Техническая поддержка Мордора

Отряд Мордора ехал по Ширу медленно, спокойно, почти неприлично прилично для людей, от которых в западных домах ещё пару десятилетий назад ожидали дыма, крика, пожаров и обязательного символического растаптывания чьих-нибудь надежд на урожай. Лошади шли ровным шагом. Копыта глухо постукивали по дороге, сбруя звякала негромко, плащи тяжело ложились на спины всадников. Доспехи у мордорцев не были украшены костями, черепами и прочим реквизитом для спектакля «мы пришли из ада, билеты не возвращаются». Красивые, тёмные, отполированные, с приглушённым блеском, строгие по линиям и почти церемониальные. В них было больше порядка, чем угрозы, больше дисциплины, чем жестокости. Конечно, для местных жителей разница могла показаться академической: если на твою дорогу выходит отряд из Востока, а у каждого на боку меч, слово «отполированные» утешает примерно, как свежая скатерть на операционном столе. Тень ехала рядом с Каиланом, держа поводья легко, почти небрежно, но посадка оставалась безупречной: спина прямая, плечи свободные, взгляд не беглый, а распределённый. Поворот дороги, кусты у канавы, приоткрытая круглая дверца в дальнем холме, любопытная морда хоббитёнка за изгородью, мгновенно исчезнувшая вниз, стоило кому-то из всадников повернуть голову. Всё фиксировалось. Всё складывалось в тихую карту. Каилан ехал чуть расслабленнее, но тоже без прежней бравады, с которой мог бы въехать хоть в лагерь врага, хоть в лазарет, хоть на собственную казнь, предварительно оценив, насколько удачно падает плащ. Дорога съела лишнее. Месяц с лишним в седле многое объясняет человеку: ценность горячей воды, бессмысленность светской беседы и то, что даже самый красивый конь после третьей недели путешествия начинает восприниматься, как высокомерная табуретка с характером. Разговаривать не хотелось никому. Даже Каилану, что само по себе могло считаться тревожным знаком и требовало отдельного упоминания в летописях. У развилки на Бри Тень чуть замедлила коня. Движение было едва заметным: поводья натянулись на долю мгновения, лошадь сбила ритм, один из всадников позади тоже притормозил, не задавая вопросов. Тень смотрела в сторону дороги на Бри дольше, чем требовалось для обычной оценки направления. Губа оказалась между зубами, короткий, почти человеческий жест, настолько нехарактерный для неё, что Каилан всё же повернул голову. — Что-то? — спросил он негромко. Взгляд Тени держался на развилке, на следах колёс, на слегка примятой траве у края дороги, на далёком дымке, поднимавшемся там, где город жил своей обычной жизнью и, вероятно, считал это достижением цивилизации. — Нет, — сказала она наконец. — Просто место. Каилан хмыкнул, но без прежней демонстративности. Тень повернула коня следом за остальными, но не сразу отпустила внутреннее напряжение. Оно осталось в плечах, в тонкой линии шеи, в слишком неподвижных пальцах на поводьях. Каилан заметил, но не стал давить. Даже у него хватало ума не тыкать в молчание острым предметом, тем более если оно принадлежало существу, способному потом очень спокойно объяснить, что острый предмет лучше вернуть владельцу через грудную клетку. Отряд свернул прочь от Бри. И в этом, если смотреть со стороны, не было ничего страшного. Всадники ехали аккуратно, держали строй без избыточной демонстрации силы, не срезали дорогу через чужие поля и даже не позволяли лошадям тянуться к яблоням у дороги, хотя соблазн был очевиден и мог бы быть признан смягчающим обстоятельством любым судом, кроме мордорского. Командиры вежливо здоровались с редкими встречными, кто-то из солдат даже приподнял руку в ответ на робкое приветствие мальчишки у калитки. Мальчишка тут же получил от матери такой рывок назад, словно пытался помахать не отряду, а эпидемии в доспехах. Неделю назад они задержались на несколько суток в маленьком поселении у разлившейся реки. Наводнение было