Царские забавы

Серые небеса Петербурга, словно свинцовое полотно, только что омыли своей влагой величественный Зимний дворец и его обширные, чинные сады. Каждая листва на деревьях сияла мириадами крошечных бриллиантов, а воздух, пронизанный сыростью и свежестью, пах влажной землей и отдаленной Невой. Сад, обычно столь строгий в своей симметрии, теперь казался окутанным некой призрачной дымкой, в которой каждый мраморный бюст и гранитная скамья приобретали особую, меланхоличную красоту. Но в сердце этого умиротворения царил совсем иной дух. Девчушка, а вернее, уже молодая барышня, в пышном платье цвета утренней зари, расшитом нежными кружевами, скакала по большим, гладким камням, что выстилали дорожку, ведущую к фонтану. Каждый ее прыжок сопровождался веселым шлепком воды и брызгами, разлетающимися по ее юбкам и шелковым туфелькам. Неподалеку, словно тень, семенила пожилая няня, чье лицо, изборожденное морщинами, выражало самую искреннюю панику. — Ваше Высочество! Побойтесь Бога! – восклицала она, прижимая руки к сердцу. – Ну разве можно так? Все же мокрое после дождя! Упадете, ушибетесь, и что тогда? Ах, моя матушка-голубушка, будьте же благоразумны! Позвольте, сударыня, я помогу вам… Ох, уж эти камни! Мариела, казалось, и не слышала ее причитаний. Ее легкий смех, звонкий, как колокольчик, разносился по влажному воздуху. Голубые, как незабудки, глаза светились неподдельным озорством, а русые волосы, выбившиеся из-под аккуратно уложенных локонов, слегка развевались на ветру. Ей было до крайности скучно от придворной чопорности, и этот влажный, свежий сад был для нее оазисом свободы. Взгляд ее голубых глаз, полных искрящейся жизненной силы, вдруг остановился на массивном, старом дубе, что могуче раскинул свои лапы в центре лужайки. Его шершавая кора, усыпанная мхом, манила своей древностью. И вот, стремительным порывом, не дожидаясь ни секунды, Мариела метнулась к дереву. — Мариела! Куда же вы? – завопила няня, словно наткнувшись на невидимую стену. – Только не это! Молю вас, Ваше Высочество! Но было поздно. Ловко подоткнув края своих широких юбок, чтобы не мешали, Мариела, с неожиданной для юной леди проворностью, начала взбираться по стволу. Ее тонкие пальцы цепко хватались за выпуклости коры, а маленькие туфельки, совершенно не предназначенные для подобных занятий, скользили по влажному дереву, но она упорно двигалась вверх. Сердце няни замерло, а затем пустилось вскачь, словно пойманная птица в клетке. Девчушка, на удивление проворная для своего возраста, залезла на большую, крепкую ветку, расположенную довольно высоко. Она с удовольствием свесила ножки, которые в шелковых чулках выглядели совсем беззащитными, и, уютно устроившись, корчила рожицы своей няне, что стояла внизу, заламывая руки. Русые кудри, выбившиеся из-под лент, почти что цеплялись за шершавые ветки, а ее озорные, словно два светлячка, глаза мерцали в пробивающемся сквозь облака солнечном луче. — Ваше Высочество, ну сойдите же немедля! – взмолилась няня, почти плача. – Что вы себе позволяете? Право слово, что вы за дитя! Вам уже восемнадцать лет от роду, а вы все веселитесь, словно малая девчушка! Подумайте о приличиях! Что скажут люди? А главное, что скажет Государь? Мариела же, сидя на ветке, расхохоталась. Ее смех был чистым, беззаботным, словно ручеек в лесу. — Государь? – фыркнула она, слегка наклонив голову набок. – Какое мне дело до Его Императорского Величества, когда здесь такое дивное приключение? Разве не прекрасно дышать полной грудью, чувствовать ветер и видеть, как мир расстилается под тобой? И мне вовсе не восемнадцать лет, я – веселая птичка, что хочет летать, а не сидеть в золотой клетке! Неужто вы этого не понимаете, моя дорогая Агриппина Ефимовна? Няня, Агриппина Ефимовна, застонала. — Ох, Ваше Высочество, неужели вы так и не научитесь быть серьезной? Государь… Государь