Техническая поддержка Мордора

Вечер опустился на лагерь, как толстое, тёплое одеяло, которое стирали дважды в год и один раз забыли прополоскать. Пахло дымом, пылью, чужим потом и мясом, которое явно собирались пожарить, но в какой-то момент коллективно передумали — видимо, в пользу «и так сойдёт». Полевой стан лепили в спешке, на коленке и с матерком: палатки кривые, как чувство направления у пьяного лошадника, костры — полумёртвые, охрана — молчаливая, с выражением лиц «если что, мы вас не знаем». Никто не устраивал обнимашки у огня. Даже старший повар говорил шёпотом, как будто боялся разбудить саму землю. Она, судя по всему, ещё не определилась, хочет ли она этих людей переварить или просто изрыгнуть обратно, как неудачный ужин. Саурон вышел из кареты один раз. Ровно один. Сразу после остановки. Не оглянулся, не сказал: «молитесь». Прошёл, как будто весь мир был для него фоном, а главная сцена уже стояла у входа в палатку, куда он скрылся. С тех пор — ничего. Ни одного высокоамплитудного повелительского вздоха. Исчез. Но ощущение его осталось — плотное, как статический заряд перед грозой. Воздух у его шатра был каким-то особенно вязким. Даже офицеры подходили туда осторожно, как дети к пьяной мамке с ремнём: с уважением, паузой и молитвой на всякий случай. Было трудно сказать, ждёт ли он чего-то. Или уже не ждёт ничего, кроме того момента, когда мир сам догадается, что он имел в виду. Асия стояла в своем шатре, перед койкой, по щиколотку в собственных вещах и чужом бардаке. Мешок был уже почти вывернут наизнанку, как старый карман — с содержимым, которое почему-то включало пару бинтов, три металлических кольца, полбанки смолы, половину её терпения и абсолютное отсутствие нужного: — Лез ко мне, понимаешь ли… Слова сорвались полушёпотом, сквозь зубы. Она выдернула какой-то свёрток, развернула — не то. Молот Крагрима с глухим звоном стукнулся о пол — тяжёлый, сдержанный звук, как у хорошо воспитанного укора. Асия замерла, на долю секунды. Подняла. Нет, не разбился. Нельзя разбиваться, если ты — признание. Если ты то, что держали в руках гномьи мастера и передавали с фразой: «ты теперь одна из нас». — ...как будто я ему такая… Хо-ба, блять! И вся — в чувства. На блюдечке. С актом передачи собственности, — она наклонилась, зацепила какую-то ткань, дёрнула — и с внезапным раздражением отшвырнула в сторону. — Конечно. Мы же, блять, в зрелых отношениях. Он приходит, дышит драматургией, стоит, как архитектурный упрёк, и я тут же должна расчехлить душу и сложить оружие. Вдруг, понимаешь, пригодна, — на пол с глухим шлепком вылетела рубашка — её, с пятном, которое она так и не смогла отстирать. Один из солдат заглянул в палатку, поставил ужин на край стола — миску, кружку, что-то парное и с виду съедобное. Кашлянул просто чтобы не умереть от неловкости. Асия обернулась на звук с выражением лица, что он почти споткнулся о собственную ногу. — Ужин, — выдавил он, потрясённый собственной смелостью, и немедленно испарился, как будто его здесь никогда не было. Как будто он очень старался, чтобы это стало правдой. Она проводила его блуждающим взглядом и вернулась к разбору. — Слишком рано, милый мой укладчик мира. Слишком методично. Ты там себе в башне всё расписал, конечно — время входа, амплитуду взгляда. Только я не по графику. Я — не по сценарию. Я вообще сейчас на грани того, чтобы свернуть тебе шею ложкой, — что-то хрустнуло под ногой, зарычало по-деревянному. Асия фыркнула. — Ты приходишь, и воздух вокруг тебя меняется. Всё замирает. Назгулы дышат реже. Собаки не лают. Бинты сохнут быстрее. Ну давай! Пожалуйста! Не ты меня сделал — не тебе меня разбирать. Асия наклонилась за очередным свёртком, руки дрожали от ярости. Или от усталости. Или от того, что он был где-то рядом — и ничего не делал, только присутствовал. И этим присутствием захватывал всё: воздух, время, ощущение собственной воли. — И что ты там себе думаешь, Великолепие Воплощённое? Что я раскроюсь, как створка? Что дам тебе доступ, потому что ты умеешь красиво сидеть? Ты не первую ночь меня знаешь. Не на ту нарвался. У меня тут, между прочим, молот гномий под ногой и Петрович в голове. И оба — против тебя. Ничто не предвещало. Мир был спокоен. До того момента, пока что-то не сдвинулось — в самом ощущении реальности. Воздух стал плотнее, как будто кто-то медленно выкачал из него кислород и заменил его ожиданием. Кожа на шее зазвенела, как струна, натянутая до предела, и Асия знала — без доказательств, без логики, без единого звука: он здесь. Позади. Хотя шагов не было. Но руки — были. Они сомкнулись на её талии — точные, горячие, спокойные, с безошибочной уверенностью, с какой ремесленник берёт инструмент, которым владеет в совершенстве. Саурон не говорил — просто действовал. Асия уже открыла рот, чтобы пробормотать что-то едкое вроде «Ты совсем уже поехал своей структурой?» или хотя бы предложить начать с разговора, но ни один звук не вышел. Пальцы скользнули по животу медленно, с пугающей аккуратностью. Подол рубахи был сдвинут вверх одним плавным, почти механическим движением, и он вошёл в неё резко, уверенно, так, как вставляют деталь в сложный механизм — без единой лишней секунды. Не было боли. Только жар. Захват. И удовольствие — глухое, тягучее, пугающе живое. Тело тянулось к нему, двигалось в его ритме, мышцы сжимались вокруг него рефлекторно, жадно, как будто память была сильнее воли, привычка — глубже страха. А хуже всего — в ней проснулось это: тянущее, стыдное, злое желание, которое она так и не признала вслух, но которое уже давно жило в ней отдельной, автономной жизнью. Владыка двигался точно — каждый толчок был утверждением: вот здесь ты отзываешься, вот здесь ты уже не можешь не ответить. Асия вцепилась в постель, сжимая ткань до побелевших костяшек, будто это могло сохранить ей остатки равновесия. Голова запрокинулась, дыхание сбилось — короткое, рваное, почти болезненное. И в самую точку нарастающего — он исчез. Нет рук. Нет жара. Нет его. Осталась только она — на кровати, одна, потная, с бешено колотящимся сердцем и телом, которое всё ещё дрожит в ритме, которого больше нет. Внутри — пусто и гулко, как в комнате, где только что выключили музыку, оставив эхо последнего аккорда, который никто не успел дослушать. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, чувствуя, как влага всё ещё стекает по бёдрам, как мышцы слабо сокращаются в пустоте, как Печать внутри пульсирует — обиженно, требовательно, предательски. Он ушёл. Но оставил в ней эту дрожь. Это ожидание. Это знание, что в следующий раз она уже не успеет сказать «нет» — потому что тело скажет «да» раньше разума. Асия выдохнула. Встала. Подошла к рубахе, что валялась на полу, подняла. Складка на поясе. Тёмное пятно на груди — будто напоминание о том, что он всё рассчитал. До сантиметра. До мышечной памяти. — Сука магическая, — сказала она в пустоту.