не великим бедствием, достойным баллад и королевских реляций, а мерзкой, липкой, хозяйственной катастрофой: вода вошла в дома по щиколотку, размыла амбар, унесла часть моста и, что хуже всего, повредила лечебницу, единственное место на три окрестных деревни, где умели не только молиться над больным, но и делать что-то прикладное. Местные сперва встретили отряд Мордора, будто выбирали между бегством, обмороком и коллективным притворством кустарником. Каилан тогда спешился первым. Спокойно, без широких жестов, поднял руки ладонями наружу и произнёс на всеобщем языке с почти оскорбительной вежливостью: — Мы не требуем постоя. Не берём припасов. Можем помочь с разбором завалов и укреплением стен. Нужны староста, лекарь и тот, кто знает, где хранится сухое дерево. Староста, маленький, квадратный, с лицом человека, которого жизнь била регулярно, смотрел на него долго. Потом на доспехи. Потом на солдат. Потом снова на Каилана. Видимо, пытался совместить в голове «Мордор» и «укрепление стен лечебницы» без повреждения рассудка. — Вы… зачем? — спросил он наконец. У Каилана хватило такта не сказать «потому что нам приказано вести работу с населением», хотя именно это было бы честнее, суше и в лучших традициях восточной административной мысли. — Потому что у вас пострадавшие, — сказал он. — А у нас есть руки. Фраза получилась почти благородной. Тень тогда чуть отвернулась, скрывая взгляд, в котором на мгновение мелькнула тонкая, беззвучная насмешка. Каилан умел, когда хотел. Особенно если рядом не было Асии, способной одним прищуром превратить любой его пафос в декоративную пыль. Первые часы местные всё ещё ждали подвоха. Потом один мордорский солдат, молча и без приказа, вынес из затопленной лечебницы старую женщину вместе с её сундуком трав, потому что старуха отказалась уходить без сундука и грозилась умереть назло всем оккупантам сразу. Потом второй, ругаясь вполголоса на восточном, разобрал рухнувшую стену быстрее троих деревенских. Потом Тень, выслушав лекаря, составила список нужного, и к вечеру по закрытым каналам Владыки пришли лекарства, инструмент, сухие бинты, металлические скобы, две складные печи и ящик с порошком для обеззараживания воды.

***

Тень всё же вернулась в Бри. Одна. На лошади. В чёрном платье, без отряда за спиной и дисциплинированного дыхания Мордора, которое даже в самой вежливой версии напоминало окружающим: порядок бывает разный, и некоторые его разновидности лучше не трогать руками. Одинокая женщина пугала стражу у ворот куда меньше, чем вооружённая процессия с восточными знаками, хотя радости на лицах всё равно не вызвала. Стражник у ворот задержал на ней взгляд. Тень спокойно встретила его глаза, и мужчина тут же сделал вид, что изучает подпругу её лошади с профессиональной глубиной, достойной конского академика. Она не улыбнулась. Люди вообще плохо переносили её улыбку: начинали искать угрозу, пророчество, магический подтекст или хотя бы повод уйти за подкреплением. Пускай кривятся. Кривые лица — тоже форма стабильности, почти муниципальная традиция. Бри не слишком изменился с её отъезда. Всё тот же сонный городок на перекрёстке дорог, где стены домов стояли чуть криво, вывески покачивались на ветру, дым из труб поднимался лениво, а люди жили с видом, будто главное предназначение мира — не рушиться слишком быстро и не требовать от них участия в великих событиях. В сторону реки она старалась не смотреть. Это было глупо. Тень знала, что глупо. Отворачиваться от места, не имеющего власти, кроме той, которую ты сама ему оставила, занятие для живых людей с их роскошной привычкой верить, будто боль привязана к камням, воде и поворотам улиц. Но взгляд всё равно уходил в сторону, а потом возвращался назад: к крышам, вывескам, проходам между домами, лицам, линии улицы. Ко всему, кроме направления, где за домами угадывалась река. Вывеска «Гарцующего Пони» наконец