. И всё же Асии выдали учителя — Крагрима, сурового, бородатого гнома, низкого и коренастого даже по местным меркам, и по ощущениям, целиком собранного из сплавов, обтянутых кожей. Ни грамма сочувствия, только гул металла в голосе и вечный запах кузни в заплетённой бороде. Он был ей чуть ли не по талию, но это не мешало ему смотреть на неё так, будто она прилипла к подошве его сапога и теперь тащит на себе моральное обязательство. Первую встречу она запомнила чётко. Он вышел из тени горна, как монумент: весь чёрный, угрюмый, с глазами, в которых плавился опыт и огромное призрение даже к изначальной идее кого-то по имени "Асия". Посмотрел, прищурился и изрёк: — Долго ждать ещё, когда ты соизволишь-таки взять в руки молот? В общем, знакомство как-то не заладилось как-то с первой секунды момента, когда маме в Уральской поликлинике сообщили, что у нее будет дочь. Но через Печать Асия явственно ощущала: это не просто эксперт в области чего-то там, связанного с кузнечным делом. Это — Мастер. С большой, кованой чугунной буквы. Его мысли шли слоями, как хорошая дамасская сталь, закалённая, злая, чёткая, но последовательная и результативная. Он понимал металл, как другие понимали родной язык. А может, даже лучше. Асия видела это: в том, как он касался заготовки, как прислушивался к звуку удара, как молчал — так, что хотелось говорить аккуратнее. Уговорить его обучать её было, судя по шёпотам, задачей уровня «поймай молнию голыми руками и не умри». Но каким-то чудом Саурон, или, возможно, просто сам факт, что она не сдохла в первых трёх неделях, сделали своё дело. И теперь у неё был Крагрим. Преподаватель. Катализатор. Судья. И, судя по всему, знаток всех форм пассивной агрессии, доступных гномам и мастер кулачного сарказма на наковальне. Она всё ещё не знала — то ли это удача, то ли тонко замаскированное наказание. Но в целом, по сравнению с остальными, он хотя бы не делал лицо, будто сейчас выгонит её из города за нарушение энергетики одним только русским духом. Он был суров, но справедлив, насколько вообще может быть справедливым гном, который считает, что лучшая мотивация — это молот по пальцам и сарказм, на три ступени острее, чем у Асии. Сначала Крагрим не ставил её ни во что существенное: в его глазах она была неудачным сплавом амбиций и глупости — болтливой, неточной, безнадежно ангельской для настоящего ремесла. Он разговаривал с ней, как с плохими заготовками: коротко, холодно и с готовностью выкинуть при первой трещине на свалку. Но недели шли, и что-то едва уловимое — по граммам, по тонам — в их тандеме начинало меняться. Асия училась: с ошибками, гарью, треском, обожжёнными пальцами и мозолями, но — до упора. Злилась, упрямствовала, переделывала, снова злилась и снова приходила, с той самой настойчивостью, которая больше похожа на вызов гравитации. И Крагрим, к тихому шоку всего Грундзхар-Балага, начал её терпеть. Не хвалить, упаси кузнечные боги, но уже не смотрел сквозь неё и не бросал указания в воздух. Иногда задерживал взгляд и на лице. Иногда — молча кивал, если удар молота звучал хотя бы похоже на нужный. Асия уже схватывала технологию — на бумаге, в голове, и даже задавала вопросы, от которых у Крагрима происходил кратковременный просвет в области уважения. Но стоило взяться за молот — и всё шло прахом: то сплав отслаивался с торжественным треском, то звук ковки уплывал в запретную октаву (гномы ведь вели таблицу резонансов — и штрафовали, как за фальшивую ноту у барда), а иногда её доспехи трещали по швам, как мораль Армана после месяца в командировке. — Ты знаешь, когда бить, — проворчал Крагрим как-то, стоя у неё за спиной, — но не знаешь, зачем. Асия тяжело вздохнула и отложила молот: — Спасибо за утреннюю философию, мастер. Осталось только вставить скрипку и запеть балладу о кузнице как форме познания бытия. — Не балладу. Мелодию, — Крагрим отхлебнул из кружки, в которой явно плескалось нечто стерилизующее не только внутреннюю поверхность, но и окружающий воздух метра на три вокруг. — Металл помнит всё. Ты хочешь его подчинить, а должна слушать. Асия приподняла бровь: — И что он мне скажет? Что я тупая человеческая девка, которая слишком много говорит и не держит фазу? — Если повезёт — просто отвалится, сразу и без особых изысков, — Крагрим ухмыльнулся. — Если нет — лопнет на поле боя. И тогда Его Ученик сам засунет тебя в горн. На этом вдохновляющем фоне Асия решила, что да, стимулы бывают разными. Но этот — особенно бодрящий. Ночи становились длиннее, а Асия — тише. Она почти не покидала кузню: пальцы снова покрылись мозолями, волосы насквозь пропитались гарью, а сон стал приходить в ритме молота — глухо, с оттяжкой, в такт. Ошибки она уже чувствовала — не умом, руками. Но время шло. Срок поджимал. Вернуться в Мордор с пустыми руками и головой, набитой одной только теорией, значило расписаться в поражении — с подписью, датой и приложением к личному справочнику. А у Саурона, как известно, не было привычки устраивать выговоры. Он предпочитал ломать — методично, изобретательно, с огоньком. Изнутри — наружу. Асия не собиралась вручать ему повод. И уж точно — не собиралась идти в переплавку добровольно.