Николай Павлович будет в ярости! Он ведь такой человек, строгий к правилам, к порядку! Ему это будет крайне неугодно, поверьте мне! Неужели вы желаете его гнева? Вы ведь… вы ведь его супруга, а ведете себя как ребенок! Мариела лишь прыснула в ответ, махнув рукой. — Его гнев? Ну и пусть! Мне ли до его мнений, когда здесь такое дивное приключение! Не успела няня и слова молвить в ответ, как на лужайку, ступая размеренно и властно, вышел мужчина в строгом мундире, расшитом золотом – фигура, от которой даже воздух вокруг, казалось, становился плотнее. Его широкие плечи и царственная осанка не оставляли сомнений: это был Государь, Император Николай Павлович. Лицо его, всегда выражавшее незыблемую волю и величие, сейчас было непроницаемым, но взгляд, казалось, охватывал весь сад, замечая каждую мелочь. Няня, вздрогнув, мгновенно узнала в вошедшем императора Николая Первого. Ее лицо побледнело, и она засуетилась, пытаясь прикрыть собой Мариелу, хотя это было бесполезно. — Ох, Государь! Ваше Императорское Величество! Простите великодушно! Это все… Ее Высочество лишь… лишь… осматривала природу, право слово! Она… она сейчас же слезет, немедленно! Николай Павлович поднял руку, останавливая поток сбивчивых оправданий, даже не взглянув на няню. Взгляд его, обычно строгий и проницательный, теперь был направлен прямо на старый дуб, на котором, словно диковинная райская птица, устроилась Мариела. Он подошел к дереву, его тяжелые сапоги бесшумно ступали по влажной траве, и остановился прямо у ствола, возвышаясь над Агриппиной Ефимовной, которая, казалось, съежилась до размеров крошечной точки. Мариела, уловив внезапное затишье и ощутив на себе этот властный взгляд, наконец прекратила корчить рожицы и рассмеялась. Ее голубые глаза, уже не столь озорные, но полные нового, жгучего любопытства, встретились с его взглядом, когда она, слегка наклонив голову, рассматривала его сверху вниз, ожидая, что же произойдет дальше. Тишина повисла в воздухе, прерываемая лишь шелестом мокрых листьев и далеким криребком птицы. Тишина, что воцарилась после появления Государя, была столь плотной, что казалось, сам воздух в саду замер в ожидании. Лишь редкие капли, срываясь с влажных листьев, нарушали это безмолвие. Император Николай Павлович, чей взгляд был прикован к юной Императрице, стоявшей так высоко на ветке, вдруг позволил себе нечто совершенно неожиданное. Уголки его строгих губ дрогнули, и по ним скользнула легкая, едва заметная улыбка – мимолетная тень нежности, что редко являлась миру. — И чем же, позвольте узнать, Ваше Высочество, вы здесь изволите заниматься? – Голос его, обычно повелительный, прозвучал неожиданно мягко, хоть и с оттенком скрытого веселья. – Сей подвиг, смею заметить, не совсем обычен для супруги Императора Всероссийского. Неужто вы решили, что царствование с высоты древесных ветвей покажется вам более занимательным, нежели из дворцовых палат? Мариела, удивленная этой непривычной ноткой в его голосе, не сдержала звонкого смеха. Он раскатился по саду, словно ожерелье хрустальных бусин, рассыпавшихся по мокрому мху. — О, Государь мой! – с лукавой усмешкой ответила она, чуть запрокинув голову, так что русые локоны, освободившиеся из-под лент, рассыпались по плечам. – Я лишь оглядываю окрестности! Вы же знаете, как прекрасны виды Петербурга после дождя. Воздух так чист, Нева блестит серебром, а Зимний дворец кажется еще величественнее, когда смотришь на него с такой высоты. Да и мир отсюда выглядит совсем иначе, не правда ли? Меньше суеты, больше простора для мечтаний! Николай Павлович поднял одну бровь, и тень улыбки углубилась. — Мечтаний, говорите? – задумчиво произнес он, делая шаг ближе к стволу. – Весьма похвальное занятие. Но, милостивая государыня, не полагаете ли вы, что для подобных философских изысканий было бы уместнее избрать место чуть