показалась впереди, покачиваясь над дверью с прежней усталой важностью, словно за эти годы не произошло ничего существенного, кроме пары дождей, трёх скандалов и очередной попытки местных доказать, что мир держится на крепком пиве и своевременно подметённом полу. Тень натянула поводья чуть мягче, чем собиралась. Лошадь остановилась у крыльца, фыркнула и переступила копытами по влажной земле. Дверь таверны подалась с привычным деревянным вздохом, будто место не столько открывалось посетителю, сколько нехотя признавало: да, ещё один, проходи, только не устраивай исторических событий до ужина. Внутри было тепло, густо, шумно ровно настолько, чтобы не казаться пустым, и пахло элем, жареным мясом, мокрой шерстью, дымом, старым деревом и устойчивым трактирным уютом, который годами накапливают в щелях пола, на балках потолка и в памяти завсегдатаев. Тень спокойно прошла к свободному столику у стены и села так, чтобы видеть зал, дверь и часть лестницы. Трактирщик подошёл почти сразу. Всё тот же Барлиман Баттербур: щекастый, плотный, круглый, как удачно выжившая булка, с живыми добрыми глазами и лёгкой жадностью в пальцах, которая отличает хозяина заведения. Человек, способный одновременно сочувствовать, считать сдачу и помнить, кто недоплатил за ужин позавчера, даже если мир в это время переживал очередной кризис добра и зла. — Девушке нужна помощь? — спросил он, склонившись к столику с осторожной любезностью. Тень отказалась лёгким жестом, коротким и спокойным, но закрывающим тему без права на продолжение. Потом так же тихо сказала: — Блюдо дня. Баттербур кивнул и тут же махнул одному из помощников, которого Тень не знала. Молодой, рыжеватый, длинный в руках, с выражением лица «я всё понял, но сейчас всё равно уточню у судьбы», дёрнулся к стойке, едва не задев плечом подвешенную кружку. Барлиман, не оборачиваясь, бросил: — И тёплого какао даме. Живо. Тень проводила его взглядом и вдруг поймала себя на мысли, что Баттербур не изменился почти совсем. Время обошлось с ним мягко, даже уважительно: добавило складок, чуть больше седины, возможно, немного тяжести в походку, но не тронуло главного. Интересно, его жена всё так же пахнет пирожками? Тёплым тестом, корицей, яблоками, горячим маслом и домашней уверенностью, от которой уставшие путники начинали верить, будто ночь не обязательно закончится бедой? Тень помнила этот запах с нелепой отчётливостью, куда острее, чем многие голоса и лица, которые следовало бы помнить по долгу, ненависти или здравому смыслу. Память вообще скотина избирательная: приказы стирает, угрозы архивирует кое-как, зато запах пирожков, однажды пойманный в тёплом трактирном коридоре, хранит так бережно, будто это государственная тайна с личной печатью. А дети у них, наверное, уже выросли. Если не помогают отцу, значит, стали приличными гражданами Бри: обзавелись ремеслом, супругами, долгами, привычкой спорить о погоде и честным убеждением, что город стоит на здравом смысле, эльной пене и своевременно заштопанных рукавах. Хорошая судьба. Простая. Незаметная. Почти роскошная в своей линейности. Помощник поставил перед ней кружку с какао, будто ожидал, что чёрная дама у стены может счесть напиток оскорблением и вызвать на дуэль молочную пенку. Тень обхватила кружку пальцами, но пить не стала. Тепло поднималось мягким паром, сладкий запах расползался над столом, совершенно неуместный, почти детский, и оттого странно тяжёлый. Барлиман несколько раз прошёл мимо, каждый раз будто случайно задерживая на ней взгляд. Не навязчиво. Скорее с хозяйской тревогой, которая у хороших трактирщиков заменяет воспитание, разведку и богословие. Он видел, что гостья не ест, не пьёт, не смотрит на дверь слишком часто, но сидит именно так, словно дверь для неё важна. Видел чёрное платье, дорожную пыль на подоле, прямую спину, лицо, где усталость лежала слишком глубоко, чтобы быть просто усталостью с