***

Арман стоял в тени арочного проёма — не вмешивался. Просто наблюдал, с собранной, холодной внимательностью, что бывает у часового перед штурмом: Асия у горна работала. Или пыталась. Металл упрямился, швы уходили, пламя вело себя, как пьяный менестрель — скачущая температура, насмешливые всполохи, жар не туда и не тогда. Удар пошёл на излом, шов дал микротрещину по границе затвердевания. Она почувствовала, именно кожей, как металл сказал «не-а» и треснул с хрустом. Она не выдержала. Рванула доспех и швырнула в стену — резко, без расчёта. Потом встала, упёрлась руками в наковальню и закрыла глаза ладонью. Чтобы не выругаться. Или не разреветься. Или не начать с начала прямо сейчас. Арман отметил движение: сила, точка броска, угол удара. Он всегда отмечал такие вещи. Проклятие сорвалось у неё с губ, резкое, человеческое, и тут же последовал шквал непечатной оды своей криворукости. Он смотрел молча: «Сопротивляется даже тогда, когда никто не требует слишком сильно. Сопротивляется себе». Это было важно. В мире, где большая часть живых существ прогибалась при первых ударах судьбы, такое качество имело цену и привлекало внимание. Каилан, разумеется, влюбился. Молодо, импульсивно. Увидел в ней редкость, острую живость — и ошибся. Он хотел спасти. А то, что стремишься спасти, уже предполагает хрупкость по умолчанию, в самом базисе. Но Владыка — нет. Он распознавал. Он видел потенциал — не то, чем существо было, а чем могло бы стать. И потому держал её подле себя — ради прогресса и выгоды для себя. Так же было и с ним, с Арманом. Владыка раскроил его по собственным лекалам, перешил, предал новую форму, наполнил смыслом и оставил при себе, когда большинство оказалось не нужно. Арман знал этот процесс. И теперь видел его в ней. Она была иной. Не той, кого сразу замечают. Слишком шероховата, слишком неуклюжа на первый взгляд. Не красавица в привычном смысле — без гладкости, симметрии, света. Но под всем этим — металл. Настоящий. Неотполированный. Упрямый. Тот, что не крошится при температуре перелома. Даже сейчас, когда она стояла, прикрываясь ладонью от всего мира — измотанная, израненная, на грани — Арман, через Печать, ощущал это внутреннее свечение. Тусклое, но не угасшее. Без блеска, но со светом. Свойство сплава. И Владыка заметил это первым. Потому и держал её ближе других. Не из желания. Асия поднялась — медленно, с трудом, но без колебаний. Расправила плечи, потянулась, отбрасывая лишние мысли, взяла себя в руки точно и жёстко, как инструмент и начала следующий круг. Подобрала изувеченную заготовку, посмотрела на неё, как на допущение. И пошла к горну, без героизма, без суеты, просто — чтобы повторить. В сотый раз, если понадобится. Арман следил за ней ещё мгновение. В молчании, в котором было больше уважения, чем в любых словах. Никакой сентиментальности. Только признание факта: «Да. Такой материал не бросают в утиль». Он развернулся и ушёл, оставляя её за спиной — как оставляют тот участок фронта, где враг уже не пройдёт. Внутри него не было сомнений. Не сожаления. Некрасиво, не гладко, не вписывается в чертёж. Но держит нагрузку. Не сразу — но держит. А значит, пригодится.