Око Хатхор

      Быть фараоном — значит уметь договариваться, знать все политические нюансы от торговли до расширения территорий и говорить так, чтобы люди сами тянулись к тебе.

А ещё — быть мужчиной.

      Но во всех правилах есть недочёты. Слабости, которые можно использовать во своё благо.       Именно нахождение этих самых слабостей и их непосредственная эксплуатация сделали Хатшепсу́т, — женщину — фараоном. Ибо происходя из семьи фараона которая ещё разрешала последствия войны, ей посчастливилось стать обладательницей образования, что, в ку́пе с фактом того что изначальный фараон Та-Кемет был ещё младенцем, помогло Хатшепсут забраться на вершину.

***

      Она стояла на возвышении во внутреннем дворе дворца, — где собрались вельможи, сановники, придворные писцы и жрецы, — одета Хатшепсут была в традиционный белый шенде с накладной бородкой, пока на голове красовался немес, а в руках были посох и хекет. — Народ Та-Кемета ослаб после войны, – голос её звучал твёрдо и уверенно, осознавая отсутствие выгоды в своём нынешнем положении. — Хранилища опустели, торговые пути разрушены, некоторые обители превращены в обломки.       Жрецы переглянулись, удивившись отсутствию восхваления божьего, услышав вместо этого беспокойство о материальных благах и народе. — Мы возродим наш город, восстановим корабли, пойдём на юг и принесём с берегов Пунта благовония, золото и дерево что не растёт в наших землях. Мы наполним храмы дарами, но для этого мне нужна вся полнота власти. – Хатшепсут окинула всех присутствующих своим томным взглядом. — Не регента и не жены фараона, а самого Го́ра.       Она сделала паузу, ожидая ответа. Кто-то выдохнул — непозволительно громко, кто-то склонил голову скрестив руки на груди, обдумывая своё решение.       Пока один из верховных жрецов, — Хапусенеб, — не решил нарушить словесную тишину. — Да будет так, – кивнул он едва заметно в знак одобрения. — Да будет фараон Хатшепсут признан сыном Ра.       Она кивнула в ответ, на губах её была тень невидимой улыбки. Одобрение одного из верховных жрецов означало новую главу правления для Хатшепсут, теперь уже не по воле несуществующих для неё богов, а её самой.       В это время, где-то в толпе, среди жрецов и жриц, одна пара глаз смотрела на новую правительницу иначе. С неподдельным интересом и восхищением.

Амонмирет.

      И пусть её имя на языке Та-Кемет значит "Возлюбленная Амона" — она ею не является, ибо взгляд девушки всегда направлен на женственную фигуру в мужских одеяниях, что сейчас стояла на возвышенности.

И Амонмирет, по какой-то причине, не могла от неё оторваться.

***

      Ночь опустилась на Фивы быстро, дворец стих — остались лишь шорохи ткани, шелест папирусов и редкие шаги стражи за гранитными колоннами.       Внутренние покои фараона были освещены слабым светом масляной лампы, отбрасывая неровные тени на стены. Хатшепсут сидела за низким столом, перед ней — аккуратно разложенные свитки, карты, послания из Нубии и дельты. Поодаль от неё — три доверенных лица, советники, единственные кому было позволено говорить с императрицей без церемоний.       Намарис, чиновник с голосом, сухим как песок и опытом с реку Нил. Тхему, военный из Мемфиса, и Нефру, давняя союзница из храма Амона, что застала Хатшепсут ещё до трона, — жрицей. — Меджаи на юге говорят, что в Нубии неспокойно – проговорил Тхему указывая на карту. — Слишком долго там не видно знаков власти. Они забывают, кто повелевает рекой. — Мы напомним. – голос Хатшепсут звучал расчётливо и холодно, она не отрывала взгляда от свитка с торговыми маршрутами. — Мирным путём. Отправим туда жрецов, с дарами от имени Амона, не армию. — Несу-бити, вы думаете, этого хватит? – вопросил Тхему, хмурясь. — Если не хватит, у нас будет повод применить силу. Законно. – ответила Хатшепсут, поднимая на него глаза. — Но прежде я предпочту купить уважение, а не пролить кровь, ибо насилие ничего не строит. — А вельможи? – вмешался Намарис. — Они не хотят ждать прибылей, их недовольство только растёт. За вашей спиной вас до сих пор зовут "царицей" а не фараоном. — Мне не важно как меня зовут за спиной. – сухо сказала женщина. — Главное, чтобы золото шло в хранилище, амбары наполнялись зерном и храмы не пустели. Народ не верит словам — он верит полным животам и безмолвным богам.       В помещении повисла короткая пауза, Нефру внимательно посмотрела на неё, мягко вздыхая. — Амон доволен тем, что вы делаете от его имени?       Взгляд Хатшепсут перенёсся со свитков на танцующую тень от масляной лампы, в нём читалась усталость, тщательно спрятанная за маской хладнокровия. — Боги немы, но страна говорит, и её я слушаю.       Она встала, потерев переносицу, сняла тяжёлый немес и слегка потянулась. Ночной ветер колыхал рулонную штору у окна, и в этот момент Хатшепсут выглядела почти обычной женщиной — молодой, вымотанной, на грани рассудка. Но только на миг, ибо знала что ожидает её впереди. — Завтра я иду в Луксор, показать себя, показать силу. Народ должен знать и видеть, кто ведёт их вперёд. Пусть даже в этом теле.       Советники поклонились и удалились из покоев фараона.       Хатшепсут подошла к нише, где стояла маленькая статуэтка женщины с короной и крыльями, Исет, — мать и покровительница.       Она посмотрела прямо на неё и тяжело вздохнула, и звучало это громче всех слов.       За стенами дворца уже спали, но где-то в Луксоре, в храме Амона, уже готовились к визиту. И лишь одна жрица не могла сомкнуть глаз, думая вовсе не о боге.