дороги. Барлиман вообще не был дураком. Суетливым — да. Забывчивым — временами. Но не дураком. Дураки в трактирном деле долго не живут, особенно на перекрёстке дорог, где история периодически заходит переночевать, не разуваясь и с окровавленным плащом. Наконец он подошёл, вытер ладони о передник и остановился у стола с выражением осторожной доброты, приправленной деловым сомнением. Тень подняла взгляд. Баттербур чуть склонил голову к свободному стулу. — Можно? Она посмотрела на стул, потом снова на него и едва заметно кивнула. Барлиман сел аккуратно, почти бережно, словно боялся спугнуть не её, а саму возможность разговора. — Вы из того отряда? — спросил он наконец. — Из мордорского, что сегодня по дороге прошёл? — Да, — одно слово. Сухое, короткое, без попытки смягчить углы. — Понимаю, понимаю, — сказал он, хотя, разумеется, не понимал.— Может, вам комнату выделить? У нас не бог весть какие палаты, но чисто, сухо, постель нормальная. После дороги оно всяко лучше, чем обратно в лагерь. — Не нужно. — Так я не к тому, что за деньги, — поспешно уточнил он. — Я сдам просто так. На ночь. Отдохнёте. Вы, видно, устали с дороги. — Я в порядке. — Ну, это обычно так и говорят те, кто как раз не в порядке, — мягко заметил Баттербур и тут же будто сам испугался собственной смелости. — Простите. Не моё дело. Просто… слышал я про дела на Востоке. Про то, что теперь там не так, как раньше. Да и на северах, говорят, ваши помогают. Города восстанавливают, с посевами возятся, лечебницы ставят, больницы, дома для сирот. Людей кормят, дороги чинят. Не ожидал я такого от мордорских, честно скажу. У нас ведь имя-то какое было? Мордор. Скажешь — и уже свечку ставь, если есть кому. А теперь люди рассказывают: изменился Мордор. Очень изменился. Тень слушала неподвижно, только пальцы на кружке чуть плотнее сомкнулись. Трактирщик пытался сложить в голове старый страх и новые слухи, а голова сопротивлялась, потому что за годы привыкла к удобному порядку: там — тьма, здесь — люди, между ними — дорога, которую лучше не переходить без крайней необходимости. Теперь порядок расползался, и бедному трактирщику приходилось чинить мир подручными средствами: сплетнями, добротой и предложением бесплатной комнаты. — Всё течёт, — сказала Тень. — Всё меняется. Барлиман усмехнулся почти с облегчением, будто фраза оказалась достаточно безопасной, чтобы на неё можно было опереться. — А вот Бри — нет, — сказал он и оглянулся на зал с нежностью, которую люди обычно испытывают к вещам, доставляющим ежедневные хлопоты. — В этом, может, и вся его прелесть. Как стоял, так и стоит. Кто-то уходит, кто-то приходит, а Бри всё равно Бри. Сонный, упрямый, мокрый по осени и шумный к вечеру. Да и «Пони» мой всё тот же, хвала всем, кто ещё слушает трактирщиков. Тень медленно перевела взгляд по залу. По балкам, стойке, людям, помощнику, неловко несущему чужой ужин, углю в очаге, старой потёртой доске пола возле входа. Бри действительно почти не менялся. Или очень старался делать вид. В этом было что-то почти насильственное: мир ломался, королевства меняли границы, Владыки падали и возвращались, мёртвые говорили, живые предавали, а здесь всё ещё спорили о качестве эля, цене овса и том, кто занял лучший стол у огня. — Возможно, — сказала она. Баттербур кивнул, уже почти поднялся, но Тень сама нарушила паузу. Не резко. Просто голос её лёг на стол ровно, сухо, почти без выражения, и от этого вопрос прозвучал странно тяжело. — Знаете, я раньше бывала в Бри. Тут раньше у реки дом стоял. Там жила Эльза Брэгс. Барлиман остановился на полудвижении и посмотрел на неё внимательнее. В его глазах тут же проснулось трактирное любопытство, старое, живучее, профессиональное: не то чтобы он хотел выведать тайну, но если тайна сама пришла, села за столик и заказала блюдо дня, грех было не придвинуть ухо поближе. В приличных пределах, разумеется. — А-а, — протянул