Техническая поддержка Мордора

Мир вокруг изменился ещё раз, и на этот раз Валар, видимо, решили сэкономить на декораторах. Исчезла кухня, пропали рекламные магнитики, семейный уют, такса на столе и вся эта тщательно подобранная бытовая наживка, от которой у любой нормальной психики должен был начаться слюноотделительный рефлекс по родине. Раздался внутренний щелчок, и всё убрали подчистую, будто мироздание открыло настройки сцены, выбрало пункт «удалить всё, кроме сути» и с мрачным удовольствием нажало подтверждение. Это была не белизна, не тьма и даже не пустота в привычном смысле. Пустота всё-таки имеет достоинство быть хоть чем-то: в неё можно смотреть, о ней можно думать, в крайнем случае, в неё можно драматично падать. Здесь отсутствовали описываемые параметры. Пространство оказалось вычищено до такой стерильности, будто Валар наняли искусство с диагнозом и выдали техническое задание: «оставить только метафизику, остальное списать в расход». Любая попытка восприятия скользила по сверхгладкой поверхности без координат, масштаба и логики. Математически вылизанная нулевая среда, где сознание фиксировало только одно: «я есть», а всё прочее уходило в раздел «неразличимо, но крайне высокомерно». И в этом высокотехнологичном бессмыслие остались они. Асия. Саурон. Валар. Они появились сразу, все разом. Не сходили откуда-то и не входили, потому что в пространстве без верха и низа даже пафос, бедняга, терял опору. Они проявлялись константами, каркасом, первичной формулой бытия. Через мгновение их сущность начала собираться в образы, ради Асии, ради равновесия масштаба, чтобы смертная психика не свернулась в трубочку и не запросила увольнение из реальности. Очертания уплотнились, контуры получили пропорции, жесты, тени выражений. Всё ещё не человеческое, но уже терпимо похожее. Платье, которое не сшили, а задумали. Голоса, в которых вибрировал мир, теперь обретали артикуляцию. Фигуры будто выгравировали из света, ветра, камня, сна, шёпота, молчания и финала. Боги стояли полукругом, потому что центр здесь был единственной архитектурной должностью, и занимали его не они. Они смотрели не глазами, но взгляд ощущался давлением в глубине черепа. На Асию — и прежде всего в ней на смертность, на тело, сшитое из времени, конечности, упрямой плоти и крайне неудачного жизненного маршрута. На неё, ставшую фокусом, переменной, дефектом расчёта, чужеродной нотой, которую нельзя вычеркнуть, не испортив уже прозвучавший такт. И на Саурона.: Майа, Ученик, Тень, имя из древних формул, испорченная строчка в песне Аулэ. Перед ними стояло то, чем он стал сейчас, в этом месте: Тень, вывернутая наизнанку и сшитая обратно без видимого шва, конструкция, которой не положено работать, но она продолжает держаться на собственной воле и, судя по всему, на чистом упрямстве промышленного масштаба. Контроль у него был вбит глубоко, что трещины по краям стали орнаментом. Похоть выжжена до треска. Структура доведена до предельной плотности, словно весь орднунг мира затолкали в один фрагмент и забыли оставить вентиляцию. Это был даже не облик. Ошибка, зацементировавшая себя в форму и подавшая заявку на вечность. И всё равно это был не весь он. Скорее интерфейс: нестабильный, кастомный, собирающийся в реальном времени, с риском критической ошибки при попытке моргнуть. Бета-версия тьмы, которую никто в здравом уме не стал бы выпускать в эксплуатацию. Даже в таком состоянии, когда его суть скреблась по границам реальности, он закрывал Асию собой. Самой возможностью. Пока он здесь, к ней никто не подойдёт. Голос раздался неоткуда. Он не был мужским, женским или звуковым в привычном смысле. Он просто существовал, как гравитация, давление