менее… экстравагантное? Иными словами, не соблаговолите ли вы, мое сокровище, спуститься на твердую землю? Право слово, боюсь, что ваши шелковые туфельки не выдержат столь героического испытания. Мариела, наслаждаясь моментом и собственной дерзостью, покачала головой, отчего кудри вновь разметались по плечам. — О нет, Государь! – с наигранной печалью воскликнула она. – Здесь так дивно, так просторно! Ветер ласкает лицо, и птицы поют мне свои тайны. Мне совершенно не хочется возвращаться в этот мир, где столько правил и условностей. Здесь я чувствую себя свободной, словно дикая птица. Неужто вы желаете лишить меня этой недолгой радости? Мне здесь так хорошо, что, признаться, я нисколько не жажду возвращаться вниз. На несколько долгих, тягучих секунд воцарилась тишина. Лишь отдаленный шум города и шелест влажных листьев нарушали ее. Агриппина Ефимовна, притихшая донельзя, словно старая мышь, вжалась в кусты, боясь пошевельнуться. Николай Павлович молчал, его взгляд, обычно такой проницательный, стал совершенно непроницаемым. Мариела, ощущая этот взгляд, внезапно почувствовала легкую дрожь, пробежавшую по ее телу. Она не знала, что ожидать. Гнева? Смеха? Равнодушия? И вдруг, совершенно неожиданно, Император, словно молнией метнувшись, протянул руку. Его сильные пальцы, быстрые, как удар кнута, крепко обхватили ее изящную щиколотку, что небрежно свешивалась с ветки. Это было так резко, так стремительно, что Мариела даже не успела издать вздоха удивления. — Ах! – только и успела выдохнуть она, когда Николай, с неожиданной для такой величественной особы силой, легко, но решительно потянул ее вниз. Мгновение – и мир перевернулся. Мариела ахнула, затем из ее груди вырвался пронзительный вскрик, полный испуга и удивления. Она летела вниз, платье взметнулось вверх, словно невесомое облако, русые волосы развевались вокруг лица, а голубые глаза расширились от шока. Она ожидала удара о землю, болезненного падения, но вместо этого, в следующее же мгновение, оказалась в крепких, надежных объятиях. Она упала прямо в нежные, но сильные объятия Николая. Он поймал ее так ловко, так уверенно, что она даже не успела почувствовать толчка. Его руки, мощные и властные, обхватили ее тонкую талию, прижимая к широкой груди. Запах его мундира – суровый аромат сукна, кожи и легкого запаха табака – окутал ее. Она почувствовала биение его сердца под рукой и внезапное тепло, что разлилось по всему ее телу. Прежде чем она успела прийти в себя, ощутить землю под ногами или хотя бы осознать, что произошло, он слегка наклонился. Его губы, мягкие и теплые, легли на ее лоб, оставляя нежный, почти отеческий поцелуй. Это был поцелуй, полный нежности, облегчения и какой-то удивительной, скрытой ласки, что заставил ее сердце замереть, а затем пуститься вскачь. Мариела, столь смелая и дерзкая мгновение назад, мгновенно вспыхнула. Краска стыдливого румянца залила ее щеки, разливаясь по шее и даже по кончикам ушей. Ее глаза, до этого полные озорства, вдруг потупились, а губы слегка дрогнули. Она чувствовала себя неловко, застигнутой врасплох этой неожиданной, интимной лаской. Ее тело, словно под гипнозом, оставалось в его объятиях, но сознание уже приказывало отпрянуть, разорвать эту близость, что была столь непривычна и столь… смущающа. Она хотела отпрянуть, но его объятия были слишком крепки, а ее собственное тело словно окаменело от внезапно нахлынувших чувств. Агриппина Ефимовна, ставшая свидетельницей столь непривычной для двора, а тем более для августейших особ, сцены, замерла лишь на краткое мгновение. Ее глаза, в которых еще мгновение назад читался страх, теперь округлились от удивления и смущения. Но многолетний опыт придворной жизни, неписаные правила этикета и, быть может, некая интуитивная деликатность, подсказали ей верное решение. Словно старый, посеревший призрак, она молниеносно