Баттербур, сразу узнавая имя. Лицо его стало слегка кислым, как у человека, которому напомнили запах давно вылитого, но не до конца выветрившегося вина. — Да-да. Был такой дом. Только вы, видать, давно тут были. Жила тут такая. Эльза Брэгс. Склочная была баба, надо признать. Не люблю о мёртвых дурно говорить, но если человек при жизни делал всё, чтобы о нём потом говорили именно так, как уж тут выкрутишься? Сутками пила. Всё с южанами, что из Харада якшалась. С ними же и пила как не в себя. Кричали, дрались, песни орали, иногда такие, что моя жена потом велела детям уши мыть. Не знаю, как это должно было помочь, но педагогический запал у неё был страшнее любой стражи. Он понизил голос, хотя вокруг никто особенно не прислушивался. Или делал вид, что не прислушивается, что в трактире примерно одно и то же, только с разной степенью лицемерия. — Дочка ещё у неё была. Элиза. Говорили, от кого-то из тех южан и родила. А кто-то шептал, будто от заезжего вашего, из Мордора. Кто его разберёт? У нас народ любит сплетню, если в ней есть чужая кровь, плохая женщина и возможность выглядеть праведнее соседа. Для полного счастья только грома с неба не хватало. — Что с ней стало? — С Эльзой? Так померла, — ответил Баттербур и сам понял, что вопрос мог быть иным. — А девочка? — А девочка… — Барлиман помрачнел. Добродушие стало тяжелее, осело в складках лица и под глазами. Он снова сел, уже без всякого вопроса, будто разговор перестал быть трактирной беседой и превратился в нечто, что нельзя вести стоя, между подносом и стойкой. — Девочка-то была добрая. Хорошая. Очень ласковая. Не такая, как мать. Совсем не такая. Уж не знаю, откуда в ней это взялось, потому что в том доме доброту, если она случайно заводилась, обычно вышибали быстро, с криком и подручными предметами. Он вздохнул, потер ладонью щёку. — Но не повезло ей. У неё дар был. Жуткий, если по правде. Она всё говорила, что видит мёртвых и Смерть. Не смерть вообще, не как люди говорят: мол, старость, болезнь, конец близко. Нет. Она именно видела. Бывало, подойдёт к какому-нибудь дому, стоит у изгороди и плачет. Её гонят, конечно. Кто ж любит, когда чужой ребёнок стоит под окном и рыдает так, будто уже венок выбирает? А вечером хозяин возьмёт да помрёт. И ведь ничто не предвещало. Утром ругался на козу, днём торговался за муку, к вечеру — всё. Лежит. Люди говорили, она проклинала. — А вы? — А я не верю, — твёрдо сказал Баттербур. И в этой простой фразе было больше благородства, чем в иной королевской речи, потому что произнёс её человек, которому никто не платил за милосердие и не обещал места в песнях. — Не верю и не верил. Жена моя тоже. Мы её иногда у себя оставляли ночевать. Когда мамка совсем запьёт. Или когда у них в доме целый шалман таких южан собирался. Мужики взрослые, пьяные, чужие, злые, а девчонка маленькая. Она их боялась. Сначала на улице спала, представляете? У стены, где теплее, если от кухни дым идёт. Моя жена один раз увидела это… И притащила к нам. Не спросила никого. Ни меня, ни Эльзу, ни весь этот проклятый, простите, общественный порядок. Отмыли её, накормили, уложили. Стали приглядывать, как могли. Ласковая была девочка, но одинокая. Так одинокая, что аж больно смотреть. Сидит на лавке, ест пирог двумя руками и всё благодарит, будто ей не кусок теста дали, а полкоролевства с садом. А как пела иногда… заслушаешься. Голос тонкий, чистый, грустный. Будто ребёнок поёт, а за ним кто-то ещё стоит. Не мёртвый даже, а сама тоска, чтоб её. Тень слушала, не перебивая. Внутри не поднималось ничего резкого. Только старое, холодное, плотное, как вода под зимним льдом. Память не всегда приходит картинкой; иногда возвращается чужим голосом, через чужие щёки, чужие слова и смешную трактирную доброту, которая вдруг оказывается прочнее многих клятв. — Помогала нам постоянно, чем могла, — продолжал Баттербур, уже уйдя в воспоминание