Связаны

На квартире у Химено тише и спокойнее, чем у него дома: Пауэр не разносит его только что вычищенную и намыленную кухню, Денджи не переворачивает недавно купленный стол, ему не нужно собирать осколки битой посуды. И всё пахнет родными сигаретами Seven Stars: свежее белое бельё, прикроватная тумбочка, настольная лампа, удобная кровать и сама Химено, лениво лезущая к нему на широкую грудь. У неё в доме нет часов, и Аки закидывает свой телефон с сообщениями от этих двоих куда-то подальше, чтобы он не мешал ему глупо пялиться на неё, красивую, нависающую над ним, взрослую и сильную. Ему не нужно время: когда-нибудь, может, рассветёт, а потом, может, смеркнется и опять рассветёт — не исключено, что он встретит следующий восход солнца в той же позе. Ему на секунду хочется замереть и остаться в этом положении навсегда, потому что здесь они оба в безопасности: ему очень не хочется терять её. Он вдыхает её — как сигареты — и жмёт к себе. От неё воняет пивом, и она никогда не чистит зубы перед сном. Он её, кажется, любит. Она старше его на несколько лет, и поэтому он потерял драгоценные несколько месяцев, которые мог бы провести, всё так же целуя её в губы: он всё боялся нарушать субординацию, служба превыше всего. Ему надо убить Огнестрела и сделать ещё что-то очень важное: приглядеть за Денджи, за Пауэр и ещё что-то там — можно вспомнить утром, наверное, раз сейчас не звонят, можно думать только о ней. Они непримиримо разные: Химено ест только зелёные яблоки, и оттого она разъедающая его естество, живая, прыткая, похожая на блестящие после автомойки машины, на час пик в Токио — её всегда много. Она влезает на плоские городские крыши, мочит ноги на каменистых пляжах, ходит голой по своей квартире (выходя на балкон!), напивается в одиночку и кидается в бассейны в одежде — делает то, на что Аки не решится: зелёные яблоки слишком кислые для него — он ест только красные. Химено опытнее него, и поэтому она прижимает его всем своим телом и совершенно не позволяет ему двигаться. Он парализованно лежит под ней, и ему хорошо в обдолбанном и тëплом безвременье: она целует его нежно, еле-еле водя длинным языком по его крепким дëснам. Ему не противно от её зубного налëта: они оба курят, и у этого есть последствия. Её грудь ложится ему прямо на шею. — То-ка не дëргайся. я всë сама! — заявляет она. — Хорошо. Только я подержу, — соглашается аки. Химено в трусах и майке, и она съезжает в них по груди аки, задевая его соски. Её груди вываливаются прямо ему в лицо, по её трусам растекается мокрое пятно — она отчего-то всё равно заводится, хотя ночной секс у них предназначен, наверное, не для оргазмов, а для укрепления и без того прочной связи, которой не должно быть у охотников на демонов, потому что Аки чувствует, что если Химено умрёт, он умрёт вслед за ней. Еë рязное бельё летит ему в лицо, и он рефлекторно чуть не хватает его — Химено стягивает с него боксëры и зачем-то мокро облизывает его член. Аки морщится: он находит секс очень странным, но уже не смущающим, потому что Химено ничего не может смущать. Она родная. С ней всё своё. Она отсасывала ему в туалете ресторана после какой-то очень важной миссии, и он подгребал её под себя в отеле перед безумно ответственным заданием, она приставала к нему после того, как они грохнули демона с целой сотней конечностей и пошло шутила про то, что Аки эта сотня конечностей тоже не помешала бы, он прижимал её к стенке после собрания четвёртого спецотдела в прошлом месяце, а потом кончал ей на лицо, и она хихикала, говорила, что испортила его и нарочито долго вытиралась его белой рубашкой. Конечно, она испортила его, некогда несовершеннолетнего: Аки вообще таким не был. Да, он таким не был: раньше он был тупой машиной для убийств, которая работает и существует на мысли о мести. Аки не помнит ничего с того периода: он как-то заключил контракт, как-то резал демонов направо и налево, как-то мылся, как-то ел, как-то одевался, а потом как-то встретил Химено, она повесилась ему на шею, и вот с того момента всё как будто ожило: она дала ему его первую сигарету, он затянулся, воскрес и стал нефилимом, способным выдержать что угодно и расплатиться за это как угодно. Только если не ей. Только не ей. Как-то раз она невзначай бросила что-то вроде "эй, Аки, давай-ка не умирай", но она же знает, дура, как ему важно, чтобы она сама жила. У него больше никого нет, что взять с его несчастных сожителей — таких же демонов. Аки не может потерять ещё и её, хотя знает, что смерть в их деле на каждом шагу. Им нельзя друг к другу привязываться, потому что это может серьёзно навредить качеству их работы — мясо должно быть по госту, иначе демонам будет невкусно их жрать, у них куча правил, ни одно из которых их достопочтенный четвёртый спецотдел не соблюдает: она его очень даже привязывала — к изголовью своей кровати, когда в очередной раз исцеловывала своими красивыми губами его грудь — дико пьяная, конченно обкуренная. Аки не знает, зачем она лижет его, так сильно выгибая спину — у него всё равно рано или поздно встанет, даже если это произойдёт уже после того, как она сядет на него. Не в первый же раз — хотелось бы верить, что не в последний. Она влезает на него, быстро перекидывает ногу через его сильные бëдра и опускается на его уже вставший член. Это естественно — это как попить воды. У неё очень мокрые волосы и мощный пресс, выработанный в боях против всех видов мерзких тварей с кучей глаз (хоть бы один отдали ей!); она чуть приподнимается и снова опускается, потом снова приподнимается и опускается — домкратом на его теле, и ему так тепло и хорошо в ней, будто он никогда не выходил. Он ощущает её мурашки ладонями, и чувствует, что её кровеносная система сливается с его собственной. Химено берёт его большую кисть, водит своими белыми пальчиками по его запястью и тянет его руку к своей груди. Он чувствует в ней силу, ей нельзя сопротивляться, с ней нельзя спорить, иначе получишь по шапке: старших надо уважать. Какая же она красивая. — Полапай меня, будь нормальным парнем, — слабо улыбается она. Хаякава не протестует: послушно кладёт руки куда велено, сжимает где сказано, но без той же цели: он не Денджи, и ему, если честно, не очень интересна мякоть груди Химено, какой бы прекрасной она ни была — нет, если бы ему не надо было мстить за семью, он бы с радостью за неё умер — просто за ней бьётся кое-что поинтереснее: сердце Химено — настоящее до дикости, человеческое. Пока оно бьëтся, Аки может быть счастлив. Пока оно бьëтся, они могут целоваться и трахаться на этой кровати. Раз-два. Раз-два. В их мире счастье слишком хрупкое даже для обычных людей, а они, в конце концов, четвëртый спецотдел — всё может разрушиться за один визит демона, но пока они рядом, пока что они единое целое: если к ним прямо сейчас ворвётся какая-нибудь тварь, они встретят смерть вместе, и в этом тоже есть что-то хорошее. Химено откидывается назад, нащупывает руками свои брюки, откинутые куда-то вбок, достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает одну. Она выглядит ужасно хорошо и спокойно с этой дурацкой сигареткой во рту: это самое привычное из всех её состояний, и аки просто заворожëнно смотрит на неё, продолжая слушать ритм её сердца. Она даже не вздрагивает, закуривая — всё это для неё слишком обычно. Аки просто смотрит на неё; сигарета тотчас же оказывается у него в руках, и он с наслаждением затягивается. На сигарете остались её слюни, и он слизывает их — да, как Денджи и говорил, это непрямой поцелуй. Это их маленькая традиция — сигарета на двоих в конце секса. Easy revenge! — Не дë-ëргаешься. Такой хороший мальчик, — хвалит Химено. Аки щëлкает языком и нарочно вбивается в неё пару раз — она вскрикивает, потом хихикает от удовольствия, высовывает язык и, тяжело дыша, доводит его до оргазма — он кончает в неё и приобнимает её, не сняв со своего члена. Химено стонет, выжидает около тридцати секунд, а после скатывается по кровати прямо к нему в плечо, чтобы пролежать в этой позе до утра. — Слабак. Не продержался и пяти минут, — Химено пихает его в бок. — Мг, — утробно кивает Хаякава, к этому моменту готовый согласиться абсолютно с чем угодно. Её дыхание понемногу выравнивается, она закидывает на него руку, обнимает его — с ней так спокойно. Она сумасшедшая, совершенно отбитая на голову, потому что приходит на работу нетрезвой, пугает Кобени, предлагает несовершеннолетним выпивку и сигареты и учит неправильным вещам, но он её всё равно /любит/: она своя. Из неё вытекает его сперма — утром надо будет бросить простыню в стирку. Утром — утром Аки сделает ей кофе, накроет им стол, нарежет ей яблоки и позволит ей валяться в кровати до победного — пока они не будут опаздывать на работу. Он не знает, сколько у них есть времени, но эту ночь они точно могут пролежать вместе. Аки надеется хотя бы простынуть в день, когда она умрёт.