повернулась спиной, опустив голову, и, не оглядываясь, поспешно, но с достоинством, ретировалась прочь, растворяясь среди кустов сирени и вековых лип. Ее крошечная фигурка исчезла так же внезапно, как и появилась, оставляя Государя и Императрицу наедине посреди влажного, дышащего свежестью сада. Николай Павлович, крепко держа Мариелу в своих объятиях, словно невесомую ношу, не смог сдержать глубокого, раскатистого смеха. Он звучал не так, как его привычный, властный хохот, что сотрясал бальные залы; это был смех истинного веселья, проникнутый удивительной нежностью. Он смотрел на покрасневшее от смущения лицо своей юной супруги, и его глаза светились искренним удовольствием. — Ах, Мариела! – произнес он, и в голосе его играли бархатные нотки. – Вы, признаться, совершенно изумительное создание! Столь строптивая, сколь и прелестная! Вы подобны дикому цветку, что расцвел посреди строгих, чинных клумб. Мое почтение вашей грации и смелости, Ваше Высочество. Вы умудрились за несколько мгновений произвести больше шума и вызвать больше удивления, нежели весь дипломатический корпус за неделю! И позвольте заметить, сие зрелище – ваша дерзость на древесной ветви – было воистину незабываемым. Что же теперь скажет двор? Думаю, будут обсуждать это не одну неделю! Мариела, чьи щеки горели ярче утренней зари, а сердце колотилось, словно пойманный в западню птенец, почувствовала, как смущение захлестывает ее с головой. Его слова, его взгляд, близость его сильного тела – все это заставляло ее терять самообладание. Она прикрыла лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться от его проницательных глаз и игривых слов. — Государь! – прошептала она, и голос ее был едва слышен, совсем не похожий на тот, что только что дерзко отвечал с ветки. – Ох, прекратите! Прошу вас, Государь, не извольте меня так смущать! Это… это несправедливо! Вы поймали меня врасплох, и… и вы ведете себя… совершенно непозволительно! Ее голос дрогнул, и сквозь сомкнутые пальцы она попыталась бросить на него укоризненный взгляд. — Что подумает Агриппина Ефимовна? Что подумает… что подумает весь свет? Вы же… вы же Император! Николай Павлович, не сдерживая улыбки, лишь покачал головой. — Агриппина Ефимовна, моя дорогая, уже давно растворилась в недрах сада, дабы не тревожить наш… наш необыкновенный диалог. А что касается света… позвольте, я сам решу, что ему думать. Сегодня я не столько Император, сколько… муж, что застал свою жену за весьма неординарным занятием. А что касается моего поведения, милостивая государыня, вы же сами не желали спускаться. Пришлось применить… крайние меры, не правда ли? И не дожидаясь ответа, он, все так же легко, словно она была не тяжелее перышка, повернулся и понес Мариелу к дворцу. Петербургское небо, все еще серое, но уже начинающее проясняться, отражалось в мокрых дорожках сада. Величественные фасады Зимнего дворца, мрачные и торжественные, казались еще более монументальными, когда к ним приближалась эта необычная пара. Его шаги были размеренны и уверенны, неся ее мимо мраморных статуй, что словно древние боги взирали на них с бесстрастным спокойствием. Влажный воздух, пронизанный запахом мокрой листвы и легким ароматом гранита, обволакивал их. Мариела, все еще в смущении, но уже не так сильно сопротивляющаяся, ощущала себя маленькой и защищенной в его сильных руках. Ее голова покоилась на его плече, и она могла слышать его ровное дыхание, чувствовать мощь его движения. Она знала, что вернулась в привычный мир правил и церемоний, но этот недолгий полет, этот смех и его крепкие объятия оставили в ее душе странный, теплый след – обещание того, что даже в золотой клетке иногда можно найти свободу и радость, особенно когда ее предлагает сам Государь. Они исчезли в тени дворцовых арок, оставляя за собой лишь влажные следы на камнях и легкий шелест уходящего дня.