сильнее, чем сам замечал. — То подметёт, то кружки соберёт, то к жене на кухню прибежит: «Дайте, тётя Нелли, я помогу». Говорила, отрабатывает еду. Да какой с неё спрос-то? Ребёнок совсем. Но нет, всё бегает, просит: «Дай я хоть подмету, дядя Барли. Дай я воды принесу. Дай я…» — Вы свернули с темы, мистер Баттербур, — сказала Тень. Барлиман моргнул и смущённо кашлянул: — Ой. Простите. Старею. Начну про одно, закончу тем, что у меня помощник третий день путает лук с репой. Так вот. Когда она у нас жила, мы и поняли: никого она не проклинает. Не в ней дело. Она видит Смерть. Мёртвых видит. Видит, когда кто-то уже одной ногой в могиле, только сам ещё не знает и второй сапог держит в прихожей. По ночам плакала. Говорила, пугают они её. Приходят, шумят, спать не дают. Все разом. Один зовёт, другой просит, третий жалуется. А она маленькая. Ей бы спать, расти, ругаться из-за лент, сладкое клянчить, а не это всё слушать. Тень перевела взгляд на очаг. Уголь в нём проседал, покрывался тонкой серой коркой, но внутри ещё светился жар. Очень упрямая вещь — жар под золой. Если не трогать, кажется мёртвым. Если тронуть — может обжечь. — Ну так вот, — Баттербур понизил голос. — Может, знаете, была тут история. Девять всадников в чёрном гоняли хоббитов. Шуму много наделали. Бри потом долго трясло. У нас и без того люди впечатлительные, а когда ночью по улицам ходит такое, что даже лошади молчат, тут всякий начнёт верить в вещи, над которыми раньше смеялся, — он помолчал, как будто сам увидел ту ночь: тёмные фигуры, влажные камни, закрытые ставни, дыхание страха под дверями. — И вот на следующую ночь дом Брэгсов сгорел. Просто вспыхнул, как спичка. Ночью. Сухо не было, ветра сильного тоже, а он занялся разом. Тушить бросились, соседи, стража, кто смог. Мать там угорела. С мужиком каким-то. Из тех, кто к ней ходил, видать. А Элизочку не нашли. Тень знала, что сейчас нужно сделать что-то человеческое. Моргнуть. Спросить. Изобразить потрясение, пусть и сдержанное. Но тело осталось спокойным, выученным, слишком хорошо собранным. Если Баттербур заметил, то списал на её мордорскую сухость, на дорогу, на чужой нрав, на что угодно. Люди охотно объясняют чужую неподвижность тем, что им не угрожает: — Говорят, померла она, сгорела, — продолжил он, глядя уже прямо на Тень. — Но не бывает так, чтоб и косточек не осталось, да? Ну не бывает. Я дом разбирал. Сам. Доски, балки, золу. Искал. Думал, если мертва — похоронить надо. По-человечески. Хоть это сделать. А там ничего. Обгоревшее, тряпьё, железки, кости взрослые нашли, а её — нет. Тень молчала. — Вот я и думаю, — сказал Баттербур медленно, с усилием, будто каждое слово приходилось вытаскивать из груди. — Может, её ваши забрали? Всегда думал. Никому особо не говорил. Сами понимаете, такое скажешь — начнётся. Одни решат, что девку в Мордор утащили на мучения, другие, что туда ей и дорога, третьи вообще станут рассказывать, будто я с чёрными всадниками чай пил. Люди любят делать из чужой беды ярмарку. Но я думал. Много лет думал. Он подался чуть ближе. В глазах не было обвинения. Только надежда, страшная в своей незащищённости. Надежда взрослого человека, который слишком долго не мог похоронить ребёнка и теперь готов поверить даже женщине в чёрном платье из страны, которую всю жизнь боялись. — Вы её не знаете случайно? — Нет, — ответила Тень. Сухо. Ровно. Без паузы, в которую могло бы просочиться лишнее. Без тени узнавания, без дрожи в голосе, без той маленькой человеческой ошибки, по которой опытный трактирщик сразу понял бы: вот оно, попал. Слово легло между ними, короткое и гладкое, как чёрный камешек на дно стакана. Барлиман несколько мгновений смотрел на неё, потом пожал плечами. Не обиженно. Скорее с привычной покорностью человека, давно научившегося получать от мира ответы хуже, чем ожидал, и всё равно по старой дурной надежде спрашивать. — Жаль, — сказал