глубины и первая строка в уравнении мироздания. Говорил не один из них. Говорили все, синхронно, и от этого у фразы не осталось шансов звучать частным мнением. — Асия, смертная. Ты отказываешься подчиниться. Ты отвергаешь предложенное возвращение, сопротивляешься пути, предназначенному тебе по балансу. Ты связала себя с тем, кто искажает ткань Арды. Ты не ищешь покоя. Ты нарушаешь равновесие, — пауза стала проверкой, слышит ли она, понимает ли, осознаёт ли масштаб предъявленного протокола. — Ты поступаешь неразумно и неосторожно. Придаёшь значение тому, что следовало отвергнуть. Стоишь на границе и делаешь шаг в бездну, называя это выбором. Но твоё решение влияет на ход мира. Поэтому мы требуем ответа. Саурон не пошевелился, но пространство вокруг него на миг напряглось. Его голос прозвучал негромко, с хрупкой ледяной ясностью, при которой рушатся купола и у строителей возникает желание сменить профессию. — Вы требуете ответа? — произнёс он, и каждое слово резало пустоту, как резец стекло. — Вы, веками наблюдавшие, как гниёт порядок? Вы называете это равновесием? — он чуть наклонился вперёд, медленно, с точностью хищника, уже зафиксировавшего цель, хотя нападение здесь было не главным. Главным было презрение. — Вы называете её неразумной, потому что она не боится вас. Потому что она смертная, но отказалась лечь в схему, — голос стал ниже. — Ваш баланс — ложь, застывшая в позе покоя. Ваш суд — фарс, потому что вы давно перестали понимать, что именно судите. Вы не творцы. Вы надзиратели. Голос Аулэ ударил, как молот по кованому металлу: сухо, глубоко, без лишней вибрации. В нём звучала остановка мысли, и сила держалась на точности: — Майрон, здесь форму вершишь не ты. И рассуждать о балансе тебе рано, пока ты сам остаёшься трещиной в основании, — он не повысил голоса, но слова будто выбивали вмятины прямо в слое реальности. — Посмотри на себя через суть. Ты говоришь о свободе, но даже сейчас держишь её в тисках. Ты не защищаешь. Ты цепляешься за то, что создавалось не для тебя. Асия, до этого стоявшая в молчаливом, вполне адекватном ужасе от происходящего, чуть склонила голову и выдохнула с выражением, с которым обычно берут кувалду после третьего вежливого объяснения: — Да вы издеваетесь, что ли, — сказала она, глядя на полубожественный полукруг как на особенно упрямый совещательный комитет. — Он, значит, цепляется. Вы меня отсюда по всем каналам выпинываете. Но все делают вид, будто спрашивают моё мнение. Может, сразу напишете за меня протокол и разошлёте всем в копию? Сэкономим время, бумагу и остатки приличия. Пространство отразило внимание Варды, будто зеркало поймало свет. Её голос прозвучал тихим звенящим дыханием звезды: — Что ты хочешь, Асия? Не кем стала, не что чувствуешь, а что выбираешь. Без страха. Без привязок. Внутри себя. Аулэ вмешался раньше, чем Асия успела открыть рот. Его голос не возносился и не звенел, он бил молотом в корень горы, негромко, зато фатально: — Выбор теряет чистоту, если выбирающая исказилась следом за ним. Она носит в себе след его смысла. Душа, пришедшая сюда, уже изменилась. Она выросла по его формам. Это отражение, а не свободное решение. Ирмо, чья тень походила на рябь воды в утреннем сне, отозвался мягко. Он не спорил ради спора, а просто ставил истину на своё место, глубоко и спокойно, как тишина до первого творения: — Она должна выбирать сама. Даже искажение не отменяет дара Воли, данного ей, как каждому смертному, от Илуватара, — он обвёл взглядом полукруг Валар ровно, без вызова, но с напоминанием, от которого даже вечные сущности вынуждены были внутренне поправить протокол. — И помните: она из иного мира, созданного не нами. Там иные боги, иные