***

Дорога укачивала. Карета двигалась из стороны в сторону с регулярностью, с какой судьба подкидывает неприятности: монотонно, уверенно и в такт головной боли. Стены подрагивали, ветер гудел за обшивкой, как скучающий призрак, которому не досталась реплика. Асия, устав от всего — от Мордора, Владыки и собственной системы кровообращения — просто прикрыла глаза. Монотонное движение, дрожь под колёсами, и где-то между внутренним «ну его нафиг» и вдохом граница между явью и сном сдалась без боя. Карета по-прежнему болталась на ухабах, но воздух вдруг стал вязким, тёплым, как будто его согревали не костры, а само намерение. Сначала — только ладонь легла, обозначая: ты теперь не одна. Пальцы разошлись веером, обхватили всю грудь целиком, чувствуя, как сосок твердеет под тканью от одного этого касания. Потом — лёгкая ткань, шёлк, скользнул по лицу, мягкий, прохладный, но от его руки — горячий. Он закрыл ей глаза. Чтобы она не видела. Чтобы чувствовала. Чтобы весь мир сузился до тепла его ладоней, до его дыхания на виске, до запаха кожи, металла и чего-то древнего, что всегда жило в нём. Губы коснулись ключицы — медленно, почти благоговейно, касание, которое длилось дольше, чем должно. Он задержался там, где кожа тонкая, где пульс бьётся ближе всего к поверхности, и просто дышал на неё — горячо, ровно, как будто хотел вдохнуть её в себя. Пальцы под платьем двигались неспешно, без суеты: прошлись по животу, обвели пупок, спустились ниже, обхватили бёдра изнутри, раздвинули их мягко, но неотвратимо. Он вошёл — резко, но точно, как возвращаются домой после слишком долгого отсутствия: одним плавным движением, заполняя её полностью, до той точки, где уже нет места для мыслей. Двигался размеренно, с мрачным, почти священным благоговением. Каждый толчок был медленным, выверенным — он словно растягивал время, чтобы почувствовать каждое сокращение, каждый вздох, который она не могла сдержать. Его ладонь лежала на её животе — тяжёлая, тёплая, ощущая, как мышцы под кожей напрягаются и расслабляются в такт ему. Другая рука скользнула к груди — обхватила, приподняла, большой палец прошёлся по соску круговыми движениями, мягко, но настойчиво, заставляя её выгибаться навстречу. Ей было хорошо. Слишком. До стыдного. До тех звуков, которые не произносят даже в темноте: тихий, рваный вздох, который срывался с губ, когда он входил особенно глубоко; хриплый, почти беззвучный стон, когда он задерживался внутри и просто дышал ей в шею; дрожь бёдер, которая начиналась от коленей и поднималась вверх, заставляя мышцы внутри сжиматься вокруг него снова и снова. Он просто был. В ней. С ней. В каждом движении — близость, которой он никогда не позволял себе раньше. Он целовал её шею, ключицу, плечо — медленно, оставляя влажные следы, шепча что-то без слов, только дыханием, только теплом. А потом она проснулась. С хрустом — от удара локтем о стенку кареты. От стука колёс снаружи. От собственного бессознательного «а-а-ах», вырвавшегося где-то между испугом и возмущением. Тело вздрогнуло. Сиденье под ладонями — пустое. Ни рук. Ни жара. Только дрожь внизу живота, липкое тепло между бёдами и ярость. Строгая, сухая, злая — не на него. На себя. Потому что даже во сне — позволила. Даже там — не оттолкнула. Даже внутри вымышленного, собранного сна — сложилась. — Сука, — процедила она сквозь зубы, поправляя сбившееся платье и бросая взгляд в окно, как будто хотела прокричать в пустыню: заберите ваши видения назад — у вас они протекают.