он. — А я всё надеюсь встретить её однажды. Глупо, может. Сколько лет прошло. Она, конечно, уже взрослая будет. Красивая, наверное. Богатая, может даже. В красивом платье, с осанкой такой, что сразу видно: жизнь научила ходить прямо. Войдёт сюда, я посмотрю и скажу: «Элиза, солнышко, ты ли это?» А она, может, засмеётся. Или не узнает. Тоже ведь бывает. Дети вырастают, лица меняются, память себе выбирает, что оставить, а что выкинуть. У памяти, знаете, хозяйство хуже моего кладового учёта. Тень молчала. Перед ней по-прежнему стояла кружка с какао, уже остывшая, с тёмной плёнкой на поверхности. На столе лежала ложка, рядом — крошка хлеба. Совершенно незначительные вещи. Настолько незначительные, что именно за них взгляд и цеплялся, спасаясь от остального. — Мы с женой и пирог ставим ей на день рождения, — продолжил Баттербур тише. — Народ сделал им с матерью одно надгробие. Так, по-человечески, вроде. Мол, мать и дочь, погибли при пожаре. Всё чинно, всё записано. Но мы с Нелли не верим, что она там. Не верим, и всё. Может, упрямство. Может, глупость. А может, если костей не нашли, то и нечего человека в землю класть словами. Слова тоже ведь закапывают, если неосторожно. Он посмотрел в сторону кухни, где за стеной звякнула посуда, и лицо его на мгновение стало совсем мягким. — Нелли моя каждый год ставит пирог на окошко. С лимонной цедрой. Очень Элиза его любила. Лимоны-то у нас дорогие. Но мы на праздники в семейном кругу делали. Раньше для детей, потом для гостей, потом просто потому, что праздник без пирога — это уже не праздник, а собрание унылых людей вокруг стола. И ей кусок всегда оставляли. Она сперва стеснялась. Сидит, смотрит на тарелку, будто ей туда королевскую казну положили. А потом ела. Медленно. Будто боится, что счастье закончится быстрее, чем кусок. Тень слушала. Лицо оставалось спокойным, почти пустым. Но где-то глубже этот пирог с лимонной цедрой вдруг оказался тяжелее, чем должен был быть. Маленький ежегодный ритуал двух людей, отказавшихся считать ребёнка мёртвым только потому, что городу так удобнее, кладбищу так проще, а бумаге всё равно. Упрямая бытовая ересь против официальной версии. Очень маленькая. Почти смешная. И, как всё по-настоящему человеческое, совершенно неприлично живучая. — И сейчас делаем, — сказал Барлиман. — Каждый год. Нелли говорит: если она жива, пусть где-нибудь почувствует. Глупости, конечно. Пирог через земли не пахнет. Даже хороший. Хотя у моей жены такой выходит, что иной раз кажется — ещё немного, и до Ривенделла дойдёт. Но всё равно ставит. На окошко. Свечку рядом. Не церковную, обычную. У нас тут с высокими обрядами не очень, зато с упрямством всё в порядке. Он снова посмотрел на Тень, и теперь в его глазах была просьба. Неловкая, простая, слишком большая для случайного разговора с незнакомкой и слишком маленькая для мира, где мёртвые ходили рядом с живыми, а Владыки меняли судьбы народов одним приказом. — Если когда-нибудь встретите, передайте, что мы её ждём. Не зовём назад, нет. Может, ей там лучше. Может, жизнь у неё другая, большая, важная. Не нам судить. Только пусть хоть весточку пошлёт, что живая. Одну строчку. Нелли иногда прям сидит у окошка и тоскует. Смотрит на дорогу, будто девочка сейчас свернёт из-за угла, худая, босая, с этим своим виноватым взглядом, будто её существование кому-то задолжало. Чай, она нам почти как родная была. Тень очень медленно перевела взгляд с кружки на Баттербура. Почти как родная. Слова были простые, без украшения, без попытки сделать их красивыми. Именно поэтому ударили точнее. Не «бедное дитя», не «несчастная девочка», не «жертва тяжёлой судьбы», а почти родная. Так говорят о тех, кому оставляли место за столом, чью тарелку помнили, чью тень продолжали ждать у двери, хотя разумные люди давно посоветовали бы перестать. Разумные люди вообще многое советуют. Обычно с безопасного расстояния и без