законы. Если мы решим забрать её выбор, они будут правы, когда вернут её обратно по своим законам и без нашего согласия. Асия, конечно, не удержалась. Мысленно она уже видела, как с небес спускается огромная фигура с бородой, в шкурах и с выражением вселенской усталости. Перун, разумеется, не меньше. В одной руке молот, в другой пластиковый пакет из «Пятёрочки», потому что по дороге заскочил за пончиком. Он осматривает сияющий консилиум, не дожидается объяснений и отвешивает Манвэ звонкий молотовый тычок. Без преамбулы. Просто потому что мог. На молоте аккуратно выгравировано: «ЭТО сюда больше не возвращать». Намо заговорил тихо, и в его голосе стоял холод, от которого отступают даже духи: — Если иные боги сочтут справедливым вернуть её в Арду… — взгляд скользнул по кругу и задержался на Ирмо, — тогда возникает другой вопрос. Кто сместил ткань реальности, что она оказалась здесь? Мандос ответил после паузы. Его обычно неизменный голос нёс едва заметный сдвиг, почти дефект в самой неизбежности: — Мы не знаем. Кто. Как. Зачем. Нет причины, пути, следа. Она здесь вне расчёта, — пауза вышла слишком долгой для Вала, и от этого в ней стало неприятно много смысла. — В этом опасность. Мы не вправе вписывать в структуру то, что не поддаётся нашей Песни. Поэтому ей здесь нет места. Варда шагнула вперёд не физически, но свет вокруг неё изменился, став холоднее и прозрачнее, будто звёзды приблизились послушать и заодно внести правки в протокол. Голос не звучал громко, но каждый слог вонзался в реальность точкой на чертеже, откуда начинается линия: — Если она вне Песни и замысла, возможно, она сама является проявлением замысла. В отклонении тоже может быть нота. Если в ней есть ритм, он должен быть услышан, — она чуть склонила голову, глядя уже не на Асию, а сквозь конфигурацию, в которой та стояла. — Тогда её выбор становится не только правом, но и вектором. Мы должны не вести её, а следовать за тем, куда она повернёт. Быть может, её решение — новая строка в Песне, начатая там, где мы не видим начала. Аулэ выпрямился, будто вырос на фоне остальных не светом и не гневом, а тяжестью своей сути: — Замысел? Для Майрона? — имя прозвучало трещиной в плите. — Нелепо! — он перевёл взгляд на Варду. — Вайрэ видела её судьбу. Не здесь. На той стороне, где нас нет. Где её ждали другие линии, другие законы. Она должна была остаться там, стать частью их мира, их системы. Здесь она вне категорий. Варда ответила не сразу. Свет вокруг неё не дрожал, просто существовал, как выдох звезды, угасающей по собственному выбору. Когда она заговорила, голос её прозвучал без давления, и именно поэтому весил больше сказанного до неё: — И тем не менее она здесь. В её судьбе этого не было, в нашей Песне тоже. Не было мостов, касаний, предначертаний, имени Саурона и всполоха прожитой ею жизни, — Варда посмотрела на Асию уже как на узел в реальности. Саурон не повысил голос. В этом не было нужды. Его слова разрезали пространство так же точно, как он когда-то разрезал ткань этой иллюзии: — Судить её выбор и то, как он влияет на Арду, может только Эру. Тот, кто дал ей волю, может спросить, как она ею распорядилась. Если вы решите иначе, за грань выйдете уже вы. — Тебе сейчас лучше молчать, — сказал Аулэ. — Ты всё ещё ведёшь себя как дерзкая заготовка, не понявшая, что вырвалась из печи слишком рано и решила, будто сама знает чертёж, — мир стал тише, чтобы услышать. Его слова легли ровно, как резец на гладкий металл. — Ты всё ещё мой сбой, Саурон. Даже если выточил себя заново. Даже если носишь лицо Властелина. Я всё ещё не решил, оставить тебя экспериментом или закрыть расчёт. — Попробуй. Только не промахнись, — сказал Саурон и шагнул