***

Ночь была мерзкая. Жаркая. Простыня прилипала к спине, пот стекал между лопаток, а воздух в палатке был густым, что его впору было нарезать и подавать с гарниром. Асия ворочалась, пнула одеяло, пробормотала что-то про ад и климат, и в очередной раз перекинулась на бок — прямо в чужое присутствие. Он был уже здесь. Руки — на теле, уверенные, выверенные, скользящие по коже не как захват, а как то, чему давно позволено. Пальцы легко прошли вдоль бедра, дыхание обожгло живот, губы скользнули ниже — туда, куда не лез никто. Никогда. Ни в мыслях, ни в правах. И тело, проклятое, не сопротивлялось. Оно вспоминало. Жаждало. Дрожало не от страха, а от ожидания. Проснулась резко. В поту. Простыня под ней влажная — от жары. И не только. Сердце колотилось, рот пересох, ноги запутались в одеяле, как в упрёках. Он не приходил. Он её не трогал. Всё это она сделала сама. Под его тенью. Под его вонючей, навязчивой, выверенной до последней дрожи проекцией. — Ну вот и замечательно, — хрипло сказала Асия в потолок. — Осталось ещё пару раз — и можно официально открывать филиал по самоупоённому духовному унижению. И перевернулась на спину. Потому что ну а хрена ли — всё равно спать теперь бесполезно.