малейшего риска оказаться полезными. — Я передам, если встречу, — сказала Тень. Баттербур выдохнул и кивнул, будто получил больше, чем имел право просить. — Спасибо. Простите, что пристал с этим. Просто увидел вас… из Мордора, значит. И подумал: а вдруг. Смешно, наверное. — Нет, — ответила Тень. Он не сразу понял. — Что? — Не смешно. Барлиман замолчал, потом улыбнулся ей тихо, благодарно, без прежней суетливости. Не как хозяин гостье. Как человек человеку, хотя второе слово в этой формуле в её случае всегда оставалось спорным пунктом для нервных умов, любящих чистые категории. Он поднялся, поправил передник и уже почти отходя сказал мягче: — Блюдо дня сейчас принесут. И какао вам, может, подогреть? Остыло ведь. Тень посмотрела на кружку. Потом слегка кивнула. — Да. Подогрейте. Баттербур оживился, словно этот маленький бытовой ответ вернул разговор на землю, где он снова умел действовать: еду принести, напиток подогреть, гостя не оставить сидеть с холодной кружкой и тяжёлыми мыслями. Он забрал какао и ушёл к стойке, всё ещё чуть сутулясь под разговором, но уже деловито, с привычной трактирной прочностью. В зале снова шумели. Кто-то спорил о цене овса. Кто-то смеялся слишком громко. Помощник уронил ложку и получил откуда-то из кухни короткое, меткое наставление, явно принадлежащее женщине, которая умела управлять заведением лучше любого короля. Бри продолжал быть Бри. Сонным, упрямым, живым. На редкость жестокое качество для места, где однажды сгорел дом, а девочка исчезла так чисто, что даже костей не осталось. Тень смотрела в сторону окна, за которым темнела улица.

***

Когда Тень ушла, Барлиман Баттербур ещё долго стоял у двери и смотрел ей вслед. Она не оглянулась. Разумеется, не оглянулась. Такие, наверное, вообще не оглядываются, если только за спиной не падает башня. Чёрное платье легло по фигуре тяжёлыми складками, конь переступил копытами, фыркнул, и женщина (нет, уже не девочка, какая там девочка?) поднялась в седло. Баттербур смотрел. И внутри, что греха таить, гордился. Неловко, тихо, почти виновато, но гордился, что в груди что-то распирало, как тесто, забытое у тёплой печи. Статная. Красивая. Жутковатая, конечно, тут уж не соврёшь даже из добрых побуждений. В ней было что-то такое, от чего обычный человек сначала вспоминал о дверных засовах, а уже потом о приличиях. Но всё равно красивая. Он-то переживал. Столько лет переживал, хоть и понимал, что, может, глупо. Думал: если жива, то где? Если Мордор забрал, то зачем? Не обижают ли? Не держат ли в подземельях, не сидит ли она где-нибудь в углу, всё такая же худая, босая, с огромными глазами и виноватым лицом, будто родилась уже с долгом перед всем светом. Люди, конечно, много чего рассказывали о Мордоре. Но он всё равно боялся. Потому что одно дело — слухи о Владыках, войнах и чёрных башнях, а другое — девочка, которая когда-то спала у них за печью, вздрагивала от каждого громкого голоса и просила дать ей подмести пол за кусок пирога. А теперь… Барлиман невольно усмехнулся. Теперь её попробуй обидь. Он даже почти пожалел того несчастного, кому когда-нибудь хватит дурости решить, что эта женщина нуждается в лёгкой добыче, грубом слове или снисходительном похлопывании по плечу. Тот, наверное, проживёт очень короткую, насыщенную и поучительную жизнь, а потом станет примером для остальных, если останется достаточно целым для наглядности. Элизочка выросла. Пусть не обычная. Пусть мордорская. Пусть говорит сухо, смотрит, будто видит все слабые места в конструкции, и улыбается, наверное, только по особым случаям, когда кто-то очень заслужил. Но когда Элизочка была обычная? Она и маленькой-то не помещалась в обычные слова. Баттербур постоял ещё немного, пока всадница в чёрном не свернула за угол и не исчезла за домами. Потом тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу и пробормотал себе под нос: — Ну, Нелли обрадуется.