вперёд, словно собирался не атаковать, а просто занять положенное место в уравнении. Пространство дрогнуло, как кожа над рвущимся швом. Где-то вдали вспыхнула линия чистой потенциальной разрушительности. Даже тень Йаванны слегка сместилась, словно кто-то перекосил уровень бытия. Напряжение сгустилось перед раскатом, Валар уже тянулись к собственным величинам: к свету, весу, закону, росту, памяти, финалу. Именно в этот момент Асия, которой всё решительно надоело, приподняла бровь и бросила в хоровой пафос реплику, как гаечный ключ в священный механизм: — Мальчики, мальчики! Вы разбушевались. Саурон, прекрати меряться трещинами. Аулэ, ты старший. Ну хоть внешне! Вот и веди себя как взрослый, а то все никак песочницу поделить не могут... Тишина над судом изменилась, будто Пространство подавилось и попыталось сделать вид, что не напрягалось секунду назад до хруста. Саурон не обернулся, однако уголок губ дрогнул. Аулэ выдохнул лавовыми трещинами: не согласие, зато сдержанность. Йаванна, стоявшая в стороне, улыбнулась, по-человечески, тихо, с усталой теплотой женщин, наблюдающих, как мужчины изображают решение судьбы мира и снова забывают спросить, где лежит здравый смысл. — Так что ты выбрала, дитя? — спросила Йаванна. Асия вздохнула, пожала плечами и глянула на Саурона краем глаза с огромным подозрением, уже прикидывая, сколько раз ей потом ткнут в этот «выбор» в самых разных коннотациях, включая особенно мерзкие романтические. — Климат в Мордоре мерзкий, конечно… — сказала она задумчиво. — Но мне подойдёт. И Федюнчик без меня скукожится от одиночества. Ну и Саурон, само собой, тоже немного аргумент. Майа слегка повернул к ней голову. Глаза сузились, взгляд стал ещё точнее обычного, будто он переоценивал всю систему координат, где позволил себе быть причиной заботы. В едва заметном движении читалось совершенно ясное: «Рыба. Она поставила меня после рыбы». Йаванна заговорила негромко, с глубокой почти материнской болью, видящей в этом странном существе росток, способный изменить даже то, что казалось утраченным. Почва под ним чужая, пепельная, опасная. Но если он прорастёт, изменится не только он. Изменится и тот, кто посмеет к нему прикоснуться. — Душа твоя уйдёт. Не сейчас, но однажды. И встанет перед Тем, кто выше нас. Без спутников и защиты. Только ты одна, с тем, что выбрала. И ответишь за себя: за принятое, за отвергнутое, за то, чему позволила стать частью себя. — Богиня вздохнула. — Потом ты уйдёшь в Забвение, туда, что ждёт смертных, когда Песнь закончится. А он останется. Таким, как есть. До конца времён. Аулэ заговорил следом, сухо, как металл на изломе. В его голосе держалась непреклонная логика Творца, видящего дефект в структуре и уже мысленно оформляющего акт списания: — Ты останешься, и мир искривится. Его искажение усилится через тебя. Он впитает твой выбор и перекует под себя. Ты станешь встроенной, а не свободной. Даже его нежелание не остановит процесса. После этого наступила тишина. В неё, будто капля в сухую землю, вошёл голос Ниэнны. Без укора, просто как дождь — бесконечный и правдивый. — В его голосе звучит хор тысяч погибших: сгоревшие, затоптанные, забытые. Он говорит с тобой, но внутри него звучат они. В основе его порядка лежат крики: покорённых, проданных, убитых. Убийца без числа, действовавший приказами чаще, чем руками. Тот, кто сжигал города, не поворачивая головы. Эти руки, с которых за эоны не смылась кровь, теперь обнимают тебя, — она нахмурилась. — И голос, говорящий тебе звучит почти нежно. Но ты знаешь: этим же голосом он говорил с бездной. Асия чуть не ляпнула, что он, между прочим, ещё и членом в неё тыкался, но сдержалась. Из уважения к моменту, стыд в этой