***

Развалины встретили их тишиной и осевшим временем. Камни лежали там, где когда-то стояли стены, трава лезла сквозь щели, воздух хранил ту особую пустоту, которая появляется только там, где когда-то было важное. Они разбили лагерь у самого края — без пафоса, без оглядки. Впереди была работа. И молчание. Особенно — его. Саурон не появлялся уже больше недели. И можно было бы подумать, что он оставил её в покое. Но стоило Асие закрыть глаза — всё начиналось, как по расписанию. Только сон — и вот уже дыхание у шеи, губы на ключице, голос в самой глубине сознания шепчет: «ощущай». Руки — не просто касаются, владеют. Пальцы знают, куда, с какой скоростью, с каким намерением. А тело, как всегда, забывает договор с головой и отвечает — горячо, с трепетом, с предательским восторгом, который заставляет просыпаться в поту и ярости. — Ага, конечно, отдыхай, красавица, — пробормотала она, укладываясь в подобие ванны, которую для неё с усердием откопали особо ретивые слуги, всё ещё искренне полагая, что между их Владыкой и Асией происходит не конфликт эпох и волевых структур, а затянувшийся флирт с проникновением… куда-нибудь. — Молчит снаружи, зато внутри — прям ночной театр теней. Может, мне уже начать брать за вход билеты? Она не сразу поняла, что он уже здесь. Сначала пришло ощущение плотности. Вода в ванне сделалась гуще, тише, тяжелее, словно кто-то медленно выкачивал из неё кислород и заменял его присутствием. Рука скользнула по шее с медитативной уверенностью, с какой берут то, что давно уже считают своим. Пальцы прошлись по ключице, спустились к груди — медленно, владеюще, задев серьгу в соске с небрежной точностью, от которой кожа вокруг покрылась мурашками. Пальцы продолжили путь ниже — по животу, обводя пупок, как карту, которую он знал наизусть, потом внутрь, туда, где уже было влажно, горячо, готово. Туда, где всё ещё жило его присутствие — отпечаток, который тело хранило лучше, чем разум. Он не спешил. Он знал. Губы коснулись мочки уха — тёплые, влажные, слишком точные, слишком близкие, чтобы это было случайностью. Асия застонала — тихо, почти беззвучно, но тело выдало её полностью: выгнулось, подалось навстречу, мышцы внутри сжались в предвкушении, пульс сорвался в бешеный ритм, дыхание стало рваным, коротким, как будто она пыталась вдохнуть его самого. И в этот момент — резкий стоп. Внутри. Не сегодня. Это был сон. Он. Опять. Асия распахнула глаза. Медленно. Без паники. С лица, каким обычно нажимают «удалить доступ» — без подтверждения и навсегда. Встала. Вода стекала по ногам, волосы прилипли к шее. Где-то внутри, незавершённый он, вероятно, завис на уровне бёдер, как файл, не прошедший сохранение, но успевший разогреться до полной загрузки. — Отдохнул, — хмыкнула она, вылезая, — теперь твоя очередь поворочать, — и пошла прочь. Голая, мокрая, злая, как истина. И в этот момент — снова распахнула глаза. Настоящие. Настоящая ночь. Та же ванна. Тот же жар. Тот же он — в голове. — Превосходно, — пробормотала она. — Даже выйти из сна во сне не даёт нормально. Асия вышла из воды. Капли стекали по коже, мир казался чистым до нелепости — как будто кто-то только что протёр реальность тряпочкой с уксусом. Сон был сломлен, как плохо собранный стул. И она — впервые — была не откликом, а собой. Упрямой, голой и чертовски довольной. Подошла к зеркалу. Остановилась. Отражение встретило её тем же прищуром, что у неё был в детстве, когда она впервые отстояла своё право не делиться конфетами с братьями. Плечо оголено, волосы растрёпаны, губы изогнуты в ехидной, живой ухмылке. И вслух, с хрипотцой, с тем особым торжеством, которым обычно говорят фразу «а теперь — нахрен»: — Смари чё могу, — и даже кивнула своему отражению. Одобрительно. С пониманием. Как бы говоря: «да, детка. И ты ещё жалуешься на самооценку». Мир завис на вдохе — ровно в тот момент, когда она, мокрая и довольная, стояла перед зеркалом, смакуя своё маленькое, злое торжество. А потом рухнул. Он вернулся — мгновенно, беззвучно, как будто всё это время ждал в углу её сознания, позволил ей дойти до финальной реплики, выпрямить спину, выдохнуть победу — и только тогда вошёл. В неё. В самоощущение. В нервы. В точку, где разум ещё не успел отреагировать, а тело уже знало: он здесь. Видение ударило с хрустом — плотным, обволакивающим, будто её провели сквозь ток. Вода на коже вспыхнула холодом, ноги подогнулись, и всё, что было вокруг, распалось в ускоренной перемотке: пальцы на груди, губы на шее, дыхание горячее, чем жар внутри, толчок — и он уже там, в ней, двигается, медленно сначала, с убийственной точностью, а потом быстрее, глубже, сильнее, пока звук, хватка, язык, бёдра, стон, толчок, толчок, толчок не слились в одно плотное, пульсирующее всё. Её спина выгнулась, колени сдали, рот приоткрылся, и оргазм сорвался, как выстрел — резкий, дикий, бесконтрольный. Она рухнула — на пол, на себя, на этот один-единственный момент, который был и унижением, и правдой. Асия лежала. Одна. Горячая, выжатая, голая, дрожащая. Воздух был густым, как пар, и казался частью её кожи. Она дышала тяжело, с хрипами, с рвущимися вдохами, и смотрела в потолок, который никак не мог вернуть ей равновесие. На губах не осталось ни улыбки, ни боли — только сжатая, ядовитая злость, трясущаяся внутри, и рваный, дикий, сорвавшийся смех. Смех, в котором не было ни капли радости — только бессильная ярость. Она не чувствовала удовольствия. Только… поражение. — Ах ты, сука, — выдохнула она вслух, даже не для него. Для себя. Для мира. Для тени, которая снова вошла без разрешения.