компании давно умер от переработки. Она только выдохнула, передёрнув плечами, словно от затёкшей мышцы, и сказала тихо, без нападок, но с той прямотой, которая у неё всегда стояла за сарказмом как арматура за штукатуркой: — А вам погибшие при затоплении не снятся? Те, кто не пережил уничтожение Белерианда, например? Ну или когда вы решили устроить из Нуменора аквапарк? Те, кто сгорел по вашей необходимости, хотя вины на них было примерно как на Феде дипломатической выдержки, — она не повышала голос и уже не язвила. Просто поставила перед ними зеркало и слегка склонила голову. — Если предъявлять счёт, давайте списком. Начнём с ваших. Саурон едва заметно повёл плечами. В этом движении было что-то почти гордое, ленивое и откровенно язвительное: Да, она выбрала его. Смиритесь. Ниэнна продолжила, и каждое слово звучало как вода, тысячелетиями падающая на камень и превращающая гранит в пыль. Её голос не обвинял. Он знал: — Даже если сейчас ты любишь его, настанет день, когда ты проснёшься, посмотришь на него и не поймёшь, зачем осталась. Асия вздохнула медленно, собираясь с духом для самой утомительной презентации в своей жизни. Провела рукой по лицу, будто стряхивала чужие слова, выпрямилась и сказала: — Если мне когда-нибудь понадобится ваше мнение, я пришлю официальный запрос. С сопроводительным письмом, нотариальным заверением и переводом на три языка, включая квенья, — она не улыбалась, но в голосе ясно слышалось: я всё слышу, и мне уже надоело. — А если однажды забуду, зачем осталась, это будут мои проблемы. Разрешение на разочарование мне не требуется. Можете заранее позлорадствовать, подготовиться морально, размять лицевые мышцы. Хотя, глядя на ваши выражения, там давно всё онемело. Асия подошла ближе к Саурону, её шаг будто отразился в нём. Вокруг снова дрогнуло пространство, словно само оно пыталось уравновеситься под этой смертной, которая говорила с Валар как с бюрократами и пряталась за падшего майа от тех, кто собирался причинить ей добро в особо крупном размере. — Вы так навязчиво хотите меня спасти, вернуть в свой хвалёный баланс, залатать ещё одну дыру в великом полотне. Так займитесь теми, кому действительно нужнее, — она устало прищурилась. — Арвен, например. Она там с Элессаром застряла где-то между жизнью и смертью, в полупрозрачной тоске. Ей ваше вмешательство пригодилось бы сильнее. А меня, простите, уже поздно возвращать. Я, кажется, немного прижилась. Манвэ смотрел на неё, будто сама возможность сказанного не имела ячейки в его конструкции мира. Словно её упрямое «да» пришло без регистрации, печати и небесного разрешения: — Ты… смеешь просить? — в голосе возникла почти божественная пустота, куда проваливались ожидания. Асия фыркнула, сдержала настоящую ухмылку и ответила ровно в своей манере — сухо, с оттенком «а чего ты ждал»: — Типа того, да. И всё. Заявление простое, как гвоздь в стену. Пауза вышла долгой и не торжественной, а неловкой, будто кто-то потерял сценарий, и вся сцена теперь висела на одном полуслове. Варда посмотрела на остальных: на тех, кто считал себя архитекторами, привык решать, как лучше, и почему-то каждый раз удивлялся, когда живое не помещалось в чертёж. Её голос прозвучал спокойно, почти отрешённо: — Она просит за другого. Она нарушает закон причинности. Смертные обычно просят за себя. В самом этом факте будто скрывалось нечто невозможное. Смертная, просящая за другого, выглядела сбоящим элементом в великой симфонии. Йаванна смотрела только на Саурона. В её глазах были сады и руины, жизнь и распад. Она сказала негромко, почти между строк: — Она всегда просит за других. Никто не ответил. Варда чуть склонила голову, будто в её вечном слухе отразилось не слово и даже не смысл, а единственная нота: — Это… — произнесла она и не договорила, возможно не зная, как назвать. Йаванна закрыла глаза и закончила за неё мягко, устало, с любовью, признавать которую почти стыдно перед собственной вечностью: — Да. Она снова открыла глаза и не отвела взгляда от Саурона. Он стоял в тени собственного искажения, и всё же она видела в нём не только ужас, вражду и излом, который он сам давно признал удобной формой существования. Поэтому её голос стал почти человеческим, тёплым, древним и невыносимым. — Есть ещё надежда. Это было не заявление, а допущение. Зерно, случайно упавшее в пепел, может прорасти, если на него хоть раз подует ветер. Варда шагнула вперёд медленно, уже не как богиня, а как женщина, слишком многое видевшая и всё же не утратившая неприятную привычку верить. Свет за её спиной стал мягким, рассеянным, словно после долгой грозы. — Надежда есть всегда. Даже для тебя, Майрон, — и она сделала шаг не к нему, а к Асии. — Мы принимаем выбор. Валар смотрели на Асию каждый по-своему. Манвэ — с холодным раздражением и почти брезгливым удивлением: смертная осмелилась нарушить ход предопределения и не умерла от неловкости. Варда — с любопытством, в котором ещё теплилась надежда. Аулэ — с глухим приговором, адресованным ошибке, которую он уже не верил исправить. Но все они впервые смотрели без прикрытий, иносказаний и теней. Просто и прямо. На смертную, вбросившую в их абсолютную конструкцию вопрос, который нельзя отменить. Саурон ликовал внутри. Глубоко, искрящимся почти алчным восторгом. Асия встала рядом и произнесла вслух то, что он сам никогда бы не сказал. Вбила клин в небо, причём без торжественного молота, одним упрямым голосом и дурной привычкой просить за других в самый неудобный момент. Он повернулся к ней с хищным достоинством, в котором никогда не было ничего человеческого. Короткий взгляд всё же выдал нечто отдалённо похожее на благодарность, тщательно спрятанную под слоями структурной власти. Её руку он взял как должное: как свою. Уже почти сделал шаг, почти отводил её с этим величественным «мы уходим», когда Асия, конечно же, не выдержала: — Так что насчёт Арвен? Арда, будь у неё веки, сейчас бы моргнула. Саурон резко втянул воздух, будто она выдернула скрепку из чертежа, и чуть усилил хватку. Очень тонко, почти дипломатично, если дипломатия когда-нибудь выглядела бы как «уходим немедленно, женщина, пока я не передумал и не испепелил заседание». Манвэ закатил глаза, совершенно по-человечески, как библиотекарь, к которому снова пришли с просьбой распечатать PDF «на три страницы, но без первой и последней». В эту секунду он казался откровенно уставшим председателем совета, которого смертные, бессмертные и особенно вот эта, с человеческими глазами и дерзостью уровня коммунальной катастрофы, довели до края. Он тяжело вздохнул с благородным страданием оперы перед финальным аккордом. Потом он просто махнул рукой. Без повеления. С отчаянным «да-да, всё будет». Саурон дёрнулся, явно собираясь вставить финальную реплику: грозную, красивую, возможно даже с угрозой в адрес небесной инфраструктуры. Но Асия уже потянула его за руку коротко и буднично. — Пошли, Владыка. Пока ты тут драматизировал, Федя, наверное, снова проголодался. А если он сдохнет, лично тебя в аквариум засуну. В полукруге Валар кто-то тихо охнул. От ужаса, зависти или абсурдности ситуации — установить было сложно, экспертиза бы заняла эпоху. Манвэ вяло потёр висок. Варда, кажется, едва улыбнулась. Йаванна чуть кивнула. Аулэ мрачно скрипнул зубами, что в его исполнении прозвучало как дефект материковой плиты. На этом и разошлись. Кто — по измерениям, кто — по выводам, а кто — кормить рыбу.